Горизонт событий

Они не дают Джисону забыть о произошедшем на Арене. В тот страшный день он просыпается на больничной койке в окружении металлических машин, издающих мерные звуки — наверно, именно они и поддерживают в нём жизнь. Первое, что Джисон видит, когда открывает глаза — это лицо Чана. Привычная лёгкая улыбка и глубокие мешки под глазами — с их последней встречи ментор почти не изменился, хотя, кажется, прошла целая жизнь. — Ты в безопасности, — выдыхает Чан, — всё в порядке. Джисон хочет ответить ему, что-то спросить или сказать, но не может подобрать слов. Он чувствует подступающие к горлу слёзы, но не может дать им волю — не хватает сил. Чан осторожно тянется к его ладони и сжимает её в своей, не произнося ни слова. Обессиленный, Джисон засыпает вновь. Когда он просыпается во второй раз, Чана рядом уже нет. Вместо него на стуле возле своей кровати Джисон видит выглаженный костюм и пару начищенных до блеска ботинок. Врачи проводят тщательную проверку его организма, пока Чан мягко, но уверенно рассказывает Джисону о том, что его ждёт. Тот слушает ментора вполуха — почему-то сосредоточиться на его словах полностью не удаётся, — но основное всё же улавливает. Его оденут в красивый костюм, дадут в руки карточку с заранее подготовленной речью и выпустят на сцену — раздавать тщательно выверенные улыбки направо и налево. Сначала в Капитолии, а затем ещё двенадцать раз — по одному в каждом из дистриктов Панема, — и только после этого оставят в покое. Чан спрашивает у Джисона, всё ли ему понятно, и тот кивает в ответ. Хан делает это не совсем искренне, скорее для того, чтобы его наконец оставили одного, и Чан, кажется, понимает это. Он даёт докторам отмашку, чтобы те поскорее заканчивали — всесильные машины Капитолия не могли дать осечку, и Джисон уверен, что сейчас он здоровее, чем когда-либо. Когда врачи наконец оставляют его наедине со скромным, но изящным костюмом и блестящими чёрными ботинками, Джисон медлит, прежде чем прикоснуться к ним. Он сидит на краю больничной койки — в одной тонкой накидке, со сгорбленной костлявой спиной и змеистым шрамом на боку — и смотрит. Его ноги едва достают до пола, но Джисон и не горит желанием спускаться вниз. Его сознание замутнено, но Хан всё равно понимает — стоит его ступням коснуться безжизненно холодного кафеля, как жизнь вокруг него завертится бешеной каруселью. Джисон не готов к этому. Он не уверен, что когда-либо будет, но уж точно не сейчас. Джисон касается ткани костюма тонкими, бледными пальцами — непривычно чистыми, без единого шрама и пореза, словно те никогда не знали жестокости Арены, — и это оказывается сильнее него. Через несколько минут входная дверь распахивается, и в палату вбегает Чан. Первое, что мужчина видит — скомканный, отброшенный в угол комнаты костюм и валяющуюся возле него пару ботинок. После — сидящего на больничной койке Джисона, который сжимает между пальцев белоснежную простынь и пронзает пустоту расширенными глазами. — Они ведь, — слова жгут горло, но Джисон не может позволить боли остановить его, — ничего не понимают. Что Арена настоящая, и на ней умерли настоящие люди. Так много людей… как они могут с этим жить? — Не знаю, — выдыхает Чан. Он застывает в проходе, не делая ни шага вперёд. Небольшая коробочка, висящая возле кровати Джисона, издаёт короткий металлический звук. Краем глаза парень замечает, как жидкость в капельнице, подающая в его организм лекарства и необходимые для жизнеобеспечения элементы, становится мутнее. — Но тебе нужно научиться. Не жить так, как они, но хотя бы притвориться. Убедительно — настолько, насколько сможешь. Иначе они никогда не оставят тебя в покое. Джисон отрешённо кивает. Веки слипаются, и голова тяжелеет, поэтому её приходится уложить на подушку. Он держит глаза открытыми так долго, как может, следя за передвижениями Чана по комнате — тот поднимает с пола костюм, аккуратно перекидывает его через предплечье ткань и ловко подхватывает пару ботинок. После ментор кладёт их