Без памяти влюблена

После того, как между нами пролетела эта искра, Татьяна старалась прятать взгляд, чтобы лишний раз не спровоцировать то, что по ее мнению будет «не обоснованной любовью». Да как мне тогда заслужить эту обоснованность? Все резко вспомнить? Это же не от меня зависит. Соврать, что вспомнила? Так тоже не дело. Поймет ведь, что обман. Тогда как? — Я так и знала, что на роль Мюнхгаузена они его выберут. — Говорит непринужденно Татьяна и я как просыпаюсь от собственных мыслей, замечая, что сижу в театре. — А что? Неплохой выбор. — Всматриваясь через свои минус три, ничего не увидев, придумываю я. А говорила, что нельзя так. А чем я сейчас занимаюсь? Вот то-то и оно. — Знаешь, — закатывает глаза она. — по-моему тебе неинтересно. — Нет, что вы! — Я поправляю свое синее платье. На этом мы окончили наши дебаты. Продолжить решили в антракте. Татьяна заметно печалится, что мы снова не можем найти нужного контакта. Скорее, все эти походы по театрам меня приводят в сомнения — точно ли актер? Потому что вот эти их перформансы образов явно не мое. — Кстати, завтра институт. Выйдешь? — Даже не знаю. Могу попытаться, но я там, как посмешище буду. — Ничего, эта профессия обязывает. — Я совсем не понимаю ее. Она смеется надо мной что ли? Такую наглость нужно было неприменно остановить, но я не успеваю, ведь она мне заявляет: тем более, что главную роль поводыря буду исполнять я. — Это как? — Удивляюсь я. — Я преподаю там. Ради тебя между прочим. — Это мило с вашей стороны. — Я поправляю рыжие волосы и у нас наконец та самая искра вбивается, вплетается в голову, но, как бы я не хотела — Татьяна непоколебимо отклоняет все мои запросы. Поэтому мы просто идем дальше смотреть постановку, когда прозвенел звонок. Машибальный рефлекс вбит в мое подсознание, значит я все-таки ходила в театры. Вернувшись обратно домой (в наш дом: я должна привыкнуть так говорить.) Татьяна с головой погрузилась в свои рабочие моменты, оставив мне на столе какую-то бижутерию. Ага, то есть уже подарочки пошли. Это интересно. Я решила — чего тянуть? Примерила первую — зеленая, изумрудная, блестит и идеально подходит к моим глазам такого же цвета; красная — благородный караловый, если губы накрасить; белая — жемчужная и непринужденная. Я подумала, что впринципе она подойдет для моего визита к ней в другую комнату. Кстати, она мне оставила роман Булгакова, с пометкой: « Насколько хорошо ты читала книги? Перескажешь? » Она серьезно думает, что этим меня на всю ночь займет? Нет уж, роман подождет, а наша личная жизнь ждать не может. Вот так я весь вечер просидела и, нацепив на себя белую бижутерию, пошла к Татьяне. В комнате, где был погашен свет уже как четыре часа назад, и только остался свет от компьютера, проявлялось еще еле заметно лунное сияние. Оно исходило от окна, в котором виднелся зимний пейзаж ночью. Эта ночь была так прекрасна, ясна, тиха, но в одном она была таинственна: силуэт, отражающийся в глазах дамы, сидящей за письменным столом, не давал ей покоя. Она смотрела то на бумаги, которые она не могла никак окончить, то на обнаженную фигуру, которая стояла у двери. Это была я и я очень уверенная, характерная тому, чтобы так стоять в одной только бижутерии на шее. Она сделала вид, что, мол, ничего более разглядывать нельзя, кроме как блестящие бусы белого цвета. Странный контраст осуществился в миг, когда мои глаза встречают холодный взгляд напротив, смотрящей озлобленно на меня. Нет, не озлоблено даже, а устало. Она вечно устает: даже сегодня отказала разговоре из-за того, что слишком много отчетов. Интересно было наблюдать за ней сейчас, когда она, вновь занятая отчетами, кусает еле заметно губы, руками сжимая ручку. Я это не то, чтобы вижу — я это чувствую. — Уже прочитала роман, Ирина Алексеевна? — Наконец спрашивает она, пытаясь сдерживать необузданную страсть. Я знаю, что она спросила это не просто так, к слову. И это странное обращение ко мне официально. То-ли смеется, то-ли что. — В процессе, Татьяна Викторовна. — Так же язвительно проговариваю я, уже вполне довольная своим диалогом с ней; мало того, что отвлекаю, так еще и в таком формате к ней обращаюсь. Но у меня есть привелегия: я младше и это «младше» звучит, как преступление относительно ее. — Зачем же ВЫ, Ирина Алексеевна, в таком виде вошли ко мне? — Все еще пытаясь держать лицо, говорит Татьяна. Но уже плохо выходит — нет той самой резонности, строгости. Я