Невидимый цвет

Нахождение дезориентировало. Не нахождение в каком-то определённом месте, а нахождение в принципе. Голова всё ещё раскалывалась после вчерашнего, и было бы неплохо, будь это от бурной ночи, а не сотрясения. Луи думал о том, как от падения со второго этажа его, ужасающе тщедушного юношу, не переломало насмерть. Рука-то переломилась, как соломинка, упади он в неглубокий овраг, да ещё и так, что ремонту почти не подлежит. Рука… Кость в ней без проблем прощупывалась, в некоторых местах ощущались бугорки — места заживления. Странно. Переломы не исцеляются за три дня. Особенно такие. Всё это время Гельмерт следил за его движениями боковым зрением. Он не мог видеть многого. Глаза совсем плохие. — Малой, что-то не так? — на светофоре он наконец посмотрел прямо на Луи. — У меня… Ну, рука...? — Да, она у тебя есть, — совершенно серьёзно кивнул Гельмерт. Луи потёр переносицу, хмурясь и постукивая ногой по дну машины. Мысли всё ещё подёрнуты туманом, но ухватиться за особенно яркие всё же выходит. — Она в порядке? — Вроде. Болит? — Нет, просто… Что сказали врачи? — Что у тебя сотрясение и пара ушибов. — А ну, рука? Что с ней? — С ней всё в порядке, — разговор приобрёл цикличность, и мужчина фыркнул этой мысли. Надеяться на конструктивный разговор с этим дураком не приходится. Хотелось бы, чтобы он читал мысли, чтобы не нужно было ничего объяснять. Так было бы легче. Впрочем, сейчас даже сам Луи свои мысли читать не в силах. Автомобиль снова тронулся, возвращая пареньку уже ставшее привычным чувство тошноты. То ли дело в пресловутом сотрясении, то ли в тяжёлом запахе дороги, то ли в автомобиле в принципе. Наверное, всё и сразу. Полуосознанно глядя в окно, он старался не двигаться и ни на что не смотреть, молясь Богам, чтобы на очередном повороте его не вывернуло. Расфокусированным зрением сложно уловить незнакомые детали, но абстракция целиком и полностью понятна: город всё тот же, улицы всё те же. Это родной Звездочёт в родном штате. Сейчас они проезжают по Ясный-роуд, улице с самым тупым названием во всём городе. Звездочёт славится своими никудышными названиями. И хреновой рекламой. Вдруг взгляд цепляет что-то новенькое — постамент с мужчиной в мундире перед входом в Центральный парк. — Кто это? — Луи ткнул в окно. — Памятник? — он проследил за движением, на секунду отвлекаясь от езды, а затем пожал плечами. — Черт его разберёт. Какой-то герой какой-то войны. Я думал, ты знаешь. Постоянно болтаешь об истории и вдруг… — История! — неожиданно громко вскрикнул паренёк, распахивая тёмные глаза, — Мы можем посмотреть? — Можем. На обратном пути. Ты записан на чёткое время. Закусив губу, Луи потупил взгляд. Да, точно. Больница. Красный «Шевроле» остановился на забитой парковке в нескольких сотнях метров от огромного здания, что раскинулось на теле Земли, словно мёртвая птица посреди дороги. Юноша кивнул себе и своим мыслям. Вот она, клиника: мёртвый образ надежды. Что, он действительно так и подумал? Ну и позорище. Дышать было сложно: воздух тяжёлый и совсем не пахнет небом, несмотря на влажность в воздухе и грозовые тучи в небе. Даже наоборот, где-то вдали улавливались нотки свинца и прочей дряни, чешущей нос и дерущей лёгкие. Несчастье Луи отражалось во встречных лужах, хлюпая под его обувью. Ночью дождь уже шёл. И наверняка пойдёт вновь. В руке Гельмерта тихо шелестел пластиковый пакет. — Что там? — юноша кивнул на пакет и тут же пожалел из-за очередной волны головокружения. — Твои снимки и анализы. МРТ головы и ещё какая-то муть. — А… За чей счёт...? Гельмерт гордо поднял голову и расправил плечи, намекая на свою рыцарскую натуру. По его лицу поползла кривая, намеренно вымученная улыбка. — Следующий месяц мне будет нечего есть, — фыркнув, он сразу подвёл итоги. — Я… Постараюсь тебе всё вернуть. Когда пойму, что происходит. — Было бы неплохо, но я не настаиваю возвращать всю сумму, дружок. Просто вспомни номер своей мамы, ага? Мы с ней договоримся. Мамы… Неужели она правда жива? Луи что, умер? Это Рай? Вот так он выглядит? Как Звездочёт в восьмидесятых? Боже, почему он так быстро смирился с новшествами? Какие к чёрту восьмидесятые, люди не путешествуют во времени! И не попадают в Рай! Нет, учитывая повадки паренька, в Рай ему путь определённо закрыт. Звездочёт вполне похож на Ад, но что-то в этом месте маловато страданий. И котлов нет. И чертей. Впрочем, парочка-таки есть. Колени Луи задрожали, как только двери клиники за ними закрылись. Он был очень напуган. Врачей, наверное, не любит никто. Тем не менее, он в жизни не боялся их так сильно, как боялся сейчас. Холод спустился от затылка вплоть до кончика хвоста. Пареньку сложно давалось сокрытие эмоций. Гельмерт, почти приказывая, прошептал: — Ничего тебе не сделают, успокойся. По обе стороны от них — узкие коридоры, вдоль стен которых шеренгой стояли обшарпанные стулья. Было темно и сыро. Через приоткрытую форточку в помещение задувал прохладный ветер, небрежно и грубо скользивший под одежду. О стёкла периодически стучали редкие, но невообразимо тяжёлые капли, а где-то вдалеке страшно гремел гром. Молнии сверкали, отражаясь о голубые больничные стены и об уставшие лица других пациентов. Нужно было парковать машину ближе. — Ты сам там справишься? — предательски спросил Гельмерт, решив ретироваться. — Справлюсь, — соврал Луи. Ожидание томительное и напряжённое. Люди заходят и выходят, а время всё не настаёт. В глубине души юноша надеялся, что его очередь не придёт никогда. Но время имеет предательское свойство идти. Дверь кабинета распахнулась, и из неё вышел милый старичок. Он поправил свои очки-половинки и, тяжело опираясь на трость, стал медленно растворяться в больничном коридоре. — Следующий, — спокойно, почти равнодушно позвал врач. Следующим был Луи. Кабинет слепил своей белизной. В нём куча навороченой аппаратуры, назначения которой Луи не понимал, да и не пытался, собственно. Он мог назвать все эти чуда «современности» звездолётами и не размышлять над ними дольше положенного. Стул с мягкой сидушкой только на вид казался удобным, на деле его жесткая спинка больно впивалась в позвоночник, сгущая и без того почти физически осязаемый дискомфорт. Врач долго смотрел на снимки, задавал вопросы, ответ на которые всего один — робкое пожимание плечами. Вопросы касательно его головы уже привычны. Однажды он уже с ними встречался: «помните ли вы свой завтрак неделю назад?» или «забываете ли вы, куда кладёте ключи?» и всё в таком роде. Позже вопросы стаои уходить глубже и глубже. И вот его уже спрашивают, считает ли он, что живёт чужую жизнь. Ну а Луи, дай Бог, не дурак, отвечал на всё честно. — Вы здесь один или вас сопровождают? — спросил мужчина в халате. — Я с другом. Он в коридоре. Наверное. — Мне нужно получить некоторые данные относительно вас. Будьте добры, как будете выходить, позовите его в кабинет. — Что со мной? — Пока с точностью сказать не могу. Нужен полный анамнез. Предположительно диссоциативная локализованная амнезия, связанная с сотрясением мозга. Однако после травм головы память пациентов в среднем возвращается в норму по прошествии двух дней. В вашей неспособности вспомнить важную информацию важную роль может играть… Сложные медицинские формулировки Луи не получалось расшифровывать и в лучшем своём состоянии, что уж говорить про нынешнее. Половина слов врача превратились в белый шум, журчание воды в душе, свист ветра, во что-то неодушевлённое и слабо понимаемое обычным человеком. Возможно, поэтому он и попросил позвать сюда Гельмерта. Обменявшись привычными «Большое спасибо, всего доброго», Луи на затёкших ногах подошёл к двери, быстро находя глазами приятеля. Тот полулежал на неудобном железном стуле, вытянув длинные ноги, скрестив руки на груди и озабоченно глядя в потолок. Наверное, тест проводился очень долго. Сам он не следил за временем. Для него всё теперь одновременно и нескончаемо долгое, и невероятно быстрое. Взрослое лицо выражало усталость, как делало очень и очень редко. Ожидание его утомило. Но его выражение вмиг изменилось, стоило тощей фигуре выйти в коридор. Гельмерт слегка ему улыбнулся, щуря глаза и расправляя тело. — Ну? — одними губами спросил он. Луи неуклюже переступил с ноги на ногу, а затем кивнул на дверь и сделал неясное движение рукой. За свою неловкость ему тут же стало стыдно, но это последняя из его проблем. Хвала небесам, Гельмерт всё понял. Обеспокоенно поднявшись, он шустро скрылся за дверью, не забывая напоследок легонько коснуться чужого плеча в успокоительном жесте. Дверь тихо закрылась. Луи же остался стоять перед ней, как дурак. Мимолётное тепло чужой руки странным, одновременно болезненным и таким приятным ощущением растеклось по всему телу, заполняя внутреннюю пустоту. Живой человек только что коснулся его по своей воле. В это было почти невозможно поверить. Когда его трогали в последний раз? В тридцать втором, когда Гельмерт… Луи занял опустевший стул. Всё ещё тёплый. В тридцать втором. Тридцать второй год был полвека назад. Прошло пятьдесят лет. Но ведь ни Луи, ни Гельмерт не постарели ни на йоту! Это сумасшествие! Что происходит? Во всём здании снова повисла тишина. Никто из очереди не издавал ни звука. Никто даже не думал шелохнуться. И сам Луи в том числе. Ему перехватило дыхание, словно воротник рубашки сдавил горло. Но на нём не было никакой рубашки, а ворот свободной футболки никаким образом не мог так сильно впиться в шею. Он цедил воздух через стиснутые зубы и старался