Русалочья удача. Часть 1

– Ну, я пойду, что ли, – сказала Купава. Небо было совсем тёмным. Они лежали на сеновале, обнявшись в сладко пахнущей сеном темноте. Начавшая задрёмывать Горислава не сразу поняла, о чём речь. А когда поняла – сердце сжалось. Змеиня обещала сопроводить русалку до Белояра. И сопроводила. Значит ли это, что сестринские узы потеряли значение, и каждый отправится своим путём? – А. Иди, – сказала она ровно. – Уверена, что озере ещё что-то осталось от святилища? – Я надеюсь, – Купава рассеянно теребила браслет. – Конечно, старшая сестрица Устинья могла и не знать, что русалок в этом месте… – она не договорила. – В любом случае, я должна проверить. Я же за этим шла! – Тогда давай, – Горислава прикрыла глаза, чтобы не видеть, как белый силуэт удаляется в сторону двери. – Горька, ты… Грустишь? – спросила Купава, обернувшись в самом проходе. – Я же не навсегда ухожу! Я просто хочу в озеро нырнуть и проверить, что там на дне. Может, к утру обернусь… – И что дальше? – Горислава глаз не открыла. – Ты всё равно не можешь со мной отправиться в Соколиную Заставу. Так что тут мы прощаемся. Я обещала довести тебя до Белояра – я довела. – Горька… – голос Купавы дрогнул. Зашуршало сено: русалка снова села рядом. – Что с тобой случилось? После лавры ты сама не своя. Что тот монах с тобой сделал? Что он тебе сказал?! – Ничего, – буркнула Горислава. «Ничего, кроме правды». – Иди уже, дай поспать. Дождусь я твоего возвращения, так уж и быть. Тогда нормально распрощаемся. Наверное, стоило ей сказать что-то грубое. Грубое и обидное, чтобы расставаться было не так больно, но змеиня не нашла в себе сил. К том же Купава сразу почуяла бы фальшь. Она каким-то образом всегда чувствовала, что у Гориславы на душе на самом деле. – Ла-а-адно, – после некоторого раздумия протянула Купава. – Только дождись меня. Не обмани! – она чмокнула её в щёку своими холодными губёнками и убежала. Горислава открыла глаза. Сон не шёл; было тошно. Неминуемое расставание с Купавой и приговор, вынесенный ей отцом Киприаном, лежали на сердце тяжёлым грузом. Когда прошло достаточно времени, чтобы, по расчётам змеини, русалка успела дойти до озера, Горислава встала и тоже вышла из сарая. Она направилась в тёмный, недружелюбно шумящий лес. Подыскав подходящую опушу, она уселась на пень и размотала указательный палец на левой руке. В полутьме ночи – месяц висел на небе тонким серпиком, почти не давая света – чёрный ноготь казался куском тьмы. Горислава подняла берёзовый сучок и зажала его в зубах. А потом достала зачарованный нож. Она знала, что отковыривать себе ноготь будет больно. Но не думала, что настолько. змеиня хрипло взвыла, сжимая в зубах деревяшку так, что зубы трещали; сознание помутилась, и она привалилась к стволу берёзы, широкому и белому, как материнская грудь. Сколько времени она так пролежала, истекая кровью из искалеченного пальца, она не знала. Но когда наконец открыла глаза – то на опушке была уже не одна. Другая змеиня сидела на пеньке и смотрела на неё жёлтыми глазами, склонив голову на бок. Лицо у неё было широкое и плоское, как и всех чистокровных степняков, на плечи спускались чёрные косы, к концам которых были привешены какие-то побрякушки. Да и одета она была по-степному – длинный перепоясанный халат, поверх которого была надет ещё один халат без рукавов. На поясе у неё висело нечто похожее на кадило, а руки все были унизаны браслетами, который брякали при каждом движении. – Сайну, – сказала она Гориславе. – Ч-что? – прохрипела Горислава. Она попыталась шевельнуть раненой рукой и не сдержала стона. – А, ты не знаешь нашего языка. Можно было предположить, – незнакомка кивнула словно самой себе. – Тогда я скажу по-вашему. Привет. Говор её был ясным и уверенным, хоть и немного странным – она говорила глухо и растягивала гласные. – Что тебе надо? – недружелюбно поинтересовалась Горислава. – Не учтиво, – покачала головой змеиня. – Я тебя перевязала. Ты кровоточила сильно. Потому что себя искалечила. Зачем? И точно: палец был тщательно перевязан. Повязка уже потемнела от крови. – Не твоё дело, – буркнула Горислава. Надо было встать и уйти, но у неё на это не было сил. – Совсем не учтиво, – змеиня тяжело вздохнула. – Таковы ваши обычаи, пахари? – Ага, а твой народ очень учтиво убивает нас, угоняет в рабство, и города жжёт, – фыркнула Горислава. – Не жди от меня учтивости, змеиня. – Война – это одно, но я пришла с миром, – змеиня коротко приклонилась. – Меня зовут Оюун. Для