Невидимый цвет

Утрело. Снаружи, на балконе, воздух ещё не успел нагреться, хоть на дворе и середина июня. Внутри теплее не было — сгнившие деревянные рамы, стоящие в окнах не иначе как со времён гражданской войны, свистели, пропуская внутрь холодный воздух. Капли из хлипкого крана всю ночь звонко клевали раковину, смутно напоминая чьи-то перешёптывания. От этого звука можно сойти с ума. Луи задумчиво крутил сигарету в руке. Он не курил, но в последнее время на него столько навалилось, что табак казался единственной помощью. Но курить нельзя — и без того слабые лёгкие ему этого не простят. Бумага приятно ощущалась на кончиках пальцев. Выпускать её из рук совсем не хотелось, хотя планов, как таковых, не было. Сигарета просто напоминала о нём. Из-за него Луи сорвался с места, чтобы последние полгода скитаться по стране. Его путь лежал к родным краям Гельмерта, его далёким и недостижимым островам. Всё, чего он хотел — это просто извиниться перед своим лучшим другом, и сделать это лично, ведь на многочисленные письма ни разу не приходил ответ. Работал он, где придётся: в галереях, парках и садах, оркестрах и даже цирке. Луи, стоит отметить, весьма талантливо рисовал афиши, но не так давно пути с цирком разошлись, и юноша больше не знал, что ему делать. Денег на паром совсем нет, даже элементарно на еду почти ничего не найдётся, как-никак в стране который год бушует упадок: игорные дома и другого рода картели делили места с обветшалыми столовыми, что уже тысячу лет не видели ремонта. Люди на улицах выглядели совершенно одинаково поникшими. Ни один мужчина здесь не мог не носить плащ и фетровую, нередко облезлую шляпу, а женщина — пальто и кудрявое каре. Все как на подбор одинаковые, суетливые и печальные, и это Луи совершенно не нравилось. Он скучал по счастливой жизни, которой как будто у него никогда не было, настолько позади остались всякие житейские радости. Многие люди, вспоминая детство, называли его самым счастливым периодом своей жизни, когда ещё ничего не заботило и можно было целыми днями напролёт играть на улице и читать книги. Всё своё детство Луи провёл в санаториях и филармониях. Если со вторыми всё понятно: скрипка была с ним с самого рождения, то первое принесло в его жизнь как будто бы лишнюю щепотку печали. Затем — война, школа, академия, кризис в стране… Тоскливо. Домой бы сейчас. К высоким горам и дешёвым холстам. Но опускать руки нельзя, Луи ещё не сделал то, зачем начинал путь. Он не хотел снова быть слабаком и бросать дело на полпути. Не так давно он сломал руку. Ничего страшного, от переломов никто не умирал, но его организм очень слабый, прогнозы неутешительные. Из-за этого пришлось покинуть цирк. Теперь он не может присоединиться к оркестру. Даже не может пойти мыть полы в кафе. Размышляя о своих перспективах чуть ли не впервые за двадцать один год, к нему пришло осознание, что делать особо и нечего. Все, что в его силах — просто броситься в океан и терпеливо ждать, пока его не прибьёт к зелёным островным берегам. Унылые завывания патефона этажом ниже счастья не добавляли. Самый крепкий дуб должен упасть. Сладкие вещи в жизни Тебе только что одолжили. Так как же можно потерять то, чем никогда не владел? Жизнь — это всего лишь ваза с вишнями, Так что живи и смейся над всем. Суки. Зачем душу травят? И без того уж от всего тошно. Иногда на полном серьёзе кажется, что жизнь над ним смеётся. Стуча пальцем по гипсу, Луи чувствовал тусклые уколы боли, оторваться от которых он почему-то не мог. Вновь и вновь надавливая на руку, он вздрагивал от ощущений. Балконная ограда, выеденная ржавчиной, вдруг внезапно скрипнула. Она отдала Богу душу, лишь только паренёк перенёс на неё свой далеко не самый большой вес. Сердце споткнулось. Вот и конец?