не думать о том, что происходит. Он считал трещины на потолке, рассматривал швы некрасивой напольной плитки, хрустел суставами пальцев, нетерпеливо стучал пятками по полу, раскачивался из стороны в сторону, игнорируя накатывающие волны тошноты, и старался без всхлипа глубоко вздохнуть. Выходило вполне успешно, хотя глаза всё равно были на мокром месте. Наконец Гельмерт показался из-за двери. Он хмурился, закусывая губу. Потупил взгляд, полный тревоги, в пол, наверняка стараясь собраться, а затем поднял свои оливковые глаза на Луи, ободряюще, но печально улыбаясь, кивая на выход. Снаружи лил сильный ливень. Это обычное дело для здешнего лета, так что Гельмерт прихватил с собой зонт. Для двоих он был маловат. Пришлось идти, максимально прижимаясь друг к другу. Капли приятно барабанили по натянутой ткани, настукивая только дождю известные мелодии. Паренёк успокоился, обхватил руку приятеля и, приобнимая её, мог позволить себе закрыть глаза, не заботясь о дороге. И о том, как выглядит со стороны. Что не скажешь о Гельмерте. Тому явно было слегка неловко. — И что мне поставили? — безынициативно спросил Луи. — Диссоциативная локализованная амнезия. — Ага. И что это значит? — Что ты не можешь вспомнить ранее знакомые предметы, факты из личной жизни и прочую такую муть. Говорит, у тебя это от черепно-мозговой, но он не уверен. — Мне он то же самое сказал. — Луи, ты помнишь, где ты живёшь? — Гельмерт звучал обеспокоенно. Луи очень скучал по этой заботливой интонации, его мягкому голосу. — Улицу знаю, как дойти — нет. — Тебя отвезти? — Нет, — тихо булькнул он, опуская голову. — Я хочу к тебе. Пожалуйста. Мужчина задумался на секунду, сбавляя шаг. Он сделал глубокий вдох, легонько морщась, фыркая. — Ты ведь помнишь, что у меня один диван? — Помню. — Если тебе нормально, можешь остаться на пару ночей. Но на мою половину ни рукой, ни ногой, ни любой другой конечностью, понял? — Понял. — Я серьёзно. Если хоть одна шерстинка с твоего хвоста окажется у меня… — Понял-понял. Супер-понял. Очень. Всё кристально понятно и предельно ясно. Гельмерт фыркнул, мягко толкая приятеля в бок. — Как ты? — Не знаю. Материться можно? — Постарайся обойтись, — он мягко улыбнулся. — Тогда я фрустрирован и фраппирован. Гельмерт вдруг расхохотался, и среди непроходимой стены ливня, заглушающей шум города, его смех казался невероятно громким, инородным. И этот звук горько-сладко щёлкнул в груди. Паренёк так изголодался по общению с близкими людьми, что обычный смех болезненно сжимал его душу. — Oukou akua! — хихикнул мужчина на своём родном, — Я и подумать не мог, что ты знаешь такие слова. Я прямо фалломорфирую, дружок. Луи скупо улыбнулся одними глазами. Улыбаться ртом у него не было сил. Зато они были на очередное внутреннее изумление: неужели они с Гельмертом на одной волне? Чёрт, как же давно они не виделись. И как же быстро Луи от него отвык. Хлопок автомобильной двери и оба они внутри, где чисто и сухо. Гельмерт по-собачьи отряхнулся, хотя в этом не было нужды, ведь зонт полностью его укрывал. Наверняка, просто привычка. Он задумчиво постучал по рулю, а затем завозился, что-то щупая в карманах джинсового пиджака. — Я закурю? — он рефлекторно щёлкнул зажигалкой. — Хочешь, чтобы я ставил ставки? Кури, — что-то странное было в этих словах. — Mahalo, — его грудь вздымалась от глубоких вдохов, тонкая сигарета распалялась на губах. — Это значит… — «Спасибо», — кивнул юноша. — Я знаю. Гельмерт выдохнул едкий дым в окно, щурясь, легонько улыбаясь. Луи почувствовал укол дежавю. Это всё почти дословно с ним уже было. И от осознания по телу пробежались мурашки, поднимая короткую шерсть. Он стал рассматривать внутренности машины, чтобы как-то отвлечься. Всё здесь было таким футуристичным, но не таким, как Луи представлял себе это в детстве. Что-то более адекватное, но при этом всё равно непостижимое. Он провёл пальцем по кожаному сиденью, слушая, как оно тихо поскрипывает, поднял взгляд на лампочки на панели, на рычажки и кнопочки. И всё это показалось таким непонятным, таким далёким от него. Вот он, маленький, в десятых годах, наблюдает за тем, как двое мужчин рычагом заводят чудо современности — автомобиль, своим видом больше напоминающий карету. А вот он, постарше, сидит внутри чёртового звездолёта, что запускается по нажатию одной кнопки непосредственно внутри кабины. И всё здесь комфортное, обтекаемое, словно сделано для людей, а не для понтов. А может ли такое быть, что в этой «современности» (даже мысленно он рисовал пальцами кавычки) всё же есть что-то, о чем мечтал маленький мальчик в далёком девятьсот шестнадцатом? — Гельмерт, — тихо позвал Луи, поднимая глаза. — Да? — сказал он нежно-нежно, лёгким женским хватом отводя