Русалочья удача. Часть 1

Огромная птица опустилась перед Купавой; порыв ветра от её крыльев был такой сильный, что русалка едва не упала на землю. Нет, не птица это была. Точнее, не совсем. У неё была женская голова, огромная, как бочка; даже женская грудь была, впрочем, полностью покрытая перьями. Всё остальное было птичьим: и хвост, и крылья, и взрывшие землю когтистые лапы. Вороные перья с редкими вкраплениями тёмно-серого, стального, переливались под навьим солнцем. Чёрные, под стать перьям, волосы падали на плечи, перехваченные на лбу простым очельем. На Купаву смотрели глаза – тёмно-серые и грозные. – Что ты ищешь в навьих лесах, дитя? – пророкотал царственный женский голос. – Убирайся. У тебя нет права здесь находиться. – Я – дитя Богини, как и все русалки, – Купава очень старалась скрыть дрожь в голосе. – У меня есть… Это самое право здесь находиться. И я не пробуду здесь много времени. Мне просто нужно собрать… Смех, похожий на карканье. Или карканье, похожее на смех. – Право! Что ты сделала для того, чтобы получить это право? Умерла? Стала чем-то большим, чем безмозглая мавка? – голова женщины-птицы нависла над ней. – Внемли мне, ибо я – Глашатая Богини. Докажи, что достойна остаться в живых. Не быть разорванной на куски мной, здесь и сейчас. Твоей душе даже путь в навь искать не придётся – ты уже в нави… Ты должна отгадать мои загадки. Я загадываю загадку. Если ты её отгадываешь, то можешь загадать свою. Проигрывает тот, кто не сможет отгадать загадку. Если это буду я – я отпускаю тебя с миром. Если же это будешь ты – ты заплатишь жизнью. Готова, икринка? Или же развернёшься и уйдёшь? – Не развернусь. Не уйду, – сказала Купава, хмуря брови. – Ответь мне только на один вопрос, Глашатая. Владычица Белояра. Старшая. Зачем тебе эти игры? Чёрные крылья взвились, из глотки вырвалось яростное карканье – и Купава задохнулась, придавленная к земле огромной птичьей лапой. Бледное лицо склонилось над ней, чёрные волосы щекотнули щёку. – Как? – уже не прокричала, прошипела Белояра. «Никак», – подумала Купава. Просто… Пальцы. Пальцы Белояры, вцепившиеся в подлокотники трона, были удивительно похожи на птичьи лапы. Случайное сходство. Но было ещё это – «глупая икринка» через каждые три слова. Птица, наверное, называла бы её птенцом. И… – Глаза. Они у вас не изменились, владычица, – сказала русалка, глядя в эти самые глаза. В которых застыла скорбь. Застыла и перегнила. – Вы ведь знаете, что загадки мне не отгадать, ведь я не помню смертную жизнь, и мудрости у меня как малька. Это не испытание, это казнь! За что вы так хотите меня убить? Владычица наклонилась к самому лицу Купавы, словно поцеловать хотела. Её дыхание пахло болотом. – Я помню богов, икринка. Тех, что сейчас называют Старыми. Я помню, как Жива поцеловала меня в лоб, даровав место среди своих слуг… В отличие от тебя, я помню! Я видела Богиню, бездну мудрости в её глазах! Я видела!! Всё видела! Что из этого можешь знать ты? – птичья лапа сжалась и подняла Купаву над землёй. – Что ты можешь знать? Когда твои благодетели, великие владыки, умирают…. Когда ты с сёстрами хранишь старый порядок, надеясь, что боги вернутся, ведь разве они могут умереть – они боги… Но они не возвращаются. Не возвращаются даже тогда, когда дикари заманивают в ловушку и убивают твоих сестёр. А в этом им помогают смертные, которым ты служила… Скажи, икринка, что ты можешь знать о моей боли? – Ничего, Владычица Белояра, – сказала Купава, глядя ей в глаза. – Ничего знать не могу… Скорбь ваша глубже навьих рек – верю… Но я-то тут при чём? – Ты посмела учить меня, как нужно толковать заветы Богини, причём перед всеми, – по-змеиному прошипела птица. – Меня, последнюю. Меня, которая до сих пор служит им, умершим, ушедшим, сбежавшим… Я всегда выполняла свой долг, как бы он ни был труден… Теперь у меня есть сёстры. И мы ждём. В глазах женщины-птицы были равно смешаны скорбь и безумие. Старая русалка смотрела на молодую, и ненавидела