***

Свет больничных ламп, расплывчатые образы людей, дерущий глотку запах хлора. Он периодически открывал глаза. Яркий свет резал их, словно скальпелем, но Луи не оставлял попыток хоть что-нибудь разглядеть. Веки были слишком тяжёлыми, он отключался на какое-то время, а затем приходил в себя и снова пытался силой мысли выключить свет. Сквозь звон ушах Луи различил, что с ним разговаривали. Он даже отвечал, но вот что именно и как успешно — загадка. Голос, наверняка врачебный, попросил открыть глаза — он открыл. Попросил посмотреть по сторонам — Луи посмотрел, и голову прострелила такая боль, словно её пытались вскрыть штопором. Ясности в картинке не прибавилось, всё вокруг напоминало жёлто-розовый кисель. Доктор всё не унимался: без конца расспрашивал и трогал юношу в разных больных местах. Его голос всё больше напоминал то ли кошачье мурчание, то ли пчелиное жужжание, он становился тише, глуше. Юноша и рад был ответить, даже компетентности в журчании ему доставало, да только язык совершенно не слушался. Сколько точно времени прошло, Луи не знал. Мог лишь предположить, что сейчас сидит в очереди. Он потихоньку стал чувствовать тело. И, видит Бог, лучше бы этого не произошло, ведь каждая ссадина, рана и царапина жгли кожу, словно раскалённая кочерга. Радовало лишь что-то мягкое и пушистое под щекой. Оно знакомо-сладко пахло. Чуть погодя запахло сигаретами. Затем уловились знакомые ноты городской дороги. Двигатель машины еле-различимо лязгал и кряхтел, сама она тряслась на неглубоких колдобинах, вызывая у Луи мучительные вспышки боли в голове. Позже снова сладость, но теперь с нотками чего-то старого. Так пахла квартирка Гельмерта в Звездочёте, так пах его диван, его мягкий и уютный плед.

***

— Сделай кое-что для меня, ладно, Рэй? Позвони Дэйву Репетто, полиция нравов, пускай подготовит документы насчёт клуба «Орёл и Решка». Сотрудники, клиентура и тому подобное. И попроси его, чтобы ты был неофициально. Отправь Фила и Фрэнка, чтобы они сами всё лично забрали. — А что мы ищем? — Я пока что не знаю. Может быть, ничего. Луи зевнул. Разговор странным образом стал тише, словно звук спустился по ступенькам. — Проснулся? Как себя чувствуешь? — обеспокоился ужасающе приятный голос. Юноша приподнялся. Сел. Почувствовал резкий приступ тошноты и вдруг замер. За столом сидел он. Собственной персоной. — Гельмерт… — тихо позвал Луи. — Это ты? — Да, это я, киндер. Сколько пальцев показываю? — мужчина поднял размытую руку. — Семнадцать. — паренёк даже и не собирался считать. — Сильно приложился. Болит чего? — Всё. — Как же ты так умудрился? — прошептал он, журя. — Я чуть со страху не помер, когда узнал, что ты сорвался. — Это… Я, эм. Это не я. Ограда… Сама. Ржавая, — формулировать мысли с горящей от боли головой было ой как непросто, но он старался. Гельмерт медленно поднялся, чтобы стул под ним не скрипнул, сделал всего один шаг. Аккуратно придержав юношу за плечи, он уложил того обратно на диван. Лишь на мгновенье Луи удалось различить знакомые черты, но этого было достаточно, чтобы его губы успели дрогнуть в полуулыбке. — Лежи, Луи, — хрипнул мужчина тихо-тихо, чтобы не напрягать шумом. — Тебе что-нибудь надо? Тебя телевизор разбудил? «С каких пор телевизоры передают звук?» — Голова болит. Тошнит ещё. — Знаю, moa, знаю. Дать таблеток? — В оболочке? Гельмерт кивнул. Луи лишь чудом заметил его движение в полумраке комнаты. — Давай. Только воды у меня нет, — досадно протянул он. — Я налью, — усмехнулся Гельмерт, — не переживай. — Спасибо, старик, выручил. Луи старался рассмотреть место, в котором находится, пока мужчина отошёл. Вещи вокруг всё ещё рябили красным и зелёным, хоть и были намного чётче, чем раньше. — Давай руку, — скомандовал старший, протягивая стакан. — Вторую тоже, — добавил он, выдавливая в аккуратную ладонь Луи две таблетки, неприятно шурша упаковкой. — Извини. Точно. Извини. Оболочки таблеток для чего-то сделали сладкими. Он не сразу их глотнул — соскучился по приятному вкусу. Не по вкусу этих конкретных таблеток, конечно, а по сладостр как таковой. Ждать действия придётся мучительно долго, около десяти