туда же, где они лежали до этого, и вполголоса сетует на то, что Чанбин будет ворчать. Хан не улавливает смысл его слов, но имя Чанбина заставляет его сердце гулко колыхнуться в груди, словно по старой памяти. Вскоре Джисон закрывает глаза и проваливается в сон. Парень надеется найти в нём умиротворение и, возможно, увидеть тех, с кем иначе ему больше не встретиться. Однако тот дарит ему лишь темноту, склизкую и холодную, в которой Джисон чувствует себя безмерно одиноким. Когда он вновь открывает глаза, ощущение холода и одиночества не проходит. Оно отпечатывается на его сердце уродливым пятном, и что бы Джисон ни делал, избавиться от него не получается. Перед выступлением в Капитолии Чан учит его улыбаться заново, и Джисону кажется, что он больше никогда не сможет сделать это искренне. / Сценарий всегда один — открытая дверь, четыре шага до центра сцены с микрофоном, пара минут лжи и мягкая улыбка напоследок. Перед выходом стилистка из Капитолия старательно закрашивает синяки под его глазами и добавляет коже лица здоровый румянец. Парикмахерша покрывает волосы лаком до тех пор, пока не убеждается, что причёске не нанесёт вред даже самый страшный природный катаклизм. Чанбин изо дня в день приносит ему новый костюм и пару ботинок, но, кажется, его основная функция — придирчиво оглядывать Джисона с ног до головы и при необходимости указывать девушкам на детали, которые им стоит поправить. Всё до странного похоже на то, что происходило с ним до Голодных Игр, но с одной лишь разницей — они не произносят в присутствии Джисона ни единого слова. Девушки, прежде носившие яркие платья и броские украшения, теперь одеваются в костюмы чёрных и серых оттенков. Во время работы они обмениваются лишь короткими взглядами и выразительными жестами — подобно Чанбину, который больше не распахивает дверь так смело и громко, как в Капитолии. Джисону кажется, что все (кроме, разве что, Чана) ходят вокруг него на цыпочках, боясь спровоцировать… что бы они не боялись спровоцировать. Он хочет сказать им, что это ещё хуже, чем если бы они как раньше наполняли его жизнь ничего не значащим шумом, в котором он мог бы спрятаться. Но Джисон не делает этого, ведь обратное не заставит его чувствовать себя лучше. А если нет, то какой в этом смысл? Изо дня в день Джисон выходит на каменные подмостки, всегда бесчувственно холодные и непоколебимые под его слабыми шагами, и читает с аккуратных карточек речи, написанные для него кем-то другим. Он никогда не видел человека, ответственного за их сочинение, но всегда чувствует к нему смазанную благодарность. Эти слова не стыдно произносить, они милосердны и чутки — Джисон уверен, что они проникают в сердце каждому жителю дистрикта, что их слышит. Но, несмотря ни на что, эти слова всё равно остаются ложью. Джисон не чувствует ничего из того, о чём он говорит. Он говорит о несгибаемой силе погибших трибутов — тех, кого знал лично и чьи лица увидел на куполе Арены в первый и последний раз. Затем отрывисто произносит слова благодарности их родителям, не смея поднять на них взгляд. Заканчивает — совсем кратко — чем-то о величии Панема, «государство на века, спасибо, что позволили победить в вашем аукционе невиданной щедрости». Чан научил его закусывать язык прежде, чем с него сорвётся что-то неподобающее, поэтому Джисон отпускает финальную улыбку и под конвоем миротворцев скрывается за дверьми, заменяющими ему занавес. Представление заканчивается, и он наконец может расслабиться. Как правило, его силы на этом иссякают, поэтому он позволяет Чану довести себя обратно до поезда, нередко — даже до двери собственной комнаты. Иногда после этого Джисон просит оставить его в покое и выходит наружу лишь тогда, когда на мир опускается ночь. Он следит за тем, как свет за окном медленно затухает, не в силах закрыть глаза, и только потом выходит из номера, чтобы неторопливо поужинать и забрать с кухонного стола новую карточку. Порой Джисон просит Чана остаться с ним — когда чувствует, что