сигарету изо рта. От тлеющего кончика глаза непроизвольно скользнули к широкой ладони по еле-заметным рабочим мозолям, аккуратным ногтям, слегка небрежно лежащей шерсти. Вниз, до локтя, вверх, до груди. И, наконец, пришло время заглянуть в лицо. Луи ненавидел зрительные контакты. Ненавидел чужие лица. Но он себя не контролировал. Он совершенно случайно стал рассматривать тёмные пятнышки на лице, растительность на нём же, толстую оправу очков, морщинки под глазами. Буквально на секунду заглянул в сами глаза, удивляясь их цвету, который юноша запомнил совершенно иным: менее ярким, менее насыщенным, менее глубоким. Луи рассматривал приятеля так долго, что тот успел сделать ещё пару терпеливых затяжек, прежде чем снова спросить: — Ты что-то хотел? — Да, я, эм. Слушай, мы же, ну, в восьмидесятых, так? — Верно. — Автоматические оркестры уже изобрели? — Чё? — фыркнул Гельмерт, даже не стараясь скрыть улыбки. — Нет, конечно! Кому это надо? — Хорошо, — протянул Луи, игнорируя вопрос, — а, ну, самолёты-торпедоносцы? — Ты имеешь в виду бомбардировщики? Да, — мрачно кивнул мужчина, — уже изобрели. Почему спрашиваешь? — Просто интересно, что тут происходит. Гельмерт задумчиво постучал по сигарете, стряхивая пепел в окно. — Тяжко тебе придётся. Ты совсем ничего не помнишь? — Ну… — врать не хотелось. Говорить правду — тоже. Но что из всего, что происходит, действительно правда? Всё здесь, хоть и кажется сном, предельно реально. Боль здесь настоящая, Время идёт, как в реальной жизни. Запахи, звуки, образы не искажены больным сознанием. Но это восьмидесятые. Перебирая свои руки, Луи щёлкал суставами, чтобы отвлечься и успокоиться. — Я помню фундаментальные вещи. Отчасти. А ещё тебя. Чёрт. Зачем он это добавил? Не хватало ещё вопросов, ответ на которые никому не предназначается. Благо, Гельмерт понимает. Он лишь кивнул. — Не переживай, малой. Память ещё может вернуться, — судя по ноткам тревоги в голосе, успокоить он пытался себя самого. — И что для этого нужно сделать? — в Луи же не было ни капли интереса. Всё же, он знал, что ничего не забывал. — Гм, — он пожал плечами, в очередной раз затягиваясь. — Жить. — И всё? — И всё. А ты чего хотел? Волшебной таблетки нет. Ты либо терпишь пару деньков и всё вспоминаешь, либо, если это всё-таки амнезия, будешь вынужден наверстать упущенное. — Что же я упустил? — Не знаю, — он расслабленно, тонкой струйкой выпустил сизый дымок в окно. — Раз ты не помнишь про бомбардировщики, значит приложился знатно. Что ты помнишь про себя? — Себя? — оробел паренёк. — Угу. — Я, эм. Я Луи Буве. Гельмерт молчал. Ждал, что Луи продолжит. Но он этого не делал. Он считал мысль законченной. Луи тоже молчал. — Что ж, — мужчина звонко хлопнул себя по бедру, — полная картина! Ума не приложу, что такого в тебе увидели эти придурки в халатах. Ты ведь в полном порядке! — Ты… прикалываешься? — Конечно, я прикалываюсь, — тон, тем не менее, оставался абсолютно серьёзным. — Давай, напрягись, скажи, что ты помнишь. — Ну, я француз. И ещё я кот. — Вау. По тебе вообще не скажешь, — продолжал иронизировать Гельмерт. — Да, ещё я художник. Картины рисую. — Пишешь. Картины пишут. Но в целом да. Дальше? Неожиданно услышать такую ремарку от рабочего мужика. — Я помню, что здесь не был. — «Здесь»? — Здесь, — Луи указал куда-то вниз. — В моей машине? — Нет, вообще здесь. — Хорошо… — протянул Гельмерт, внимательно вглядываясь в молодое лицо, — что ещё? — Больше ничего, — ничего абстрактного, что никак не характеризует внутренний мир Луи. Если здесь был свой Луи, он наверняка отличался от него самого. Будет странно, если он скажет что-то личное, что к этому не имеет отношения. — А про мир вокруг? — Ничего. — Про семью? Друзей? — Ну, ты вот есть. Гельмерт Рифраго. Родился на Онаях. Хвоста у тебя нет. Любишь музыку. На войне был. Был же, да? — спросил он вполголоса. — Был. Ты помнишь что-то более личное? — Между нами было что-то личное? — Нет. Я имею в виду, помнишь ли ты про меня что-то конкретное? Что за допрос? — Что это за допрос? — повторил Луи мыслям. — Мне нужно оценить степень твоих повреждений. — Ну… Ты любишь голубой цвет и вкусно готовишь. У тебя ещё животина была, Медовуха. Гельмерт вдруг нахмурился, пристально глядя Луи в глаза. Подняв бровь, он сбросил с сигареты огонёк и сунул окурок обратно в пачку — потом выкинет. — Неужели я рассказывал тебе про собаку? — медленно, с явным недоверием спросил он. — Откуда мне знать? Раз запомнил — значит говорил. — чёрт, этот Гельмерт не рассказывал тому Луи про собаку! Паренёк напрягся в плечах и сжал тонкую ткань штанов. — Гм. Странно. Ладно, наверное, с тобой всё не так плохо. Но всё равно плохо, Луи. Больше не бейся ни обо что головой. Договорились? — Договорились.