слышу, что ей становится с каждой секундой не по себе. — Вероятно, чтобы меня соблазнить? — Нет, нет! Что вы? Как посмею… — Я театрально закрываю рот рукой, а сама в голове продумываю, что скажу в следущую секунду. — Оденься. — Коротко и ясно говорит она. Только ясно, по всей видимости, для нее. Я намека или заигрывания здесь не уловила и принялась смотреть на лунный свет, оставаясь голой. Моя нагота смущала не сколько ее, сколько эти противные отчеты, будто говорившие за нее, тянущие веревочки, как кукловод и, я больше чем уверена, что это они сейчас поднимают ее руку и стучат за нее по столу. Поэтому я нисколько не обижаюсь, а лишь смеюсь. — Плохо слышно? Я киваю головой, оставаясь на месте. Татьяна поразмыслила пару мгновений и пошла ко мне, разъеяренно всматриваясь в бесстыжее лицо, похудевшее от истощения. Жалея меня в мыслях, она остро оглядывает все тело, поднимая голову высоко. И я молчу. Сказать что-нибудь не решаюсь из-за того, что это нарушит весь привкус игры. — Сама напросилась. — Она резко сжимает мое тело руками, пока я хватаюсь за нее, улавливая какое-то воспоминание. Да, я определенно вспомнила, как мы, пока были в Швеции, несколько раз за день могли вот эти пошлости вытворять. Соседей только жалко. Точно! Я даже вспомнила, как кто-то ходил жаловаться, но мы это как-то уладили. Не помню только как. Вот теперь представьте, что мы лежим, целуемся и вдруг я резко выпаливаю: — А как вы соседа укратили тогда, в Швеции? — Что? — Пытается вникнуть в какую-то размытую картину Татьяна. — Я вспомнила одну вещь. — Ты серьезно? Вот именно в этот момент? — Татьяне явно это не понравилось и она принялась за работу, оставляя меня одну. Нет, она настоящий изверг. Почему я с ней связалась? Слова тут излишни. Я подхожу к столу и сажусь на него, смотря, как она упрямо меня не замечает. Ха-ха! Ну мы еще повоюем. — Давайте повторим то, что было в тот раз? Я уверена, что вспомню абсолютно все. Татьяна перестает себя контролировать: руки дрожат, глаза уставились на бижутерию, губы пытаются что-то сказать, но лишь сжимаются в попытке стойко не реагировать. Пока моя грудь вздымается все чаще от нарастающего возбуждения, она все чаще себя выдает и, скорее всего, тоже по этой причине. И все-таки, не выдержав, она бросает ручку, листы, закрывая компьютер, теперь видит меня только в лунном свете. Я понимаю, что это в моей голове будет первый раз с ней, но все-таки решила абстрагироваться. И вот она, сжимая вместо докладов, мою грудь, вбивает в мое сознание этот момент, как что-то очень важное. Но это и есть важно — мы и наша любовь. Татьяна вообще, наверное, с прилюдиями не очень дружит, но меня это не сильно пугает, потому что я сейчас их и не требую, глазами держа контакт. Теперь-то от поцелуя она не увернется — мы встречаемся взглядами — чтобы в последствии через поцелуй начать то, что я и добивалась. Татьяна вроде и боится, что это рано, а вроде ее руки так ласково со мной обходятся, добавляя тот самый огонь, что я чувствую, как она скучала. И это в ту ночь было главным обстоятельством, почему мы говорили на этом языке страсти, целуя друг друга и не только в губы. Я в процессе хотела снять этот жемчуг, но меня остановили ее руки. — Не снимай. Так лучше. — И, смотря в мои глаза, ее действия становятся более уверенными, потому что, черт возьми, она стала чувствовать мое конкретное возбуждение. Да и снимать я не планировала. Мне на самом деле нравилось, что она вообще начала так активно ухаживать за мной, пока я вспоминаю нашу рутину. И вот теперь я восполняю баланс. Так хорошо мне еще не было никогда и самое хорошее это то, что я вспомнила еще несколько моментов, пока мы отдавались этой страсти. А после, пока мы обе лежали в кровати, я опять резко спрашиваю: — А вы знали тогда в тот период свиданий про мои отношения? Почему вы позволили это? — Ну ты любишь озадачить. — Смотрит на меня Татьяна. Вот так бы вечно на нее смотреть. — Не знала я, ты сама от меня скрыла, а когда сказала — поздно, милая, было. У нас уже тогда все случилось. — Как это вульгарно. Мне жаль мою бывшую. — Признаюсь я. — Настоятельно рекомендую вспомнить ее до конца. Не просто так вы с ней расстались. Кстати, проблемы и ссоры у нас с тобой тоже по ее вине случались. — Мне нужно это переварить. — Мои воспоминания перебились друг с другом и поэтому голова снова заболела. Я прижалась к Татьяне, попывшись уснуть. Видимо, получилось.