растущие тени вселяют в него тревогу, и боится оставаться наедине с собой. Чан никогда не задаёт лишних вопросов. Он терпимо относится ко всем странностям Хана, если те не касаются его публичных выходов. Чан всегда открыт к разговору, если Джисон этого захочет — однако чаще всего Джисон не хочет ничего, и к этому ментор тоже относится совершенно спокойно. Мир трещит по швам, и Хан отчаянно цепляется за Чана в надежде, что в эпицентре бури тот поможет устоять ему на ногах. Его спокойная улыбка и молчаливое присутствие раз за разом вытягивают его из омута, и Джисон искренне благодарен ему за это. Однако эта признательность отличается от того, что он чувствовал к Чжи А и Минхо. Чан — это мерцающий вдалеке маяк, к которому Джисон раз за разом пробирается сквозь бушующие волны и густой туман. А Чжи А и Минхо в этой аллегории были скорее парой бедолаг, что стояли рядом с ним на хлипкой палубе и под безжалостными порывами ветра старались удержать штурвал на месте. Что-то вроде: «смотри, пока всё не очень хорошо, но мы в этом вместе и обязательно найдём выход». Возможно, их присутствие рядом помогло бы Джисону выбраться из этого состояния вместо того, чтобы просто беспрестанно удерживать себя на плаву. Но Хан не даёт себе задуматься об этом — ведь это тоже не заставит его чувствовать себя лучше. Почти за две недели их поезд пересекает весь Панем — начиная от вокзала Капитолия и заканчивая платформой двенадцатого дистрикта. Его встречает знакомое серое небо, серые люди и серые дороги, но Джисоном, изменившимся до неузнаваемости, они воспринимаются совсем иначе. Его жизнь никогда не будет прежней, но каждый поворот, дом и камень, лежащий возле дороги, будет напоминать ему о прошлом — о себе, которого он навсегда потерял. И ему придётся смириться с этим. Это первый раз, когда Джисон, стоя на сцене, обращает взгляд в толпу. Платформа, где должны стоять родители Минхо, пуста, и это заставляет его сердце испуганно забиться впервые за долгое время. Что с ними стало? Где они сейчас? Он не смог защитить их сына и никогда не простит себе, если упустит возможность помочь им самим. Джисон сжимает в пальцах ламинированную карточку и переводит взгляд на соседнюю платформу. Оттуда на Хана заплаканными глазами смотрят его родители, словно на десяток лет постаревшие за время их разлуки. Джисон опускает глаза с их бледных лиц на сцепленные руки — те словно не могут поверить, что видят своего сына прямо перед собой, живого — и давит-давит-давит в себе желание оказаться между ними. Он отпускает последнюю улыбку со сцены и преодолевает четыре шага до двери. Дёргает ручку на себя и проходит ещё пару шагов вперёд, позволяя спасительной темноте скрыть его от внимательных взглядов. Там его всегда ждёт Чан — маяк, разгоняющий туман всполохами цвета надежды, — чтобы просто быть, и это значит для Джисона всё. — Мы дома, — ментор улыбается и коротко сжимает его плечо в подбадривающем жесте. Джисон согласно кивает — он отучился говорить, если его ответ не играет большой роли в разговоре, и Чан к этому приспособился. — Идём, родители уже ждут тебя. Деревня Победителей — шесть домов, стоящих в две линии друг напротив друга на опушке дистрикта и окружённых высоким кованым забором, где имеют право жить только выходцы Голодных Игр — выглядит именно так, как Джисон и ожидал. Тихое, неухоженное место, в котором им с родителями придётся строить жизнь заново. Дом, к которому подводит его Чан, выглядит обжитым. На специально выделенной территории высажены аккуратные ряды лекарственных трав, а из приоткрытых окон доносится тихий звон тарелок и запах приправ. Глаза Джисона жжёт от того, как сильно ему хочется заплакать в эту секунду, но он давит непрошенные слёзы. Чан легко открывает перед парнем входную дверь, и ему ничего не остаётся, кроме как сделать шаг вперёд. Запах домашней еды вмиг окружает его с ног до головы, и впервые за долгое время Джисон чувствует себя действительно голодным. По наитию он движется вперёд, в сторону