Сдаться нельзя покорить

На первый взгляд ничего не меняется и идет своим чередом. Общее поселение приобретает официальное название и такого же официального главу — Хокаге, в лице Хаширамы Сенджу. Улицы строятся и с каждым днем имеют все более жилой и уютный вид, миссии сменяют друг друга, жители занимаются своими делами. Ничего необычного не происходит, но только не со стороны Мадары. Он тоже, кажется, все такой же, как и всегда, и если спросить любого встречного — никто не заметил перемен. Но лишь сам Мадара знает, скольких усилий ему стоит оставаться прежним хотя бы внешне. Понять природу своих порицаемых в обществе желаний было сложнее, чем принять их. Альфа испытывает влечение к другому альфе? Такое против всех законов природы. Но проблема в том, что Мадара не может думать о Тобираме именно как о альфе. Он просто… Просто думает о нем, просто не может не смотреть на него, не может отказать себе в присутствии рядом с ним. Ибо стоило его бесформенной и необъяснимой тяге приобрести название — сразу стало хуже. Ведь когда чувствуешь, что к чему-то тянет, но не понимаешь, к чему именно — это как оставаться в мире иллюзий, когда кажется, что тянуть может к чему угодно и просто из-за праздного любопытства, можно обмануться, что «это» закончится в любую секунду. Но, когда знаешь, что тянет к конкретному человеку, знаешь, за что именно цепляется твой взор, и что на повторе прокручивает память — игнорировать это невозможно. Так и Мадара, стоило ему подобрать верные слова определения своим желаниям, с мазохистским удовольствием нырнул в этот омут. Ведь кому может помешать то, что происходит в его голове? Каждое утро встречаться с Хаширамой для обсуждения дел, и мимолетно окидывать взглядом его брата — стало не просто рутиной, а настоящим обязательным ритуалом. Подмечать, насколько глубоко пролегли под алыми глазами тени усталости — прямое мерило того, сколько времени ночью Тобирама убил не на сон, а на работу, — становится привычкой, без которой не представляется возможным начать свой день. Бездумно смотреть на длинные пальцы, держащие кисть, следить за тем, как бегают чужие глаза по строкам в свитках — все это быстро становится чем-то больше похожим на зависимость. — Митсуко точно не угрожает никакой опасности, нет надобности следить за ними, — врывается в толщу мыслей голос Изуны. — Или ты не из-за беспокойства не покидаешь наблюдательный пост? Мадаре нечего ответить. Вернее, ответы, как раз-таки, у него имеются, но точно не те, что стоит озвучивать при родном брате. С прошлого раза, когда он застал конфиденциальный разговор между Сенджу-младшим и Изуной, Тобирама перестал идти на поводу всех просьб Изуны, но тренировки с Митсуко почему-то не прекратил. И как бы внутри не грела мысль о вернувшейся непокладистости Сенджу, чувство, что необходимо оставаться начеку — не покинуло Мадару. В то, что Тобираме сложно отказать ребенку — не верится даже при большом желании. И видя, как раз за разом, день за днем, самый несговорчивый шиноби из противоположного клана самовольно тренирует ребенка Учиха, Мадара понимает, что это все абсолютно добровольно. И от этого ему ни черта не легче. Он видит, как Митсуко смотрит на своего сенсея большими мокрыми глазами, как она неловко касается его, словно боясь, что лицо Сенджу искривится в неудовольствии от ее навязчивости, видит, как весь ее язык тела буквально кричит о страхе быть отвергнутой. И, конечно, с удивлением видит и мимолетные улыбки Тобирамы одними глазами, и то, как он изредка гладит ребенка по голове, в признании хорошо проделанной работы, от чего Митсуко расплывается, словно котенок под сильной рукой. От всего подсмотренного Мадара в немом ужасе. В ужасе от того, что злится на ребенка, тянущегося к Сенджу. Что злится на вдруг сговорчивого Тобираму, не отказывающего этому самому ребенку и дарящему свое внимание и нечастую ласку. Впору смеяться над собой, ведь где это видано — ревновать к ребенку восьми лет, да еще и кого-то, на кого не имеешь никаких прав. Стоит радоваться, что между двумя давно враждующими кланами зарождаются связи ученик-учитель. Но вместо этого Мадара вспоминает тот злополучный первый бой, на котором присутствовала Митсуко, и ее обработанную, перемотанную голову. Сомнений в том, кто позаботился о девчушке, не возникает. И от этой глупой необоснованной зависти, от