её за то, что та посмела стать такой сама. Без наставницы, без той, кто укажет путь… – Скажи только… Прошу… Это твой истинный облик? Почему крылья? Почему пти… – полузадушенно спросила Купава. – Ты даже этого не знаешь! – фыркнула владычица. – Таков истинный облик русалок… Был во времена богов. Мы дети земли и воды, но способны подняться в небо, в облака… Были способны. Сейчас вы, мальки, потеряли этот дар вместе со знанием… – Но почему… Чёрные? – Глупая икринка. Ты спрашиваешь «почему?», но тебе нужно спросить «что это значит для меня?» – птица рассмеялась каркающим смехом. – Какой ответ ты дашь на эту загадку? Купава нахмурилась. Ответ пришёл не сразу, но пришёл, прозвучал в ушах голосом ведьма-Параскевы: «Было у Матери-Земли две дочери: Жива и Морена, жизнь и смерть. Одна с улыбкой и белыми крыльями, другая – с оскалом и крыльями чёрными…». – Вы больше не служите Живе, – сказала Купава. – Вы служите её сестре, Морене. Птичья лапа сжалась ещё сильнее. «Она меня что, раздавить хочет?!» – Я из лесного народа, икринка, который вы зовёте дивами. Мы рождаемся со светом в душе, но скорбь и боль превращают его в тьму… Я не смогла. Я поддалась скорби, когда сёстры мои погибли. И перья мои, волосы мои почернели сами собой, – голос Беляры дрогнул. – Жива, сестра моя, не простила мне этого. Она оставила меня… Не смей упрекать меня в предательстве, икринка! В своём сердце я не оставила её! Что с того, что теперь моя господа Морена – она тоже дочь Богини!! – И это значит, что… Вы можете меня убить, не нарушая завета Живы, – выдавила Купава. – Да. И я это сделаю. Даже не за то, что посмела меня учить. Глупость икринки, достойная порки, не смерти. А за то, что кумилась со змеями, за то, что нарушила заветы Богини. Таков мой долг. Купава смотрела в глаза своей смерти, не моргая. – Не изображай, что не боишься, икринка. Даже нежить боится смерти. Но я готова оставить тебе жизнь – если будешь молить меня, если отречёшься от… – Нет. В глазах женщины мелькнула ярость. Успела только мелькнуть, потому что облако тумана, напитавшееся мерзким полынным запахом, плотно обвило ей лицо, забило нос и рот – вопль разнёсся по всей нави, а когтистые пальцы разжались. «Сто лет прожила – а ума не нажила, – могла бы сказать ей Купава. – Загадки загадываешь, а мою разгадать не смогла. Не сообразила, почему я говорила с тобой, в глаза смотрела. Зубы твои заговаривала. Чтобы ты не заметила, как мой туман ползёт к пятну полыни, которую, на моё счастье, какая-то навья тварь поломала. Напитывается запахом, омерзительным для каждой русалки. Когда-то это прокатило у меня со смертными, живыми мужиками. Прокатит и с тобой, возомнившая себя богиней старуха!» Могла бы – но трудно сказать много за пару ударов сердца, которые летишь на землю, а потом вскакиваешь на ноги – рёбра изрядно помяты когтями птицы-женщины, но нет времени на то, чтобы обращать внимание на боль – и бежишь. В тёмную, навью чащу. Потому что за твоей спиной машет крыльями, отплёвываясь от едкого, вонючего тумана, кричит разъярённая женщина-птица. «Выкуси, старая стерва!» – о, это чувство торжества было слаще медовых пряников. *** Впрочем, причин торжествовать было не так уже и много. Да, он сбежала от сумасшедшей русалки, но куда? «Самой бы знать», – тоскливо подумала Купава, оглядывая тёмный лес кругом. Как там говорил Карп Нилыч? Из огня да в подпол. Нет, в полымя. Смешное слово, на «полынь» похоже. Вот и тут: от желавшей её убить женщины-птицы – да в навью чащу, где, может, твари и пострашнее водятся. Ну хоть голова при ней осталась. А ещё верный платок и свечка, которая во мраке вновь вспыхнула, озаряя морщинистые стволы деревьев. Купава подняла её над головой, силясь увидеть русалочьи метки; не увидела. Уговаривая себя не впадать в уныние, русалка шла по едва заметной тропе туда, откуда пахло озером. До того, как птицы кинулась на неё, она всё-таки успела сорвать несколько цветков нужной (надеялась – нужной) травы. Если она