минут. Срок малый, но с каждой секундой боль и тошнота нарастали, особенно, если концентрироваться только на них. Потому Луи попытался отвлечься. — Где мы? — У меня. — На островах? — растерялся он. — Угу, скажи ещё на Венере, — заулыбался Гельмерт. — В Звездочёте мы. В моей квартире. — И что мы, — он осёкся, шипя от громкости собственного голоса, — тут делаем? — Я тебя из больнички забрал. Ты провалялся там суток, эдак, трое, и всё это время никто не может дозвониться до твоей мамы. «Мамы?» — Она жива? — промямлил юноша, чувствуя странность и нереальность вопроса на языке. — Конечно жива! Куда ей деться? — Трое суток? — Угу. Сказали, что у тебя сильное сотрясение. Но ты всё равно легко отделался. Многие упавшие с такой высоты умирают на месте. — А как мы оказались в Звездочёте? — Мы тут живём. Луи медленно моргнул. — А ты… Не злишься на меня? — его голос стал заметно тише. — За что? — За всё, что я сделал. Ранее. — Не, малой. Со всеми бывает. Я просто немного, гм, переживал. — Здорово. Я рад. Звуки драки. — Эй-эй, Мик, Мик! Отпусти его! — Что ты слушаешь? — Тебе не понравится. Хилл Стрит Блюз. — Ни разу не слышал. Что-то новое? — Да нет, уже пару лет на телике. — А про что там? — Про работу полиции, — инертно протянул Гельмерт, выражая степень своей заинтересованности. — Немного уныло, но на фон пойдёт. Ночью в любом случае выбор невелик. — Ночью? — Да, Луи, сейчас ночь. Действительно. Почему же ещё в квартирке может быть такая темень? — Можно остаться у тебя? Я так не хочу идти домой сейчас… — На здоровье, дружок, — в голосе слышна улыбка. — Тем более, тебе показан постельный режим. Луи расслаблялся. Мир переставал так мучительно кружиться, да и голова потихоньку проходила. Перевернувшись на бок, он накрылся мягким пледом, пахнущим детским стиральным порошком. Здорово, что Гельмерт не забыл о Луи. Славно, что он простил. Потихоньку накатывало марево. Голова тяжелела, веки слипались. Юноша вот-вот был готов заснуть, как внезапно в голове вспыхнул закономерный вопрос. — Ты купил телевизор? — сонно промямлил он, уже находясь в полудрёме. — Не. Всегда тут был. Хозяйка его в восьмидесятом купила. Луи фыркнул. Знал, что Гельмерт разыгрывает. — Не дури. Знаешь ведь, что их только год назад продавать начали. И звука в них нет. Мужчина молчал. Не понял ответа. Но пояснений он уже не получит: Луи уснул.

***

Утреннее солнце ласково очерчивало островатые черты лица, щекотало нос и просвечивало веки. Внезапно звякнули кольца занавесок, и света стало меньше. Но засыпать обратно не хотелось, хоть и очень тянуло, ведь рядом был человек, с которым Луи не виделся целую вечность. Разодрав глаза, юноша немного вяло потянулся. Его встретили знакомые, но неуловимо другие черты. Странно. Вглядываясь в предметы вокруг, Луи не нашёл почти ничего действительно известного: картину с поездом сменило абстрактное полотно с разноцветными кругами, стол, где раньше гордо стояло хорошее радио, теперь делили два ящика: побольше из дерева и стекла, и поменьше, наверное, из пластмассы. Рядом — стопка из коробочек, каждая из которых размером с упаковку на десять сигарет «Тэннэр». На комоде в прихожей выдернутый из розетки бледно-зелёный телефон сверкал своим диском. Больше не было у него деревянных ножек и сделанного под золото резного корпуса, не было изысканных изгибов на трубке, теперь только обтекаемые мягкие формы и никакой вычурности. Луи моргнул. Вопросительно посмотрел на Гельмерта. И вновь нашёл лишь пару знакомых черт. Гельмерт был похож на себя всего немного: лишь своим бронзовым цветом шерсти и тёмным пятнышком на щеке. Вдобавок был одет по-домашнему, отчего узнать его ещё сложнее: мягкие светлые шорты и расстёгнутая коричневая рубашка с орнаментом, какой раньше у него не было. У него была всего одна рубашка. Синяя. — О, так рано встал? — блеснул толстыми линзами Гельмерт. Очков у него тоже не было. — Есть хочешь? — А мы где? — Я ведь уже говорил. Мы у меня. Луи качнулся, сел и решительно свесил с дивана ноги. Он был готов подняться, но тут сзади раздался голос. — Не вставай. Тошнить начнёт. Слегка кивнув больше себе, чем