двери, из проёма которой в коридор проникает тёплый оранжевый свет. По мере того, как Джисон приближается к ней, он улавливает всё больше звуков — голоса отца и матери парень узнаёт сразу, но на них накладываются ещё два незнакомых, женщины и мужчины, и один детский, совсем смутно знакомый. Джисон хмурится, но, не давая себе усомниться, дёргает дверную ручку на себя. Картина по другую сторону двери оказывается почти идеалистической — она вполне могла бы явиться Джисону в счастливом сне особо тяжёлой ночью на Арене. Его мама в старом, запачканном мукой фартучке бодро нарезает хлеб, склонив голову над деревянной столешницей. Сидящая рядом с ней женщина с иссиня-чёрной косой без устали стругает овощи и сваливает их в глубокую деревянную плошку. Его отец, зажав в ладони ручку кастрюли, ведёт увлечённую беседу с незнакомым мужчиной, стоящим за спиной у двух женщин и прижимающим к себе маленькую девочку одной рукой. Когда Джисон толкает дверь от себя, разговоры вмиг затихают. На него обращаются испуганные взгляды всех присутствующих — он видит в их глазах страх, но тот быстро сменяется облегчением. Его мама подлетает к нему первой, торопливо вытирая руки о полотенце и убирая растрёпанные волосы за уши. Джисон пропускает момент, когда оказывается в её объятиях. — Мама, — единственное, что он успевает сказать, прежде чем в горле начинает першить. В прядях женщины виднеется пара седых волос, но от её домашнего платья по-прежнему пахнет розмарином и лавровым листом. Краем сознания Джисон улавливает, что объятия становятся крепче и теплее, и едва дыша добавляет: — папа. — Сони, — Джисон даже не надеялся снова услышать голос мамы, и он наконец-то может дышать. Несколько секунд спустя Хан приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на застывших на своих местах гостей. Лицо женщины, которая сидит за столом, перекинув косу через плечо, серьёзное и сосредоточенное, а её серые льдистые глаза непрерывно следят за каждым их движением. Стоящий возле плиты мужчина одной рукой помешивает что-то в кастрюле деревянной ложкой, словно не замечает разворачивающуюся перед ним сцену воссоединения, а другую держит на плече своей маленькой дочери. Что до девочки… Джисон помнит её лицо лучше, чем голос. Он запомнил Минён именно такой — серое платье с белым воротничком, длинные руки, которыми она держится за отца, и внимательный взгляд медово-карих глаз. Она похожа на Минхо больше, чем Джисону бы того хотелось. Он мягко отстраняется от родителей — под пристальными взглядами семейства Ли ему становится неловко проявлять свою радость от встречи с ними. Хотя, он уверен, этот взгляд, цепкий и внимательный, просто вошёл у них в привычку, и в нём нет ничего осуждающего. Джисон прижимает руку к груди и глубоко кланяется им, а после коротко, но уверенно, насколько может, произносит: — Добрый день, госпожа и господин Ли, — его голос чуть смягчается, когда он добавляет: — и тебе, Минён. — Привет, — тихо отзывается девочка. В её голосе не слышно ни осуждения, ни одобрения. — Рады познакомиться с тобой, Джисон, — голос женщины, глубокий и мерный, напоминает шум морских волн. — А вот и ты, — улыбается мужчина, — садись, мы скоро будем ужинать. После этой фразы кухня, словно по волшебству, вновь оживает. Его папа возвращается к плите, возобновляя разговор с отцом Минхо так умело, будто этой паузы и вовсе не было. Мама мягко подталкивает его к столу, где они с госпожой Ли вновь берутся за ножи. Минён аккуратно усаживается за стол слева от него — Джисон думает, что она хочет что-то спросить, но девочка не издаёт ни звука. Его в этом всё устраивает. После, за столом, господин Ли рассказывает о том, как они оказались в доме его родителей. Когда дело запахло жареным — примерно на второй или третий день Голодных Игр — родители Джисона сами предложили им переждать опасный период у себя. В их крохотном доме уживаться было нелегко, но они приспособились — миротворцы рыскали в поисках семейства Ли по всему дистрикту, а так как