Русалочья удача. Часть 1

Кровь – не водица.

Компания калик оказалась менее обременительной, чем Гориславе подумалось поначалу. Они не распевали духовные стихи каждую свободную минуту, не отпускали замечания по поводу её мужской одежды или коротких волос, да и вообще не лезли в душу. Карп Нилыч был хоть и богомольным, но здравомыслящим мужиком, быстро и мирно улаживавший все мелкие споры, что возникали между каликами. Марийка или какая другая нечистая тварь – слава Богине – у них на пути не появлялись. Благодаря компании калик проблем с ночлегом тоже не возникало: по старому обычаю попы давали странникам крышу над головой и какую-никакую пищу. На Гориславу, конечно, смотрели косо, так что она устраивалась на ночлег в каком-нибудь сарае. Купава неизменно ложилась рядом с ней. Прижималась своим холодным тельцем и болтала не переставая о каких-то пустяках. Горислава быстро засыпала под эту болтовню. Она понимала, что Купава чувствует похороненную в глубине души тревогу и тоже мучается: хочет утешить, помочь, но не ведает, как, потому что не знает причины. Непринуждённой болтовнёй русалка пыталась заставить змеиню проговориться, но та держала рот на замке. Купаве не следовало знать о том, что собственная сила пожирает Гориславу изнутри, и что указательный палец она бинтует для того чтобы не было видно чёрного блестящего когтя на месте обычного ногтя. Пламя внутри было подозрительно тихим и послушным. Сначала Горислава боялась его использовать, постоянно прислушивалась к себе – а потом махнула на всё рукой. Вечно жить собралась, что ли? Отведёт Купаву до Белояра, и там они расстанутся. Горислава станет свободной от любых уз, и не нужно будет беспокоиться, что её смерть причинить кому-то боль. До священного озера было уже рукой подать. *** Услышала Горислава Белояр прежде, чем увидела. Над лесом разнёсся звон колоколов. – Там целая лавра, вестимо, – сказала Купава. Она шла позади всех, а потому ей кислую гримасу видела только Горислава. – Вестимо! – поддакнул Карп Нилыч. Он шёл впереди и выражение лица русалки не видел. – Ох, как услышал – ногам легче идти стало! – он начертил пальцем в воздухе финистов круг; остальные калики повторили за ним, и Горислава, после некоторых раздумий. – Там не лавра. Просто монастырь, – рассказывал Капр Нилыч, пока они шли по утоптанной тропе. – И деревня у него выросла. Говорят, голодный год был, да и змеи замучили набегами – вот поселяне и начали перебираться поглубже в лес, поближе к святому месту. Поселение назвали Богомольем. Китским Богомольем. Растёт оно: странников каждый год много приходит. – Значит, тут такие как вы, странствующие певцы, можете заработать монету? – оживилась Купава. – Что ты, – Карп Нилыч разочарованно махнул рукой. – Местные разве дадут? Тут им самим монеты надо платить… Да и со скоморохами нас не путай, – он погрозил Купаве пальцем. – Мы не зарабатываем. Мы собираем милостыню! Китское Богомолье тем временем уже показалось вдали. Над избами, раскиданными по широкому полю, как опята на лугу, курился дымок. Ничего необычного в деревне не было, не считая широких улиц и нескольких площадей с колодцами. За деревней белели стены монастыря. Небольшого по сравнении с лаврой. Купава возбуждённо подпрыгивала за плечом Гориславы, а потом разочарованно спросила: – А где озеро? – Подале, – махнул рукой Карп Нилыч в сторону леса за Китским Богомольем. – А поче… – Сама подумай, малая. Разве в священном озере можно бельё стирать? Котят лишних топить? Вот и отстроились на берегу речушки поменьше. Даже