приятелю, паренёк уже почувствовал лёгкое головокружение. Вздохнув, тот увидел в стекле ящика своё беспокойное отражение. Уперев руки в диван, он внезапно открыл, что правая не была сломана. Нет гипса, швов, совсем ничего. Неужели за три дня всё зажило? Протягивая пальцы к кнопкам на ящике, он заметил, что на большом, среднем и указательном пальцах левой пластырем были заклеены верхние фаланги. Сжимая и разжимая кисть, Луи чувствовал, как надрываются небольшие ранки. — Так, кто тебе телек разрешил включать? — нахмурился Гельмерт. Луи этого не видел, но точно слышал. — Те-… — ахнул юноша. — Телек? Телевизор? О нём ты говорил? Это телевизор? — Что, не узнаёшь? — Нет! С чего бы это? Откуда мне знать, чего у тебя появилось, мы ведь так давно не виделись! Мужчина слегка растерялся, поджимая губы — Луи, — мягко начал он, — мы виделись четыре дня назад. Друг привёз тебе из Японии какой-то комикс и ты мне им хвастался. Помнишь? — Нет? Нет. Подожди, какое сегодня число? — Пятнадцатое июня. — Пятница? — Суббота. — Уверен? — Глянь в календарь. — он указал на смущающий календарь с полуголыми девицами. Явно подаренный. «суббота, 15 июня 1985г.» Он глупо смотрел на число. Цифры не укладывались голове, прилипали к стенкам черепа, словно свежее тесто к железной миске. Восемьдесят пять… Восемьдесят пять… Вдруг Луи нервно улыбнулся. — Хорош меня разыгрывать. — Никто тебя не разыгрывает, Луи, — Гельмерт был в крайнем замешательстве. — Ты… В порядке? Паренёк и не знал, чего ответить. Такие вопросы всегда заставляли чувствовать себя излишне уязвимым и беспомощным. Обычно он просто отводит взгляд, и этот случай не исключение. — Keiki, — беспокойно коснулся его плеча мужчина, — Луи, скажи, ты что, ничего не узнаёшь? — Наверное… наверное, — внезапно для себя хлюпнул носом юноша. — Я отвезу тебя к врачу. Только сначала позвоним твоей матери, ага? Какой у неё номер? — Я-я, — юноша сухо сглотнул: от волнения пересохло в горле, — я не знаю. — почти бессильно уронил он, дрожа голосом. — Не знаю. Мама жива? Давай не будем ей звонить. — Почему? В чём дело? Он судорожно вздохнул, а затем сцепил руки в замок. Покачиваясь вперёд-назад, он унимал своё беспокойство, но вместе с тем чувствовал, как накатывает тошнота. Что с ним происходит? Почему он здесь, а не там, где упал? Почему мама жива? Почему Гельмерт не на Родине? Тот остановил судорожные движения, крепко взяв мальчишку за плечи. — Мы с ней… Не в ладах. Давай не будем ей звонить, — всё тараторил Луи. — Как скажешь, hoa, как скажешь. Тогда пойдём завтракать. Что ты обычно ешь? — Я обычно не завтракаю. — Тебе нужно. Что насчёт хлопьев с молоком? Могу клубники ещё нарезать. Луи неловко молчал. Гельмерт же терпеливо ждал ответа. — Старик, буду честен, — он как бы невзначай вытер влагу с глаз собственным плечом, — мне совестно. Я не хочу тебя объедать. — Пф-ф-ф! Так, малой, хватит загоняться. Это всего лишь хлопья. Тем более, я сам вызвался быть для тебя нянькой, так что расслабься и получай удовольствие, пока твой беззаботный период безвозвратно не ус-коль-знул. — Разве ты не работаешь? — Работаю, — кивнул Гельмерт, — но у меня есть задолжавший коллега. Пару раз выйдет за меня. Тем более, мне давно уже нужен отдых. Хоть и такой, гм, — мужчина помолчал, выбирая выражение, — своеобразный. — А что за хлопья? — Луи вмиг оробел. Кушать всё-таки хочется. — Обычные сладкие «Фростэд Флэйкс». Ну, те, что с тигром. Знаю, ты любишь «Фрут Лупс», но они, на мой взгляд, ужасно химозные. — Давай, — аккуратно кивнул Луи. Он всё равно не знал ни той, ни другой фирмы. Гельмерт ушёл в сторону кухни, Луи же растерянно смотрел тому вслед. — Можешь сесть за стол, если чувствуешь, что дойдёшь, — голос было сложновато различить на фоне шума воды из крана. Приятный запах клубники ужасно манил к себе. Паренёк качнулся, поставил ноги на пол и стал медленно подниматься, слегка пошатываясь. Колени дрогнули, словно всё это время он был в лежачем состоянии не три-четыре дня, а целый месяц. — Я, м-м, могу принести туда, если есть какие-то трудности. — Дойду, — отрезал Луи. Шаг за шагом сторона кухни становилась всё ближе. Движения