мама Джисона целый день проводила дома, ей раз за разом удавалось подлавливать солдат на подходе к их забору. Сейчас, конечно, в этом не было необходимости — все трое Ли были публично объявлены без вести пропавшими, а сунуться в Деревню Победителей никто бы и не подумал. Они наконец были в безопасности — шаткой и хлипкой, но не более, чем обычно. Весь остальной вечер прошёл в беспредметной, пустой болтовне, в которой Джисон с лёгкостью растворился. Впервые за долгое время никто ничего от него не требовал — в его тарелке была еда, в бокале — свежевыжатый сок, а взгляды присутствующих проскальзывали мимо него. Он был благодарен им за это. Потому что весь вечер он едва сдерживал рвущееся с губ: «простите». Он знал, что больше никогда не сможет посмотреть в глаза господину и госпоже Ли, которых он лишил их единственного сына, и малышке Минён, которую оставил без старшего брата. Это сильнее него. Грех жаловаться — ему в этом вечере нравилось практически всё. Но что бы он ни ел и что бы ни пил, из его головы никак не уходила одна надоедливая мысль. Она была отрезвляющей, и Джисон не мог не ненавидеть её. За их столом хватило бы места ещё одному стулу. / Джисон не может отделаться от мысли, что проживает не свою жизнь. Каждый вдох и выдох, мягкость пухового одеяла и запах свежесваренного супа — все они, словно частички украденных жизней двадцати трёх погибших трибутов. Это заставляет Джисона одновременно чувствовать непреодолимую вину и боль за детей, которым пришлось пасть жертвами жестокой Игры, и, при этом, ответственность — он обязан прожить эту жизнь, отвоёванную потом и кровью, достойно. Этот клубок смешанных, противоречивых чувств давит на его плечи и клубит сомнения в сердце — так, постепенно, Джисон привыкает к чувству тяжести. А ещё вины, боли, обиды и тоски — всепоглощающей, которая не даёт ему спать. Во всяком случае, он пытается привыкнуть. Чан как-то сказал ему: «дай горю время» — и Джисон даёт. Столько, сколько ему нужно. По утрам в доме холодно — Джисон знает это наверняка, потому что поднимается с кровати первым. После Арены ему тяжело засыпать в мягкой постели, в окружении тишины и безопасности, без ощущения фантомных режущих болей от раны в боку, но он уверен, что со временем привыкнет к этому. Как и к тому, что, машинально протягивая руку или приоткрывая глаза в полутьме, он не натыкается на широкую спину, обтянутую шершавой тканью куртки в попытке спрятаться от ночного холода. Со временем он свыкнется со всем. Однако сегодня Джисону не удаётся заснуть. Он ворочается до тех пор, пока наволочка под ним не сбивается в тугой ком, а одеяло не оказывается отброшенным в сторону. Его взгляд в очередной раз падает на настенные часы — они мерно отбивают шестой час утра, за окном начинает теплиться рассвет. Потеряв надежду на сон, Хан запахивается в одеяло и аккуратно толкает дверь от себя. Та поддаётся с непривычной лёгкостью, без скрипов, скрежета и шумов, которыми всегда был наполнен их старый дом. Этот — блестящие полы и стены, резные ручки и лестницы из дерева, которые стоят больше, чем Джисон может представить — ни издаёт ни единого звука, пока парень преодолевает путь от одного его конца до другого. На кухне он движется по привычному маршруту, почти не задумываясь, — наливает воду из-под крана в старенький чайник, ставит его на плиту, зажигает огонь и выкидывает спичку в маленькую плошку, стоящую на подоконнике. За окном — лёгкий, полупрозрачный туман, который едва освещают лучи восходящего солнца. Джисон тянется к верхнему шкафчику, чтобы достать сахарницу, а после происходит то, что ни при каких условиях не должно было произойти. Дверь за его спиной хлопает. Прежде, чем Хан успевает задуматься, в его руке оказывается отцовский перочинный нож, а его лезвие устремляется в сторону застывшей в проходе фигуры. Одеяло соскальзывает с плеч Джисона, падая к ногам, и каждая мышца в его теле напрягается, не давая вниманию рассеяться перед лицом потенциальной опасности. Этот рефлекс — один из тех бесценных даров Голодных Игр, который Джисон вернул бы обратно без раздумий, будь у него такая возможность. Ноги застывшего в проходе человека обволакивает утренний туман, а с расслабленной руки свисает холщовая сумка. Он примирительно поднимает обе руки в воздух и делает шаг вперёд, давая слабому солнечному свету из кухонного окна осветить лицо. С его губ срывается тихое: — Я думал, ты ещё спишь, — голосом Минхо. Таким невыносимо знакомым, что мир уходит у Джисона из-под ног. Хан опускает нож на стол и парой осторожных шагов обходит кухонную стойку. Одеяло остаётся лежать на полу — Джисон и не думает о том, чтобы наклониться и подобрать его. Он боится даже на мгновение отвести от Минхо взгляд — словно стоит ему отвлечься, как Ли растворится в спёртом воздухе, подобно утреннему туману у его ног. — Мне постоянно прописывают новые лекарства. Седативные препараты. Для успокоения, и чтобы легче засыпалось, — мягко поясняет Джисон, сокращая расстояние между ними. Минхо остаётся недвижимым и молчаливым, лишь сияние глаз отражает ту бурю эмоций, которая овладевает им изнутри. — Мы меняем их часто, потому что организм быстро адаптируется, и лекарства перестают помогать. Но галлюцинации всегда остаются одними из их побочных эффектов. Если бы я знал, что они будут такими жестокими. Джисон аккуратно поднимает ладонь и, не встречая сопротивления, кладёт её на щёку Минхо. Он чувствует зарождающуюся улыбку раньше, чем видит её, расцветающую на лице Ли. Минхо льнёт к прикосновению, и Джисон рвано выдыхает. — Ты… — Прости меня, — Джисон оказывается в руках Минхо, прежде чем успевает что-либо сказать. Его руки безвольно повисают вдоль тела. — Прости, что задержался. Минхо прижимает его к себе с той же силой, с которой Джисон сжимал тело Ли в тот страшный день на Арене. Его медленно остывающие руки, грудь, сердце в которой не билось, и бескровное лицо. Это ощущение возрождается всякий раз, когда он пытается кого-то обнять — именно поэтому он не поднимает руки и сейчас. — Ты умер у меня на руках, — голос Джисона холоден, как никогда, — и я до последнего не мог отпустить тебя. Чтобы забрать твоё тело, им понадобилось ввести мне столько снотворного, что я проспал несколько дней. Всё, что я мог делать тогда, — это оплакивать тебя. Даже когда у меня не было на это сил. — Они бы убили нас обоих. Живым с Арены мог уйти только один — если бы был другой выход, поверь мне, я бы им воспользовался. Если бы был путь, который позволил бы тебе избежать всей этой боли, если бы я мог забрать её у тебя сейчас… Джисон прерывает Минхо мягким прикосновением ладони. Он не ждёт извининений, вовсе не ищет объяснений и оправданий — они ему не нужны. Всё в мире вмиг станет неважным, если Ли ответит на его вопрос: — Это, — он хватается за рукав куртки Минхо почти рефлекторно, чтобы найти в себе силы закончить: — действительно ты? Его глаза — сияющие, тёмно-карие и такие же тёплые, какими Джисон их помнит. Такие же прекрасные, как в тот день, когда он потерял их. Линия губ Минхо плывёт, когда он безуспешно пытается улыбнуться, и с них слетает тихое: — Я же обещал тебе. — Хорошо, — Джисон перемещает свою ладонь ниже и берёт Минхо за руку. Кожа у Ли грубая, сухая и вся в шрамах, не то что у Джисона — капитолийские врачи поработали над ним на славу, даже и не скажешь, что он вернулся из настоящего Ада. Хан тянет Минхо за собой и, лишь когда за их спинами захлопывается дверь спальни, выдыхает: — а теперь расскажи мне всё. И Минхо рассказывает. О том, что его добровольная жертва изначально была планом Чана, который знал, что Распорядители ни за что не выпустят с Арены сына охотника живым. Что в один из тех первых дней, которые они с Джисоном провели в разлуке, ментор прислал ему маленькую красную подушечку — под видом обычной грелки отправил ему мешочек с искусственной кровью и смесью лекарств, которые позволили на несколько минут практически остановить сердцебиение Минхо, сделав его нераспознаваемым даже для чипов