***

Поездка обратно знатно укачала. Возможно, просто действие таблеток, которые Луи принял утром, постепенно сходило на нет. Предметы вокруг, их силуэты, их цвета начинали плыть и смешиваться в непонятную тягучую массу, которую было сложно идентифицировать из-за красных вспышек боли в голове. Он не спешил выходить, когда Гельмерт остановил машину у закусочной «Рагу и Нэнси», что располагалась напротив парка. Прошло более пятидесяти лет, а в Звездочёте так и не научились давать нормальные названия. — Всё в порядке? — спросил он, вытаскивая из автомобиля ключ. — Нет, — слабо ответил Луи, держась за голову и сильно-сильно жмурясь. — Кажется, я ща помру. Обезбола нет? — Как ни странно… — с лёгкостью выудив из кармана пиджака пару пластин, Гельмерт стал перебирать их, как конверты с письмами, чтобы найти нужную. — Держи. Они без оболочки. Потерпеть минутку смогёшь? Я схожу, куплю воды. — Я, бля. Нет, — взяв таблетки, он открыл дверь, чтобы выйти, но споткнувшись о бортик, перевалился через сиденье мордой в землю. Прямо под лицом уютно хлюпнула холодная лужа. Гельмерт охнул где-то позади. — Ушибся? Помочь? Не нужно ему помогать. Он не инвалид, сам справится. Всего за каких-то пять секунд, проведённых в луже, Луи прошёл через каждую стадию принятия, отринул гордость и человечность, подавил желание стошнить, переосмыслил свою жизнь, роль чести и стыда в ней, а затем лениво выдавил таблетку себе в рот и запил водой прямо с земли. — Фу-у, малой. Это был твой изначальный план? — Гельмерт старался не рассмеяться, хотя жалости в голосе всё равно было предательски много. — Нет, мне просто повезло, — инертно, вяло, заторможено ответил Луи. Может, со стороны этот поступок и казался глупым, но боль была до того резкая и нестерпимая, а голова настолько пустая, что это действие казалось самым разумным во всём мире. Холодные капельки глухо стучали о спину, оставляя на чёрной футболке влажные следы. Футболка была глупая. На ней белый квадрат в красной рамке, внутри него рука с молотком и лужица крови. Сверху непонятная надпись, а снизу — «Убей их всех». Луи бы ни за что не надел такую несусветицу. Тем более она была с коротким рукавом. В мире нет более отвратительных вещей, чем футболки и рубашки с коротким рукавом. Человек в своём уме ни за что такое не наденет. Это Луи знал точно. Потому он в очередной раз усомнился в своём уме. Он попытался встать, но руки не слушались. Наверняка приближающаяся смерть так и ощущается. Как бессильное валяние в луже. Сил хватило только на то, чтобы раздражённо махнуть хвостом. Постукивание дождя резко прекратилось. Это Гельмерт встал над Луи с зонтом. — Ты всё ещё хочешь посмотреть на того мужика? — Хочу, — булькнул Луи. — Уверен, что дойдёшь? — Бля буду. Просто дай мне минутку. — Я на обратном пути собирался зайти в магазин. И не поменяю планы, если ты вдруг промокнешь насквозь. — Ты не можешь просто оставить меня здесь? — Нет. Я теперь вроде как твой опекун. — Сбагри меня кому-нибудь, — фраза прозвучала жалко даже для Луи. — Кому, например? Твоей маме? Никто номера её не знает, пентюх. Давай, хорош валяться, — Гельмерт подхватил Луи со спины и без видимого усилия медленно поставил того на ноги, позволяя мозгу привыкнуть к изменениям положения тела. — Всё хорошо? Стоишь? — Мужик, хватит так… париться. Я не умираю пока. — Ты был близок, дружок. Оставь препираться, иначе париться я действительно перестану. — Перестань, — хрипнул юноша, протирая влажное лицо. В глаза приятелю он не смотрел, хотя всё равно знал, насколько сильно тот их закатывал. — Как знаешь. Пойдем. Размяв затёкшие плечи, Гельмерт сделал небольшой шаг, ожидая, что Луи последует за ним. Так и произошло. По пути паренёк несколько раз тупил взгляд на светофорах, проезжающих мимо машинах и протянутых между столбами проводах. В контексте все здесь было достаточно идентифицируемым, чтобы Луи мог узнавать предметы в общих чертах, но недостаточно отчетливым, чтобы быть привычным. Памятник воздвигнут в честь некого аюстала. Короткие волосы аккуратно уложены назад. Лицо молодое, но испорченное войной. Одет в парадный мундир со всевозможными медалями на нем. Луи долго его разглядывал. Черты лица, одежду, позу, руки и ноги. Со странным интересом рассматривал фактуру материала, его цвет. Обошёл со всех сторон и только спустя минуты три досконального изучения, наконец, решил осмотреть табличку, что стояла у ног памятника. «Оди Леон Мёрфи. (1925-1971) самый титулованный солдат Америки. За выдающиеся достижения во Второй мировой войне» — Второй… — А? — Второй мировой? — прошелестел Луи, в поисках ответа поднимая встревоженный взгляд на Гельмерта. — Да, их было две. Четырнадцатого и тридцать девятого. — Четырнадцатого? Великая Война? — Здесь ее называли Европейской. — А вторая…? — В тридцать девятом началась, в сорок пятом закончилась. Вовлечено шестьдесят два государства, бои проходили на территории трёх континентов и в водах четырёх океанов. Реальная жесть, в общем. — В тридцать… тридцать… — охал Луи, скользя по цифре на табличке ошалевшими глазами. — Всё хорошо? — Нет, — тихо и робко ответил он. — То есть, да. Голова болит. Поехали… куда там тебе надо?