противоречащих друг другу чувств, Мадара не может сопротивляться своему желанию следить за тренировками Тобирамы и Митсуко. Будто просто наблюдая со стороны, он может как-то контролировать происходящее. Объяснять все это Изуне — ужасная идея. Поэтому Мадара молчит, даже когда в него впивается многозначительный взгляд брата, и лишь сдвигает брови. — Может, ты завидуешь? — не унимается Изуна, растягивая губы в ухмылке. — Тоже хочешь потренироваться? Я могу попробовать попросить нашего Сенджу об еще одной услуге, но он может не согласиться. В конце концов, ты не очень похож на милого ребенка, что будет заглядывать ему в рот. Мадара сильнее хмурит брови — в том, что он будет заглядывать Сенджу в рот, не стоит сомневаться, только немного в ином смысле. — Это, наверное, какая-то шутка, — почти шепотом, вновь говорит Изуна, когда понимает, что случайно попал в яблочко своими словами. Понять свою ошибку — дело трех секунд. Но время на реабилитацию уже утеряно. Напряженно переводя взгляд на брата, Мадара лишь сильнее сжимает губы, чтобы смолчать и не усугубить свое положение. Ну вот как можно было не подыграть, а наоборот, застыть в подражании камню, когда Изуна бросает провокационную шутку? Так бездарно выдать себя — стыдно. — Если это не шутка, тогда точно проклятие, — продолжая пялиться в неверии на брата, словно в прострации говорит Изуна. Он зарывается пятерней в волосы и нервно посмеивается, получая в ответ лишь тишину. — Неужели я так сильно провинился перед Богами? Или, может, это какая-то болезнь? А Митсуко была нулевым пациентом? — Замолчи, ты ведешь себя слишком громко, — властным тоном просит Мадара, но это не действует на брата. — Да? Думаешь, это единственное, что подозрительно в данной ситуации? Мой громкий голос, а не твоя мания тайно следить из-за кустов? — Я прошу тебя по-хорошему: заткнись, — прикрывая глаза, сквозь зубы просит Мадара. От удушливого жара стыда хочется сбежать и что-то разрушить. Сделанного — или не сделанного — не вернуть, и остается только надеяться, что Изуна хотя бы один единственный раз послушается и не станет трепаться. Ведь что делать со своей увлеченностью Мадара еще и сам не решил… — Ладно, не кипятись, — внезапно вздыхает Изуна и отворачивается лицом к тренирующимся. — Твой выбор… м-м-м… немного неожиданный, но, возможно, я могу тебя понять. Что? В каком смысле «могу понять»? Неужели Изуна… — Хоть я все еще думаю, что этот Сенджу — самая колючая заноза в заднице из возможных, но ты можешь попробовать. А то затянешь еще и дождешься, что Митсуко вырастет — а дети нынче быстро растут, сам знаешь — и приберет сенсея к своим ручкам. — Не мели чуши — альфа никогда не уживались с другими альфами, — морщась, отмахивается Мадара, но внутри словно разгорается с новой силой. А внезапная поддержка брата, пусть и в специфической форме, будто дает легким сильнее раскрыться — не осуждает… — А ты прям про совместную жизнь думаешь? — явно издеваясь, уточняет Изуна. — Но все равно попробуй. Этот Сенджу полон неожиданностей.

***

Толпа шиноби, не занятых боем, а предающихся веселью и выпивке — не та компания, в которой Мадара чувствует себя комфортно. Половина присутствующих пыталась в свое время убить его, а вторая половина — так или иначе была в его списке на устранение. А сейчас они должны дружно забыть о всех противоречиях и смертельных оскорблениях в прошлом и наслаждаться праздником. Мадара бы предпочел выпить в одиночестве или просто лечь спать пораньше, но уж точно — не это все. Но пропустить свадьбу Хаширамы — ужасная идея. Зная друга довольно неплохо, легко предугадать его реакцию, и проще отбыть мучения за один вечер, чем потом многие месяцы терпеть приступы печали и обиды от него. — Если хочешь упиться до беспамятства, хватит заливаться в одиночестве — пропустишь все самое интересное, — кладет руку на плечо Изуна, подмигивая. — У меня есть компания получше для твоего плана. Не видя причин отказываться, Мадара позволяет увлечь себя к самой шумной компании альф с женихом во главе. И, несмотря на все выпитое, на общую атмосферу, Мадара не может упустить сгущающуюся темную ауру одного из присутствующих. — Моя сестра долго грезила о свадьбе с тобой, Тобирама, но одного разговора между вами хватило, чтобы она переключила внимание на твоего брата. Бедняжка все глаза выплакала, когда узнала, что наш глава