не речушка, а ручей широкий – Приярка. Течёт мимо Белояра… Ключей тут много, и все чистые да чудесные. А на озеро ходят во время служб. Они шли по улицам Китского Богомолья, и Горислава дивилась, сколько тут странников. Казалось, людей в запылённой одежде, с дорожными посохами, изрезанными непонятными ей метками даже больше, чем местных. – А почему это озеро считают священным? Там русалки живут? – спросила вдруг Купава. Горислава поперхнулась: сестрица всегда была такой осторожной в словах – а тут вдруг взяла и ляпнула такое! Карп Нилыч тоже поперхнулся. – Что ты говоришь такое! – калика начертил пальцем финистов круг. – Русалки… Жили. Давным-давно, ещё во Время Медвежье. – Это когда мы Финиста не знали и поклонялись дубам? – спросила Горислава, припомнив что-то из проповедей отца Лавра. – Верно, верно. У поганых тут было целое святилище. Даже уже когда мы приняли Финиста. Только Андрий Богонравный этому конец положил. Отправил сюда бесогонов, те поганых разогнали и построили поселение. Белояров Скит. А русалок… Их никто после этого не видал. То ли бесогоны их перебили всех, то ли сами ушли… Уплыли. А может, их души нашли покой, как и положено. Купава вцепилась в руку Гориславы своими холодным пальцами. – Перебили? – прошептала она с ужасом. – Они делали что-то злое? – Они ж как нежить. От неё добра не жди, – сказал Карп Нилыч с некоторым удивлением. – Странно, что тебя таким вещам ведьма не научила. Она тебе наверно и про Город-Кит не рассказывала. – Ну так расскажите вы, – сказала Горислава прежде чем с дрожащих губ Купавы слетело что-то непоправимо правдивое. Например, «Неправда, не все русалки злые! Я же не злая!!». – Об этом не рассказывать надо, а петь, – сказал Карп Нилыч. – Это Еремея нужно просить. Если жив старик ещё, конечно. Вот, кстати, изба его… Но едва они успели сделать пару шагов, на улице раздался крик. – Чудо! Чудо! – надрывалась девушка с усыпанным веснушками лицом. Платок съехал на бок, глаза горели от восторга. – Слепой Даниил образ пишет! Прям на берегу реки! Люди, чудо свершается! Сгорбленный старец с дорожным посохом в руках, дремавший в тени плетня неподалёку от Гориславы, бодро вскочил и поспешил в сторону озера с не-стариковской прытью. Прохожие последовали его примеру – и стар, и млад, и даже калеки побросали все дела, кинувшись смотреть на чудо. Точно изокские голуби – брось краюху хлеба, со всего города слетятся… – Нам тоже надо пойти, что ли… – Карп Нилыч почесал затылок – и пошёл вслед за всеми. Горислава подавила вздох. Она устала с дороги, но… Если честно сказать, ей тоже хотелось посмотреть на чудо. Однако когда они пришли к озеру, на берегу собралась такая толпа, что не то что слепого Даниила, озера не было видно. – Ты видишь, Горька? Видишь? – Купава возбуждённо подпрыгивала рядом. – Может, на дерево залезть? Не ей первой в голову пришла эта идея – прибрежные берёзы уже готовы были пригнуться от количества народу, которые забрались на их ветви. – Залазь ко мне на плечи, – обречённо вздохнула Горислава. Ещё взбредёт Купавке в голову забраться на самую верхушку берёзы, выдав свою русалочью сущность. Благодарно пискнув, Купава вскочила на спину Гориславы, затем воскликнув: – Всё равно ничего не видно!! – сбросила лапти и… Встала босыми ногами ей на плечи. – Ну ты и ловкая! – восхищённо крякнул Никодим. – Не без этого, – сказала Купава, балансируя на плечах Гориславы, которая про себя ругала русалку последними словами и пыталась сделать вид, что ей тяжело, хотя на самом деле сестрица была не тяжелее