тебя – Оюун-нойон. Горислава некоторое время думала, стоит ли ей нагрубить змеине снова, или всё же проявить какую-то вежливость – которой степнячка, вне всякого сомнения, не заслуживает – и всё же выбрала второе. – Горислава Косановна, – сказала она. – Так зачем же ты, Горислава Косановна, искалечила себе руку? – Сама не поняла, что ли? Из-за вашего змейского проклятья. Чёрный ноготь – метка диавола, лучше сразу отковырять, чем всю жизнь прятать. – Он снова отрастёт, – сказала Оюун. – Что?! Да чёрт! – Горислава ударила здоровой рукой по земле. Это значило, что ей проходить через эту муку не раз и не два, а всю её чёртову жизнь. – Почему ты так хочешь от него избавиться? Это не проклятье, а дар…. – Ага, дар – сдохнуть молодой, сгореть в собственном огне! – Почему ты так говоришь? – удивилась Оюун. – Почему ты думаешь, что сгоришь? – Потому что я уже начала превращаться в чудовище! Ноготь – только начало… – С чего ты взяла? Спокойный вопрос змеини заставил Гориславу почувствовать себя дурой. – Так мне сказал монах. Змей, между прочим, который в степи вырос. – Лжец он. Или плохой кам, – фыркнула Оюун. – Наоборот, огненный палец – это знак того, что твой дар развивается и растёт, но не пожирает тебя. – Да я чуть не померла от того, как он меня «не пожирал»! В лихорадке пролежала пол-дня! – Если бы он пожирал тебя, то ты бы не проснулась, – Оюун покачала головой. – Умай, умай, бедняжечка, ты не знаешь ни своего дара, ни себя! Она говорила уверенно. Горислава открыла рот, пытаясь придумать, что сказать в защиту отца Киприана – и не придумала: ведь слова змеини давали ей надежду. Что, если монах ошибся? Или наврал ей? – А ты, выходит, знаешь? – в конце концов сказала она. – Вот так глянула на меня один раз и всё знаешь? – Я утган. Огненная ведьма по-вашему, – сказала Оюун и сняла с пояса кадило. Открыв крышку, она дунула на тлеющие угли внутри, и они вспыхнули; мерцающее пламя отразилось в щёлчках-глазах змеини. – Я не танцую с огнём, но я с ним говорю. Пока ты лежала в забытьи, я посмотрела на тебя сквозь огонь. Пламя внутри тебя горячее, ясное и покорное. Такой кут – великое благословление нашего отца, Алтан-Могоя. Так что ты искалечила себя зря. – Что за «салтан»? – Алтан-Могой! – Оюун сердито нахмурилась. – Отец всех змеев, правитель небес, что подарил нам огонь. – А… Пекельный змей что ли? – Вы знаете его под таким именем? – Оюун кивнула самой себе. – Надо запомнить… Я смогла успокоить тебя, сиверка? Теперь мой черёд задавать вопросы. Кто твой отец? Из какого ты рода? – Безродная я. Отец мой какой-то степной змей, имени его не знаю и знать не хочу, – сказала Горислава. Оюун снова кивнула, глядя куда-то в район плеча змеини. Горислава даже обернулась – не стоит ли там кто? Но нет, ничего. – И зачем ты пришла сюда, к озеру Белояру? – спросила она. – Какое твоё дело-то… – Я ответила на твои вопросы, Горислава Косановна. Разве не заслужила я пару ответов? – Оюун пристально посмотрела на Гориславу, и та со вздохом ответила: – Сестру я сюда провожала. – Сестра? Она тоже дитя Алтан-Могоя? – Нет, она… – «Нежить», – Мы с ней разной крови. – Понятно. Я просто хочу предложить тебе, Горислава Косановна, отправиться со мной. И сестру свою можешь с собой взять. – Куда?! – В Смаргад, сияющий самоцвет среди городов, – сказала Оюун. – Там дом моего рода. Мы не богаты, но корни наши уходят в глубокую древность, к роду самого Хана Сагана. И у нас нужда в добрых воинах… – Нет, – отрезала Горислава. Теперь ей стала ясна причина доброты степнячки: она просто желала перетянуть змеиню на свою сторону, купить её верность. – Там ты будешь сыто есть и одеваться в тёплые и мягкие одежды. Получишь мужа сильного и доброго. Там тебе не придётся выдирать у себя ногти, чтобы скрыть благословенный дар, – Оюун подалась вперёд, – Тут, в землях пахарей, не твой дом – и ты это знаешь – у тебя ведь душа воина! – Ага, буду сыто есть, тепло одеваться и засыпать под крики рабыни, которую насилуют за стеной, – Горислава сжала зубы. – Твой сияющий самоцвет – большой рабский рынок, где сиверок продают, как скот. Не нужно мне такого счастья. Не знаю, где мой дом, но точно не у вас! Она встала. Пошатнулась, схватилась рукой за ствол берёзы. Оюун смотрела неё, нахмурившись. Затем сказала: – Да будет так. Жаль, сестра, что в твоём сердце поселилась ненависть к собственному племени. Но я не вижу, чем тебя убедить… Пока что. У тебя есть время, чтобы передумать – я буду в этом поселении ещё долго, – она поднялась