женится, — хохочет один из шиноби Сенджу. Мадара не берется вспомнить, кто это именно, но его речь заставляет напрячься. В том, что его слова не просто невинный способ поддержать разговор, сомнений нет. И окаменевшее выражение лица Тобирамы тому подтверждение. — Просто у некоторых этого нету, — заговорщицки, абсолютно пьяно говорит еще один гость, понизив голос. — Чего «этого»? — Ну как же? Желания быть с кем-то в том самом смысле, — гогочет он, поддерживаемый толпой, чувствующей полную безнаказанность из-за праздника и градуса в крови. Мадара допивает отеку с саке и хмуро смотрит на собравшихся. В этой компании почти дюжина альф, и реакция всех на замаскированное оскорбления брата главы клана одна — веселый гогот, будто все это старая шутка. Веселье не поддерживают лишь четверо. Хаширама неловко стоит, будто так и не решив, смеяться ему или злиться. Тобирама, что больше похож на статую, внутри которой пылает аматерасу. И только что подошедшие Мадара с Изуной. — Может, он просто слишком правильный? Может, это смущение? Сейчас отличный повод, я предлагаю поискать Тобираме невесту прямо на празднике! — вновь говорит тот, чья сестра не способна остановить свой выбор на одном человеке. — Вон сколько свободных омег и бет вокруг, не будь я сам в браке… — Дохлый номер, — вклинивается голос Изуны. Мадара почти дергается и смотрит на брата, сузив глаза. Он был готов сказать что-то нелестное, что-то, что не стоит говорить Учиха на празднике Сенджу. И как бы его не тешила мысль, что Тобираму никто никогда не интересовал, что в его мыслях еще никто не поселился, — видеть его напряженную фигуру невыносимо. То, что в нем бурлит желание заткнуть безмозглых глупцов, потерявших всякое уважение, так же ясно, как и то, что Тобирама держит себя в руках только из-за брата, не желая портить тому праздник разборками. — Как старый соперник Тобирамы, я уверен, что его вкусы не такие… заурядные, — неожиданно говорит Изуна, ввергая всех в шок, но больше всего — Тобираму, который явно ждал очередного подвоха именно от него. — Хочешь сказать, что никто из присутствующих не достоин внимания? — почти рычит брат нерадивой сестры. — Нет, конечно, — усмехается Изуна и, — Мадара готов сам зарычать, — подмигивает Тобираме. — Но только если бы мы с Тобирамой были чуть более совместимы сущностями. Короткое выступление Изуны обрушивает на собравшихся тишину и Мадара не может их винить в этом. Он сам не уверен, чего хочет больше: приложить Изуну посильнее по бестолковой голове или поблагодарить за то, что взял на себя роль буфера. — Видимо, мне повезло, что это не так, — впервые за долгое время подает голос Тобирама, но, всмотревшись в его лицо, Мадара видит лишь еще больший гнев в его глазах. Такой сдержанности можно позавидовать. — Да, но Учиха остается только сожалеть, — не отказывает себе в удовольствии вклиниться Мадара. Раз уж Сенджу-младший сегодня намерен при любых обстоятельствах не портить праздник, можно ведь прощупать почву, верно? — В нашем клане в партнере ценят немного отличные качества, чем у Сенджу. Он намерено выбирает слово «партнер», оставляя шанс на то, что его толстый намек, неприкрытый флирт, будет расценен не просто как шутка. Одно неверное слово или движение, и Мадара чувствует, что будет готов переступить черту и развязать новую войну из-за своего желания получить как можно больше внимания одного конкретного Сенджу, терпение которого не может быть истинно буддийским. И дело ли в алкоголе, но он всем естеством чувствует, как в него вгрызаются алые глаза в желании порвать на лоскутки, хоть фраза и была больше лестной, чем нет. Оно того стоило. Ведь помимо злости он так же впервые чувствует, что в помещении, полном людей, впервые внимание Тобирамы отдано только ему одному, пусть и таким образом. — Как так получается, что на моей свадьбе мы обсуждаем предпочтения Учиха? — неловко и громогласно смеется Хаширама, разрушая всю накалившуюся атмосферу. — Точно! Наш Хаширама-доно молодец — женится на самой принцессе Узумаки! За это стоит еще раз поднять тост! Подвыпившие шиноби легко переключаются на другую тему, но Мадара продолжает чувствовать на себе пару косых взглядов и несколько брошенных Хаширамой с немым вопросом. Но не тратит время на ответную реакцию. Он снова пьет и не отрывает взора от Тобирамы, который так и не отвел от него взгляда. Сенджу копирует