кошки. – Вот, теперь вижу! Ох, Богиня – он что, правда слепой? Или просто глаза завязал?! – Правда, правда! – воскликнула давнишняя конопатая девушка. – Финист глаза у него в тринадцать вёсен отнял, он пришёл к Белояру в поисках исцеления – а нашёл своё предназначенье! Монахом быть, образа писать! Из самого Семигорска приезжали, дивились! – А как же он тогда видит, что рисует? – поразилась Купава. – Ведь… У меня глаза есть, а я так не нарисую… – Я ж говорю – чудо! – фыркнула конопатая. – Что он рисует-то хоть? – спросила Горислава. – Богиню, вестимо. Женщина, светловолосая… Глаза зелёные, прям как у меня! – Купава хихикнула. – А, нет, это не волосы, а платок на голову. И сияние вокруг головы, как солнце. На правой руке белая птица сидит, на левой – чёрная. – Эва! Откуда птицы-то? – оторопело сказал Карп Нилыч. – Ты чего-то не то видишь, малая. Финистову Матерь с птицами не изображают… Если это не Финист, конечно… – Я что, врать буду что ли? – обиженно сказала Купава. – Ясно вижу! Беленькая птичка и чёрная! Наверное, голубь и… – Ворон, – сказала Горислава. Действительно необычно. Финистову Матерь изображали с сияющим яйцом или алой птицей, символом Финиста, в руках. Откуда взялись две птицы, ни одна из которых не Финист? – Ой, кажется, он недоволен, что на него смотрят! – Купава хихикнула. – Как будто только заметил, что тут толпа собралась… О, он там не один. Там второй монах – слепой ему кричит… Что-то… «Дорофей, прогони их», как-то так. Не по-финистиански как-то, – она покачала головой. – Это когда ты знатоком финистианства стала? – возмутилась Горислава. Вот что общество калик-богомольцев с порядочной нежитью делает! – Если б на тебя пялились, как на ярмарочного уродца, тоже протестовать бы начала! Слезай давай. Хватит, насмотрелась. Купава вздохнула – в этом вздохе звучало принятие Гориславиной правоты – и спрыгнула на землю. Калики, поняв, что в толпе им всё равно ничего не разглядеть, тоже направились прочь от иконописца. И всё расспрашивали Купаву о том, что ей удалось увидеть; русалка, взволнованно теребя растрёпанный кончик косы, пересказывала им то немногое, что разглядела с плеч Гориславы. Лапти висели у неё на поясе, и босые ноги скоро посерели от пыли. Змеиня провела рукой по лбу. Она не пробыла в Китском Богомолье и часа, а у неё уже голова ныла от этого недо-города. *** – И тогда на месте Белоярского Скита вырос город, который все стали называть город-Скит, а потом – град-Кит. Не было ему равных по красоте: церквы белокаменные, купола златы, жители богомольны и благочестивы. Но когда пришли на нашу землю-матушку змеи, чума степная, тут и настал чёрный час для града-Кита. Разорил тогда хан Шоно, Волк Голодный, всю землю к восходу и закату от белоярского града, город Липов Цвет сжёг до основания. Народ оттуда, кто бежать успел, и князь Звенислав с остатками дружины, укрылись в городе Ките. Надеялись они, что хан в извилистых лесных дорогах заплутает – хорошо город Кит был в лесах скрыт, Финистовой милостью. Но взял хан в плен одного из дружинников князя, Герасима Заячью Губу, и пытал жестоко – так что раскрыл он им место, где Кит скрыт. Да простит его Финист. Жестокая битва была под стенами Кита. Три богатыря, три витязя сражались не на жизнь, а на смерть. Каждый в бою стоил ста воинов, но слишком велика была сила чёрная, чужая… Погибли они славной смертью. И вот злодеи уже проломили стену города Кита, без жалости жгут и убивают, не щадя никого. В церкве народ собрался, в белокаменной церкве, соборе Финистовой Матери. Ей молились, к