Распорядителей. Когда Чан прислал Джисону пару сюрикенов, Ли понял всё без лишних слов и перед финальной битвой незаметно спрятал мешочек во внутреннем нагрудном кармане. Сюрикен пронзил подушечку насквозь, и из-за сильнодействующего лекарства Минхо потерял сознание почти сразу. Он не знает, как Чану удалось вывезти его из Центра, но проснулся Ли уже в незнакомой квартире, хозяйками которой были немолодая капитолийка и её непоседливая дочь. Позже женщина объяснила Минхо, что помогла им, потому что в своё время задолжала Джисону. Прежде, чем Хан успевает удивиться, Ли добавляет, что та просила передать ему привет, когда они вновь увидятся, и сказать, что её дочери уже гораздо лучше. Джисон мягко улыбается про себя. Минхо жил у них на протяжении последних двух недель, пока Хан был в дороге. Так как женщина уходила рано и возвращалась поздно, Минхо и её дочка часто оставались в квартире, предоставленные сами себе. Она напоминала ему Минён, поэтому проведённое с ней время всегда было наполнено одновременно счастливыми и горькими чувствами. Девочка же привязалась к Ли так сильно, что устроила настоящую истерику в день его отъезда — боясь, что плач привлечёт соседей, женщина торопливо накинула на него куртку с капюшоном и отправила на нужный вокзал. Путь домой был долгим и тяжёлым. Минхо вернулся в родной дистрикт всего пару дней назад, один из которых он провёл в лесу, пытаясь окольными путями добраться до Деревни Победителей и остаться при этом незамеченным, а второй — в домике Чана, который опасался, что к Джисону могут приехать репортёры из Капитолия. Но, в конце концов, всё это кажется такой мелочью — теперь, когда он дома. Слушая его, Джисон силится вспомнить те картинки идеальной жизни, которые они рисовали себе, будучи на Арене. Истории, которым, как они думали, не суждено было сбыться — тишина, безопасность и они вместе, крепко держащиеся за руки во имя любви. Без необходимости восставать «вдвоём против всего мира». И сейчас, лёжа на пуховой кровати и глядя на то, как солнечные лучи касаются смуглой кожи Минхо, Джисон чувствует нечто похожее на сон. Словно всё это — хрупкая картина, которая существует лишь в его воображении и не выдержит столкновения с реальностью. Это чувство заставляет фантомные боли в боку оглушать его с новой силой, но Джисон гонит эти мысли. Когда Минхо заканчивает свой рассказ, он ничего не говорит, молча дыша его присутствием и оглаживая мягким взглядом черты его лица. Солнце плавно поднимается за спиной Минхо, а веки Джисона опускаются, и, несмотря на свой страх, парень позволяет им сделать это. Ускользающим сознанием, он чувствует, как руки Минхо обвивают его плечи. Со всех сторон Джисона окружает его тепло, а воздух наполняется терпким запахом его тела. Хан позволяет себе уткнуться носом в его шею и слышит откуда-то сверху хриплое: — Спи, я посторожу. Знаю, что больше не от кого, но так спокойнее. Ты и сам это понимаешь. Джисон молча кивает — он действительно понимает. После бессонных ночей, наполненных страхом, дребезжанием таблеток в полупустой пачке и мерным отстукиванием секунд в настенных часах, ощущение лёгкости кажется противоестественным. Но в чужих объятиях он действительно расслабляется — настолько, насколько может. Впервые за долгое время Джисону снится не смерть, а жизнь. Она обнимает его длинными, тёплыми руками и целует в обе щёки, а Джисон в ответ щурится от счастья. Ему хочется смеяться, ведь боль и горечь, разрывавшие его сердце, наконец отступили. Он не обманывает себя надеждами, что они ушли навсегда. Джисон предвидит тоску, скорбь и отчаяние, которыми будут наполнены его дни и ночи. Но у его жизни медово-карие глаза и улыбка, которая заставляет его ноги подкашиваться — впору бы постыдиться, но он отвоевал её у Арены, так что ни о чём не жалеет. Джисон знает, что по другую сторону его ждёт самая великая сила в мире. Она погубила его две недели назад лишь для того, чтобы воскресить этим самым утром. И он не может к ней не вернуться.