сможет снова выйти на берег озера, или того, что заменяло его в нави, позвать Ульяну свечкой, и вернуться в город-Кит – может, ей удастся заставить безумную владычицу выполнить уговор? Одно дело – пытаться убить её без свидетелей, другое – показать свою сущность перед всеми. Это был единственный проблеск света в довольно-таки безнадёжной ситуации. Запах воды привёл её не к озёрному берегу, а к широкой реке. Купава остановилась на берегу, раздумывая; идея лезть в чёрную недружелюбную воду ей не нравилась, но моста она не видела. Возможно, стоит идти дальше по берегу? Но в какую сторону… За спиной раздался стон. Купава аж подпрыгнула. Казалось бы, что странного? Ты в навьем лесу, где бродят души мёртвых. Тут из каждого тёмного угла стонать должны. Но все навьи твари, которых русалка успела заметить и услышать, только пищали и шуршали, а тут человеческий голос. Или того, что некогда было человеком. Сейчас он был больше похож на дерево: покоричневевшая кожа туго обтягивала кости, от одежды остались какие-то лохмотья. Коричневыми от ржавчины цепями он был прикован к подобию креста, сбитого из досок. В провалах глазниц горели даже не глаза – белёсые угольки. Мертвец. – Дева… О, прекрасная, юная дева… – бормотал он сквозь стоны. – Тебе не место в этом лесу, в этой мгле. Но раз ты здесь… Помоги мне, прошу умоляю… Больно, так больно! – Кто ты? – спросила Купава, сжимая свечу. – Герасим меня зовут… Звали. Герасим Заячья Губа, – прохрипел мертвец. – Ничего не заячья… Просто шрам, но кому до этого дело есть? Как прозвали Зачьей Губой, так и остался… До самой смерти… Аааа… – Я знаю, кто ты, – сказала Купава. – Тот самый, из истории про Град-Кит, кто… Она осеклась. Ей не хотелось говорить в лицо этой несчастной страдающей душе, что в памяти людей он остался как грязный предатель. – Кто всех предал? Змеев привёл? – всхлипнул Герасим. – Да, тот самый, тот самый! Им плевать, что я служил князю верой и правдой! Насмерть сражался… Но взяли меня змеи живым, и… Они хоть знают, каково это – когда тебя огнём пытают? Диаволы степные из огня тонкие-тонкие змейки вьют и заставляют их ползать у тебя по коже! ААааааа! – в коричневой плоти проступили огненные прожилки. – Больно! Больнооо! Хватит, хватит, хватит! – он извивался всем телом, а Купава приросла к земле, не зная, чего ей хочется больше: бежать прочь или кинуться на помощь. Но чем она может помочь мертвецу? Душе, которая так и не нашла покоя? – Дева, дева, помоги мне! Дай воды! Дай хоть воды глоток! Залей это пламя, оно у меня всё нутро выелооо! – Я… Сейчас, – Купава взмахнула платком. Туман сгустился над мертвецом густым, плотным обликом, и из него закапал дождик. – Вот так легче? На мгновение мертвец замер – а потом продолжил извиваться, как червь на сковороде. – Больно-больно-больно! Аааа! Воды мне дай, воды – в руках поднеси… Капли, упавшие на покоричневевшую плоть, с шипением испарялись. Мертвец замер, обвиснув на своих цепях. – Что же ты стоишь, дева? Жалости в вас нет… Ни в людях, ни в русалках… А ещё говорите, что Богине служите… Купава хмыкнула, складывая руки на груди. – Может, тебе действительно больно, – сказала она. – Только вот почему ты настаиваешь, чтобы я непременно подошла к тебе? Воды я тебе дала. Но ты даже не попытался поймать её губами! Ты пытаешься меня подманить поближе… – А ты не совсем дура, – мертвец оскалил острые зубы. – Хоть и глаза тупенькие, как у коровы. Твари озёрные, считаете себя лучше меня, потому что вы такие беленькие да гладенькие, а я – мертвяк высохший? Только вот что вы сделали ради того чтобы стать такими?! Вы даже не особо мучались перед смертью!! Только вас Богиня поцеловала, а меня – пинком отшвырнула, как пса шелудливого!! Ыааа! – он снова начал рыдать, и снова Купава сдержала порыв броситься к нему. Плач оборвался резко, как отрезанный. Притворяется, значит. – Всё-таки ты дура, – заключил Герасим, зло сверкая огоньками глаз. – Потому что подманивать тебя мне совсем не надо. И