медленные и аккуратные, почти черепашьи, ведь каждое мало-мальски резкое действие сбивало с толку и словно переворачивало всё с ног на голову. Наконец уронив себя на стул, Луи почувствовал резкий укол головокружения. Чёрт. Не удержался. В тот же момент Гельмерт поставил перед ним глубокую тарелку, полную молока, хлопьев и радости. Клубники мужчина не пожалел, потому добрую часть занимала именно она. — Спасибо. — робко прошелестел Луи. — На здоровье, парень. Сочетание было непривычным. Не потому, что юноша не добавлял в хлопья фрукты и ягоды, нет, просто этих пресловутых лакомств он не ел уже очень давно. Максимум — малюсенькие дикие яблочки, которые встречались на пути бродячего цирка. Упругая клубника приятно похрустывала, наливая молоко своим кислым соком, что просто божественно сочеталось со сладкими хлопьями. Краем глаза Луи заметил движение за окном. Затем другое. Замерев, он стал вглядываться в улицу. По дороге много и часто ездили автомобили. Не такие, к которым Луи привык, что будто созданы из детского конструктора, а совсем-совсем другие, напоминающие своими формам буханки и багеты, книжные переплёты или стеклянные бутылки, но никак не пресловутые машины. Одна такая стояла совсем рядом, прямо под окном. Широкое, футуристичное, с длинной и плоской мордой авто блестело своей яркой красной краской, в которой зеркально отражалась зелень стоящего неподалёку дерева. — Ого. Это кто? — Где? — Гельмерт проследил за взглядом юноши. — Ты про машину что-ли? — Да-да, кто это? — Моя малышка, Шевроле Нова семьдесят первого. — Твоя! Твоя? — вскрикнул Луи в удивлении. Цифра удивляла и сбивала с толку не меньше. — Угу. — гордо кивнул мужчина. — Вот здорово! Прям твоя-твоя? — Прям моя-моя. Я тебя прокачу, — с некой тревогой пообещал тот, — к врачу. Завтра. Пока тебе будет трудновато в движении. — А сегодня? — Отдыхай. Делай что хочешь, что будет не слишком напрягать тело и голову. — Например? Гельмерт забрал у Луи быстро опустевшую тарелку с милыми гусынями на дне и отнёс её к раковине. Потом помоет. — Не знаю. — он пожал плечами. — Могу включить тебе музыкальный. Только сам телек не смотри, а только слушай. Не хватало ещё, чтоб у тебя мозг из носа вытек. — А может? — Не-а. Но в любом случае, врач сказал не смотреть. Я, кстати, тоже советую, если вдруг ты считаешь мою фигуру авторитетней. Луи аморфно качнул головой в знак согласия. Преодолев столь же тяжёлый путь обратно к дивану, он аккуратно улёгся, и сложив руки на груди, принял позу ожидания. После приятного уху глухого щелчка последовал высокий раздражающий писк. Его быстро заменили обрывки шоу и рекламы. Гельмерт шустро переключал каналы, ища тот единственный. Вдруг из деревянного ящика полилась до одури необычная мелодия с ужасающе задорным мотивом. Шумная и триумфальная, она удивляла своим ритмом. Ты бы вперед пошел. Там есть место — Это ААМХ, — Что за ААМХ? — негромко спросил юноша, будто бы боясь спугнуть песню. — Американская Ассоциация Молодых Христиан. Так здорово быть здесь в ААМХ, Так здорово быть здесь в ААМХ, Краем глаза Луи нарушил запрет. Он совершенно случайно глянул на экран, внутри себя удивляясь цветной и чёткой картинке. — Почему христианское общество рекламируют ковбой, индеец, строитель и, э, другие? — Так, козёл, как я погляжу, авторитетных фигур в твоей жизни не наблюдается? Что про телек сказано? — Извини-извини, я случайно. Только ответь на вопрос. — Ну, хорошо. Это, собственно, не совсем «ассоциация христиан» в чистом виде. Вроде, это было своего рода прибежищем голубых до того, как это, ну, стало легальным. Луи хмыкнул. Странно. Когда это цвет шерсти стал вне закона? Может, он имеет в виду что-то другое? — Кто такие «голубые»? — Ты. — триумфально и по-детски прыснул Гельмерт, наслаждаясь недоумением на лице приятеля. Юношу называли по всякому: мямлей, нюней, нытиком, занудой, соплежуем… Но ещё никто и никогда не называл его голубым. Тем более, так торжественно. — Не. Наверное. — неуверенно добавил Луи — Скорее всего. Нет. Больше серый. — Ладно, не бери в голову. — отмахнулся мужчина. Ща, мобыть, на другом чего поинтереснее есть…