***

Стеклянные двери универмага сами собой открылись перед Луи. Он вздрогнул и попятился назад, ненарочно задевая плечом проходящую мимо женщину, а затем отскочил в сторону, где его за плечо поймал Гельмерт. — Что с тобой? — Дверь. — Я вижу. И что с ней? — Открывается. — Да, двери так делают периодически, — улыбнулся Гельмерт. — Не издевайся, — обиженно мяукнул юноша, шагая в магазин. Холодный свет ярких ламп больно ударил в глаза. Некоторое время, ходя между полок вслед за Гельмертом, Луи приходилось щуриться: по какой-то из миллиона причин у него развилась светочувствительность, и составить чёткую картинку внутренностей магазина никак не удавалось. Однако постепенно глаза привыкали, и взгляд, наконец, встретил ломящиеся от продуктов полки: ящики со свежими сочными овощами, огромная бакалейная часть с невероятным количеством самых разных товаров, десятки разнообразных брендов печенья в картонных коробках, хлопья с изображениями мультяшных кошек, собак, цыплят, да кого угодно! Целый отдел со сладкой газировкой с яркими кричащими этикетками. Одним словом, Луи был в шоке. Он не ожидал, что так можно жить. Просто невероятно! Подойдя к стенду с графинами «Пирекс» за… сколько?! За семьдесят девять центов?! Это обдираловка! Юноша долго вглядывался в причудливо написанную на полстенда цифру, и она у него не укладывалась в голове. Но мысль о цене (явно с наваром) быстро улетучилась, как только Луи уловил музыку. Он не знал, откуда она шла. Её словно транслировали откуда-то из-за самих полок, что хоть и казалось странным на первый взгляд, на второй таковым казаться не переставало. Тупость. Впрочем, в этих восьмидесятых всё странное. С этим придётся смириться. Музыка, кстати, была без слов. Медленная, инструментальная, она завораживала своими в меру радостными, в меру сдержанными мотивами. От неё хвост Луи непроизвольно завилял. Паренёк чувствовал себя очень глупо. Неужели простая безыдейная музычка может заставить его испытывать чувства? Что ж, может. Мелодия его успокаивала, словно тёплое объятие. Почему-то от неё он чувствовал комфорт, умиротворение, понимание. Наверное, в лучшие моменты его жизни именно что-то такое играет в голове. Он стоял долго. Прослушал по меньшей мере пять треков. И он был обворожён. Все они имели такую чёткую композицию, развитие, как у хорошей истории, со своей завязкой, кульминацией, развязкой и хорошим концом. Настроение между треками плавно менялось, и каждая песня рисовала новый фрагмент в этом одном большом прекрасном пейзаже. Удивительно, на что способна музыка из продуктового. Мимо проходили десятки людей. Громко смеющиеся, разодетые в цветное подростки, просящие сладости у мам, маленькие дети, дамы в возрасте, обсуждающие своих коллег. И все они такие живые. Унылостью тридцатых здесь и не пахло. Здесь нет одинаково понурых, уставших лиц. Цвета современности. больше не сочетание чёрных, синих, коричневых и оранжевых оттенков, а напротив, словно вся палитра мира сразу. Кислотно-розовый, голубой, жёлтый и зелёный цвета могли быть всего на одном предмете одежды. И хоть это было почти смертельно несуразно, зато невероятно эффектно. Луи редко смотрел на людей вокруг, почти никогда не обращал на них внимание. Но с тех пор, как он очутился здесь, его глаз не оторвать от прохожих. На секунду в голове возникла идея тоже начать так одеваться, но юноша быстро её прогнал. Не хватало ему быть придурком, так ещё и выглядеть таковым. Нетушки. На самом деле Луи было почти обидно. Здесь он чужой. Он это знал. Мир вокруг, как кончик паяльника: смотреть можно, трогать нельзя. Ему словно приоткрыли завесу на мир без него самого, на мир, которому он не принадлежит. Словно в любой момент эта завеса опустится, и он останется наедине с собой в кромешной темноте тесной комнаты. Он не должен тут быть. Не должен. Не. Должен. Это не для него. И Будда, Иисус, Махатма Ганди, грёбаный Тинтин, без разницы, кто заправляет этим миром, через денёк или два заметит чудовищную ошибку и вычеркнет её из этой истории, сделав вид, будто её никогда не существовало. Воротник футболки больно врезался в шею. Дышать стало тяжелее. Луи знал, что дело не в футболке, но всё равно оттянул воротник, сделав несколько глубоких вдохов. Пока что