ней взывали. И случилось чудо: спустилась Финистова Матерь на облаке, легче пуха, и встала на белый камень на берегу Белояра-озера. Поныне тот камень можно найти, и следы Пречистой Матери на нём. Смотрела на горящий град и уронила три горючие слезы в озеро. Тогда земля треснула, воды поднялись и обняли град-Кит. Погрузился он под воду! На самое дно озера Белояр!! И потонули змеи, все как один. А правоверные спаслись. И поныне они живут в граде, скрытом в озёрных глубинах. Не знают ни голода, ни жажды, ни зимы. Лишь чистые сердцем могут слышать звон колоколов, что доносится со дна озера. И лишь чистейшие могут видеть образ города белоярской воде живительной…. Голос Еремея затих. Морщинистый палец тронул струну гуслей, и певучий звук разнёсся в наступившей тишине. Горислава перевела дыхание: она не думала, что рассказ старика настолько её захватит. Но его голос, певучий и глубокий, несмотря на возраст, очаровывал, как песни сказочной птицы сирин, звуча в унисон с гуслями у него на коленях. – Ох, прекрасно-то как! – выдохнула Купава. Она сидела, прижавшись к Гориславе, положив подбородок ей на плечо, и глаза у неё были круглые и сияющие восхищением. Старик Еремей закашлялся. – Голос не тот, что в молодости, – сказал он, когда продышался. – Тогда, бывало, я мог о сотворении мира рассказать на одном дыхании. А сейчас… – он развёл руками. – Не гневи Финиста, Еремей, твой голос как был медовым, так и остался, – Карп Нилыч хлопнул его по плечу. – Заслушиваешься – про время забываешь. Ну что, довольна, малая? Поняла, почему я сам не стал историю града-Кита рассказывать, а Еремея просил? – Довольна-довольна! – затараторила Купава. – Это так прекрасно, так… Ох, дедушка, слов у меня нет! Можно я вас обниму? Горислава ревниво наблюдала, как Купава обнимает польщённого Еремея и целует его в лоб. – Было время, девицы меня за мои истории в губы целовали… – вздохнул Еремей. – Нет, дитя, не надо, было время да прошло, молодости – молодое, а нам, старикам, и поцелуя в лоб хватит. Ну а теперь ваша повесть, как договаривались. Что за девочка эта звонкая, Карп? Где ты её отыскал? И сестра её названая…. Нечасто змеям пою о граде-Ките… Ты случайно не родич змеине, что тут остановилась? – Погодите, что? – Горислава нахмурилась. – Тут, в Богомолье, есть ещё один змей?! – Да, есть. Девица и мужик, охранник её, что ль, – Еремей почесал затылок. – Змеи для нас не диковинка. Полукровки – такие как ты, девица – тут бывают. Их не очень любят, скажу честно, но камнями никто не кидает. Не бывало такого в нашем Богомолье, чтобы кто-то вред паломнику причинил, даже если змей он, – Еремей наставительно поднял палец. – Так о чём бишь я? Вот, змеиня к нам пришла. Настоящая. Степная. По-нашему говорит, но и по-своему шипит. Мужик её слушается. Княгиня наверно какая. Хан. Или ханка? Вот как у вас женщин-ханов называют? – А я откуда знаю? Я эту степь поганую и не нюхала, – буркнула Горислава. – Не нюхала так не нюхала, – Еремей не стал спорить, – Вот, она остановилась на отшибе, у Ульяны-травницы. Последнюю вы видели уже наверное, рыжая такая, конопатая, болтушка. Степнячка даже с монахами беседовала. Кажется мне, она сделала щедрое пожертвование монастырю, что чернецы с поганой язычницей разговаривать решили… – А может, она решила финистианскую веру принять? – насупилась Купава, словно обидевшись за неизвестную змеиню. – Может… Но непохоже, на службы не ходит, – сказал Еремей. На этом они закончили говорить о загадочной змеине. Но, конечно, одним разговором всё не кончилось.