с пня и закрыла крышку своего кадила. – А тебя сюда что привело? – спросила Горислава. – Отвечу твоими же словами, Горислава Косановна. «Какое твоё дело?» – Оюун улыбнулась вежливо и холодно. Она зашагала прочь, гордо выпрямив спину. Горислава тихо фыркнула ей в спину: тоже мне, цапля важная нарисовалась! Отказ её обидел… «Мы не богаты», говорит, «но род наш уходит корнями в бла-бла-бла». Как купец пытается продать тощую коровёнку, рассказывая, что она конечно худовата, но зато ест немного, а мамка так вообще мёдом доилась. И вместе с тем в глубине души она была благодарна Оюун. Та заставила Гориславу задуматься – а правдивы ли были слова монаха? Может, он сам и верил, но кто сказал, что он был прав? Вон, тайлерский лекарь, которого непонятно как в Изок занесло, купцу Давыду Алексеичу сказал, что тот до зимы не доживёт, когда купец пришёл к нему с жалобами на колотьё в боку. Давыд Алексеевич поверил, пожертвовал половину имущества монастырям и помирать приготовился… Только вот прожил он с тех пор три года и был жив когда Горислава уходила. Часто пил в кабаке и ругал тайлерцев –мошенников да неучей… Так даже если учёный тайлерец ошибся – то чего взять с монаха-степняка? Тайлерцы и прочие щеки сиверцев дикарями считают, а степняки – дикари даже по сравнению с сиверцами. Может, и не грозит ей, Гориславе, смерть от собственного пламени. А ноготь… Даже если отрастёт, будет ходить с замотанными пальцем. Или печатку купит и приспособит – все пальцы на ней обрежет кроме этого. И вообще, может, в соколиной заставе никому дела до её чёрного ногтя не будет! От таких счастливых мыслей даже идти было легче, несмотря на кружащуюся из-за кровопотери голову и боль в перевязанной руке. Несколько раз Горислава останавливалась, отдыхая. Тропинка как-то незаметно привела её к самому озеру. Тёмное небо уже светлело, и змеиня с удивлением поняла, что пролежала без сознания под берёзой долго, очень долго, почти всю ночь. Наверное, только благодаря внутреннему пламени не истекла кровью насмерть. Горислава прижала руку к животу – печать отца Киприана давно смылась – и ей показалось, что она чувствует его, этот тёплый и ровный огонь. Вот ведь. Она должна ненавидеть ту силу, что сделала из забитого степного племени желтоглазых злодеев – но не может. Ведь пламя её столько раз спасало, согревало холодной ночью, заживляло раны… Кто она без него? Отродье степняка, которое можно пинать, как беззубую дворнягу, не боясь сдачи. А с ним, с пламенем… Кто? Горислава сидела на берегу Белояра и смотрела в светлеющее небо, не находя там ответа. Да и не хотелось ответы искать. Хотело наслаждать красотой – Белояр действительно был удивительно красив. То ли из-за формы – круглый, как монета, то ли из-за воды. Сейчас озеро было гладкое, словно зеркало, и отражало небо столь идеально, что казалось окошком в другой мир. Лучший мир – потому что звёзды в озере казалось ярче и больше, а облака – как светились изнутри. Горислава вглядывалась и вглядывалась в воду, как зачарованная, пытаясь увидеть блеск золотых куполов города-Кита, пусть и знала от Еремея, что лишь святые могут удостоиться такой чести. Только когда вдалеке запели колокола, она встала, стряхивая наваждение, и зашагала к Китскому Богомолью. Заблудиться тут было невозможно: дорожки вокруг озера были протоптаны, местами покрыты деревянными мостками и отмечены камнями, на которых было вытесано изображение Финиста, знак Богини – пересечённый крест-накрест ромб – а иногда и какие-то изречения, в которые Горислава не вчитывалась. Змеиня подавила зевок, заставляя себя переставлять ноги быстрее. Вдруг Купава уже вернулась из озера? И не найдя её в сарае, теперь бродит по лесу, зовёт Гориславу… Иль решила, что сестрица ушла, даже не опрощавшись. Лес стал реже, а потом и вовсе сошёл на нет – Горислава узнала песчаный берег. Кажется, на этом месте Даниил вчера писал свой образ. Как и днём, тут толпились люди. Не так много, но порядочно для такого раннего часа. И гомонили – взволнованно. Горислава ускорила шаг, почувствовав укол тревоги. А потом побежала: потому что на берегу лежал бездыханный монах, кудрявые светлые волосы облепили лицо, белые глаза невидяще смотрели в небо. Другие монахи, в своих чёрных рясах напоминавшие стаю галок, суетились вокруг него – а в отдалении, простоволосая и босая, стояла Купава. Она смотрела Даниила, с ужасом закрыв рот руками. А за спиной у неё, положив руку на плечо, стоял монах – огромный, как скала, и такой же мрачный.