этого достаточно, чтобы вернуть себе ясность ума. Сегодня его ушибленный мозг получил слишком много информации, так что сейчас лучше пойти домой. Точно, он не может уйти. Где-то здесь закупается Гельмерт. Они здесь, чтобы купить продуктов. Ему сначала нужно найти… — Ты залипаешь уже минут десять. Ты в порядке? — мужчина всегда был лёгок на помине. — Как ты тут оказался? — Я стоял тут и наблюдал за тобой. — Всё это время? — Почти. Печенья хочешь? — А? — растерялся Луи. — Не отлип ещё? Печенья, говорю, хочешь? Паренёк пожал плечами. Это значит «хочу, но мне стыдно признаться». Кажется, Гельмерт знаком с этим жестом. — Пойдём, выберешь. Отдел со сладостями был буквально в двух шагах. Луи долго пялился на широкий (по его меркам) ассортимент и на ужасающе завышенную цену. Его заинтересовало овсяное печенье с шоколадной крошкой марки «Эй, на корабле!». Название абсолютно идиотское, как и все здесь. Было бы логичнее… — Марке «Эй, на корабле!» было бы логичнее выпускать галеты, а не сдобное печенье, — некоторые мысли юноша всё же озвучивал. — Это же тупо. Ты когда-нибудь видел пирата, жующего овсяное печенье? — Не-а. — Вот и я нет! — А что ты ожидал от Звездочёта, приятель? — улыбнулся Гельмерт. — Скажи спасибо, что не «Крекер и Маргарита» или ещё что похуже. — Что, например? — тихо фыркнул Луи. — Не знаю, я не маркетолог. «Зовёс предков», «Овсяное гнездо», «Голубая крошка»… Нет, погоди, последнее звучит, как провинциальный гей-бар. Забудь. Луи вяло усмехнулся. — Значит, — Гельмерт взял с полки коробку печенья, производителям которого действительно стоит переименовать завод в «Голубую крошку», — хочешь эти? Луи снова пожал плечами, и Гельмерт уверенно положил печенье в корзину. От этого на душе стало теплее. И чуть радостнее. — Есть идеи для обеда? — непринуждённый тон мужчины сделал слишком радостно. Теперь Луи неловко. — Ты меня угостишь? — он непроизвольно шаркнул ногой по полу. — А что мне ещё с тобой делать? Давай, скажи, чего хочешь. Первое, второе, там, салат. — Мне пройтись по всем пунктам? — Нет, подчеркни нужное. — Ам… Хорошо, наверное, типа, второе. Какое-нибудь…. Тебя же не затруднит, да? — Как насчёт лазаньи? — Спрашиваешь! — Вот и порешили.

***

В четыре руки готовка шла довольно быстро. До плиты Луи, конечно же, не допустили, но по неведомой причине Гельмерт доверил ему нож. С ним юноша управлялся не очень, и заклеенные пластырями пальцы левой руки тому подтверждение. Луи долго о них думал и пришёл к мысли, что регулярно резал их, точа карандаш. Но это не важно. В ближайшем будущем он не приблизится к рисованию. Сейчас нужно сосредоточиться на чесноке и помидорах. Будет хреново, если в процессе нарезания он полоснёт по пальцам смазанным смертельным ядом лезвием. В такой формулировке порез кухонным ножом звучал опаснее. Манящие запахи жарящегося на сковородке фарша с луком медленно заполняли кухню. — Есть что рассказать? — Ты меня спрашиваешь? — Луи поднял бровь, — Я не помню нихрена, что мне тебе рассказывать? — О чём ты думаешь весь день, например. — О том, что мир — кончик паяльника. Смотреть можно, трогать нельзя. Гельмерт сделал вид, что кашлянул, скрывая вырвавшийся смешок. Да, действительно, некоторые мысли лучше звучат в голове. — Ну и хрень я сморозил, — медленно, с нескрываемым разочарованием в своём интеллекте прошелестел юноша. — Как же прекрасно общаться с современными философами! — Молчи. Я понял, что формулировка тупая. — О-о-о, да нисколько. Наверное, ты лично общался с Камю. Отсыпь-ка мне ещё мудрости! — Гельмерт… — Ладно-ладно, молчу. Правда, несусветица. Но я тебя понял. Хочешь об этом поговорить? — Теперь нет. Жестом Гельмерт подозвал к себе. Не самого Луи, а чеснок с помидорами. — Когда тебе на работу? — Луи медленно засыпал содержимое разделочной доски в сковороду. — И вообще, где ты работаешь? — На заводе. Выйти нужно завтра. — И… на сколько? — С семи до трёх. Не наделай херни без меня, ладно? — Чем мне тогда заняться? — Возьми у меня квест. Гельмерт почему-то решил не продолжать диалог. Луи потупил взгляд, пытаясь понять, чего от него хотят и пришёл к мысли, что от него требуется подыграть. — Хорошо...? — Найди наконец номер своей мамы, вредитель мелкий. — А награда? — Не знаю. Ремень от