его жест и опрокидывает в себя еще одну порцию саке, и от того, как он глотает горячительную жидкость, от его пронзительного темного взгляда, от всего этого Мадаре кажется, что в легких заканчивается воздух, а пальцы колет иголками от желания прикоснуться. Общее веселье его словно обтекает. Мадара упускает момент, когда к их компании подходит невеста Хаширамы — Мито, и почти не слушает, что говорит ему брат. Он понимает, что прилично пьян, когда осознает, что тёмно-синяя легкая праздничная юката Тобирамы выглядит намного интереснее всей свадьбы. Допускает, что пьян, кажется, уже не первый день, когда осознает, что ему все равно, какую роль предпочитает Сенджу и важно ли ему быть альфой и в горизонтальном смысле. Потому что для него самого, кажется, это уже не имеет значения. Единственное, что остается важным — это желание смотреть на его лицо, желание прикоснуться. — Сейчас сбежит с этого праздника жизни, — щекотно выдыхает в ухо Изуна, также не сводя взгляда с предмета размышлений Мадары. — Если все пройдет ужасно, предупреди, пожалуйста, меня первым, ладно? Чтобы я успел унести ноги как можно дальше — боюсь, я не в том состоянии, чтобы встретиться лицом к лицу со всей силой негодования Сенджу. — Тц, — отталкивает от себя брата Мадара, но подмечает, что тот был прав. Отведя Хашираму в сторону, Тобирама пожимает его плечо и говорит что-то с улыбкой, а в следующий момент — разворачивается и уходит в сторону выхода из дома главы Сенджу. Наверное, впервые Мадара совершенно не думает. Он срывается следом, когда весь мир будто сужается, и получается лишь держать перед глазами ровную спину. Он не представляет, что собирается делать. Просто дать Тобираме уйти кажется кощунством. Хаширама простит ему ранний уход и, возможно, не вспомнит, что он не попрощался. Догнать получается на самом выходе и, так и не придумав ни плана, ни слов, что собирается сказать, Мадара цепляется руками за мягкую ткань юкаты. И лишь бытие шиноби помогает ему вытолкнуть Тобираму на улицу и, развернув, прижать спиной к стене дома. Он не отказывает себе в том, чтобы прижаться ближе, и лишь где-то на задворках сознания отмечает, что прямо сейчас переходит Рубикон. Всегда светлый, почти бледный, кажущийся холодным, Тобирама оказывается обжигающе горячим вблизи. Восторг от того, что чувствует, как вздымается грудь, как напрягается тело под его весом, от того, что человеку под ним ничего не стоит дать ему отпор сиюсекундно, но он этого не делает, — туманит рассудок. — Так и, — выдыхает он, рассматривая ресницы, рассматривая темные прожилки в алой радужке, рассматривая вблизи лицо, что, кажется, уже отбилось на внутренней стороне век. — Не может же быть так, что тебя совсем никто не привлекает. Тобирама не выглядит удивленным. Немного усталым, немного злым — да, но не удивленным. Он удобнее устраивается и откидывает голову назад с глухим стуком от соприкосновения со стеной. От него точно также пахнет саке, но в глазах нет и намека на дымку алкоголя. И все же… И все же, какой же он, черт возьми, красивый. Мадаре хочется, чтобы время прямо сейчас остановилось, замерло и больше не двигалось вперед. Чтобы он мог остаться здесь наподольше, чтобы он мог продолжать быть так близко. Ведь как бы он не был пьян, как бы не был полон бесшабашного отчаяния, он понимает, что Тобирама если не вмажет ему, так точно оттолкнет, и все закончится. А у него, возможно, только и будет этот момент на всю жизнь. — Отьебись, Мадара, — без азарта, почти спокойно говорит Тобирама. Но все еще не пытается уйти от неуместных прикосновений. — У меня больше нет настроения оценивать остроту твоих подколов. — Отьебаться? — усмехается, точно зная, что последнее, что он способен сейчас сделать, так это оставить Сенджу просто в покое. — Не вижу ни одной причины. — Вы, Учиха, всегда такие уверенные, — тягуче говорит Тобирама, лениво окидывая взглядом Мадару. И Мадара вдруг понимает, что он, должно быть, тоже не в себе. В его глазах нет злости и отвращения, но Мадара явно замечает, как на дне алого шинигами пляшут свой танец безумия. Мадара знает, что холодный — это не про Тобираму, знает, что не добиться реакции на такие провокационные оскорбительные действия невозможно. А чтобы ему самому сдвинуться с мертвой точки, разжать руки, вцепившиеся в напряженные плечи — нужен импульс. Тобирама его не подводит.