прыгнул. Теперь не он прикован к кресту – крест к нему. Ржавые цепи, обматывавшие запястья, распутались – зажатые в высохших пальцах, они стали оружием. Купава едва успела отскочить, уворачиваясь от чудовища, но от хлестнувших по воздуху цепей увернуться не смогла. Одна всё-таки лизнула её ногу. Больно лизнула. Щиколотку как огнём обожгли – Купава взвыла на всю Навь. Она не успела ни встать, ни отползти в сторону – мертвец придавил её к земле. – Что, тепло тебе, девица? Тепло тебе, красная? – прошептал рот, из которого пахло палёной плотью. – Сейчас я тебя согрею. Ай, славная трапеза будет у Герасима Заячьей Губы сегодня… Ааа! – изловчившись Купава ткнула его свечкой в бок. – Тварь!! – сжимавшие её руки вспыхнули огнём, и свечка выкатилась из пальцев, сразу потухнув. – Чувствуешь, да? – он орал, перекрикивая крик Купавы, – Вот что я чувствовал перед смертью! И никакая вонючая Богиня меня не защи… Ааааа! «Что…» – в глазах стояло марево слёз. Купава не сразу поняла, что её обидчик, мстительный мертвец, которого некогда звали Герасимом, в ужасе отползает назад и скулит, как побитый пёс. – Нет… Нееет… Нет, нет, нет! – он вскочила и кинулся бежать. Его вопли ещё долго отдавались эхом в навьем лесу. Купава смотрела ему вслед. Потом медленно повернула голову. В илистый берег вцепилась, распахав его когтями, гигантская лапа, покрытая тёмной, иссиня-зелёной чешуёй. Её обладатель нависал над Купавой, наполовину высунувшись из реки; у него было гибкое змеиное тело, но морда больше напоминала собачью, хоть и покрытую чешуёй. От пасти, которая легко перекусила бы Купаву пополам, свисали усы, как у сома, а на голове красовались рога. Острые костяные выступы шли вдоль хребта и торчали из подбородка, образуя подобие бороды. Янтарно-жёлтые глаза пристально изучали русалку. Дрожащим голосом Купава выдавила: – Вы – Шоно Голодный Волк? Существо издало булькающий звук. – Откуда ты знаешь, маленькая эдзен? – его голос был глубоким и бархатистым. – Он.... – имя «Герасим», слишком человеческое для этой твари, застревало в горле, – Вас до смерти перепугался. Значит, вы змей. А ещё вы сразу посмотрели вот на это, – Купава подняла руку, показывая браслет Оюун, – как будто узнали. На нём знак вашего рода.... – Даааа… Откуда он у тебя? Ты дитя моего рода? Неужто мои дети настолько смешали кровь с сиверцами... Или же ты жена одного из моих потомков? Наложница? – Нет, просто приятельница девушки из вашего рода, – вздохнула Купава. Она осторожно поднялась на ноги, не спускаясь глаз с Шоно-змея. Тот вроде на собирался нападать. Пока. – Её зовут Оюун, и она пришла искать сюда то, что.... Эмм… – Что осталось от моего тела, – хриплый, грустный смешок вылетел из пасти змея. – А кем она мне приходится? Кузиной? Пра-пра-внучкой? – Не знаю, – Купава развела руками. – Она говорила о себе просто как о потомке вашего рода. – Значит, мой род уцелел, – змей прикрыл морщинистые веки. – Радость, которой я не заслужил. Спасибо, эдзен. – Вам спасибо, – сказала Купава. – Извините.... Надо сразу было сказать... Спасибо, вы мне жизнь спасли. Он бы меня сожрал. Поджарил бы и сожрал... Её начала бить запоздалая дрожь. Она только сейчас поняла, насколько близко к смерти ходила. Болела – не наступить – раненая нога. На запястьях, где вцепились пальцы мертвеца, краснели ожоги, рубашка прогорела насквозь. – Не стоит, дева. Кто как не я его породил. А ты… Ты не из утонувшего в Белояре града. Иначе ты убежала бы или попробовала напасть. Откуда ты тогда? И как познакомилась с моим потомком? Купава прикинула: успеет ли она убежать? Выходило, что успеет – вряд ли этот змей сможет преследовать её по суше. Но бежать было некуда. На поляне её ждала разъярённая Белояра, где-то в темноте – вечно голодный мертвец Герасим. И это наверняка малая толика чудищ, которая обитает в здешнем лесу. Змей Шоно на этом фоне выглядел едва ли не другом. Поэтому Купава села на громадный корень, поёрзала, устраиваясь поудобнее – и начала рассказ.