неё, может быть? — Ты же даёшь мне квест. От тебя и награда. — От меня ремня хочешь? — Да нет же! Чёрт, Гельмерт, хорош дурачиться. — Кто-то здесь наглеет, — тот безо зла ухмыльнулся. — Ладно, чего желаешь взамен? — Постирай мне футболку. Она всё ещё лужевая. — Ты что, всё ещё в ней? — Э, да. Другой одежды у меня-то нет. Гельмерт рычаще простонал от тяжести ноши, свалившейся на его плечи. — Я же отправил тебя в душ, — страдальчески протянул он. — Я не пошёл. — Умылся хотя бы? — Э, да… — «Э, да» или «Да»? — Да. — Какая же ты свинья. — Мне ведь не во что переодеться… — тихо мяукнул Луи совсем слабым голосом. Он опустил голову, словно нашкодивший мальчишка. Из-за всех сегодняшних чувств он был готов разрыдаться здесь и сейчас, насколько бы неуместно и на пустом месте это ни было. Гельмерт поднял бровь, смеряя юношу вглядом. Что-то странное было в его приятеле. Непривычное. Но он списал различия в его поведении на травму головы. Он вздохнул, и вздох этот был до того тяжёл, что казалось, тот вот-вот проломит пол. — Переоденешься в моё, — снисходительно сказал мужчина, помешивая вкусно пахнущее содержимое сковороды. — Давай, иди, соус я сам приготовлю. Можешь взять красное полотенце. — Но ведь… — Марш. Сопротивление бесполезно. В готовке вдвоём было что-то символическое, поэтому Луи самую малость расстроился. Чуть-чуть. Немножечко. Капельку. Он сильно расстроился. Он не знал, когда это сладкое наваждение пропадёт, не знал, когда для него закончатся восьмидесятые, поэтому всем сердцем желал провести те крохи времени вместе с Гельмертом, которого прежний Луи не успел глубоко обидеть. Но это ведь не предлог быть грязным весь день, а? Делать нечего. К тому же вода приятно журчит, она мягкая и уютно-тёплая. Ещё и гелей для душа на любой вкус и цвет. Белый персик и нектарин, малина и пион, красная смородина и мята, мандарин и лайм. Ну прямо целый фруктовый сад! Гели здесь преимущественно женские, но и мужской, с запахом крови, пота и мяса тоже имелся. Полупустой, на дальней полке и один-одинёшенек. Луи долго таращился на бутылочки. Их вид натолкнул на мысль о женщине Гельмерта. Есть ли она у него? В тридцатых была. Но что, если здесь они не порвали, и Гельмерт живёт семейной жизнью? Луи был бы здесь совсем некстати. После душа от паренька пахло углем, футболом и охотой. Из запотевшего зеркала на него смотрел настоящий мужчина. Ну, по крайней мере, в это хотелось верить. Надев белье, он все равно закутался в предоставленное ему полотенце и вышел из ванной, направляясь к шкафу. — А что можно? — В моем доме можешь брать что угодно. — Мне нужно более четкое руководство. — Хорошо, на средней полке есть бледно-желтые штаны на шнурке, их и надень. Луи принялся аккуратно перебирать вещи, ища заданные. — А наверх? — Так уж и быть, дам поносить футболку с «Звёздными Войнами». Ты глянь, я сегодня прям благодетель, а? — усмехнулся с кухни Гельмерт. — Благородный олень, — кивнул Луи, прекрасно зная, что Гельмерт не увидит жеста. Штаны были найдены быстро и так же быстро надеты, а футболки нигде не было. Луи обыскал все полки в пределах его досягаемости и не нашёл ничего интересного, кроме пары длинных орнаментных юбок. Значит, женщина у него и правда была. Но где она теперь? Неважно. Оставалась лишь одна полка, самая высокая. Паренёк раздражённо смотрел на нее, начиная тихонько ненавидеть ситуацию, в которой жизнь в очередной раз доказала его бессилие над верхними полками. Побороть гордость и попросить помощи было сложно, поэтому Луи предпочёл ничтожно смотреть вверх. — Нашёл? — спросил Гельмерт, словно слыша беззвучные стенания паренька. — Э-э-э… Ты не мог бы мне помочь? — сквозь зубы процедил юноша. — Мог бы, — он лениво встал со стула и подошёл к Луи. — Не дотягиваешься? — Не-а. Особо не смотря в шкаф, по мышечной памяти мужчина достал пресловутую футболку и слегка небрежно вложил её в чужие руки, не забывая напоследок непринуждённо взъерошить длинные, влажные от душа волосы. Луи же неуклюже отпихнулся. Гельмертский «L» висел нелепым мешком на тощей фигуре. С собой в зеркале паренёк принципиально не встречался. Жить намного спокойнее, если ты не знаешь, как выглядишь со стороны. — Давай, модник, — Гельмерт смешливо улыбнулся, — лазанья остывает.