Пятое правило

настоящее время, неделю спустя.

      Старый обшарпанный подъезд выглядит совсем не под стать Мишель: не под стать её дорогому чёрному пальто, золотому кольцу на указательном пальце и умным часам на запястье; а ещё не под стать непривычно мягкому взгляду, глупо трясущимся рукам и подгибающимся, словно у школьницы, коленкам. Немного помедлив, Мишель несмело стучит кулаком в дверь, подмечая, что ручка держится на одном честном слове — и разочарованно выдыхает, понимая, что в этой квартире ничего не меняется.       Время в пятиэтажном доме на окраине — доме, где Мишель раньше чувствовала себя самой счастливой, — остановилось ещё полтора года назад, но Мишель всё равно снова и снова продолжает возвращаться сюда, упорно надеясь на чудо.              Упорно надеясь на то, что её полюбят так же, как и раньше.              — К-и-ис, — слышится знакомый голос.              Мишель коротко кивает и улыбается:       — Привет.              Кира тут же требовательно тянет Мишель на себя, помещает ладони на талию, целует — целует так, что Мишель выдыхает и беспомощно цепляется пальцами за края домашней растянутой майки. С Кирой всегда так; с Кирой Мишель всегда чувствует себя маленькой, глупой и по уши влюблённой — даже несмотря на то, что Медведева рядом с ней уже давно ничего, кроме банального желания, не испытывает.              Кира отстраняется первой, утыкается в шею и медленно ведёт кончиком носа по коже, а Мишель от этой неуместной нежности раскалывает на атомы.              — Соскучилась, — смущённо бормочет Мишель.              — Кто, я? — фыркает Кира.              — Я.              От насмешливого тона Киры Мишель чувствует неприятную горечь где-то внутри и, сделав шаг назад, криво улыбается.              — Дай хоть разденусь.              — Да я сама раздену, — цокает Кира.              Мишель скидывает с плеч пальто и пытается оставить его на вешалке, но деревянная конструкция вдруг, накренившись, уныло падает на пол.              — Когда-нибудь ты её починишь, — смеётся Мишель, разуваясь.              Дальше Кира всё делает сама: тянет Мишель на себя, нагло стаскивает с неё блузку прямо в коридоре и прижимает к стене. Мишель вздрагивает от холода, вжимаясь лопатками в поверхность, и старается не думать, что всё происходящее — мерзко, абсурдно и грязно. А ещё старается не думать, что совсем недавно у Киры был кто-то ещё: на шее виднеются свежие царапины от ногтей, а на тумбочке рядом лежит забытая кем-то связка ключей с двумя разноцветными сердечками на брелке.              Мишель закрывает глаза, в попытке избавиться от ненужных мыслей, и растерянно обхватывает ладонями сильные плечи. От Киры тянет крепкими сигаретами и грубым гелем для душа, а Мишель в знакомом запахе растворяется полностью, позволяя Кире сделать то, ради чего она приехала.              А о том, что приехала Мишель вовсе не ради этого, Кире знать совсем не обязательно.       

***

      До кровати они добираются с трудом: по пути роняют стул с навешанными на него вещами, случайно смахивают что-то с небольшой тумбочки и путаются при попытке стянуть друг с друга одежду. Мишель смеётся: громко, заливисто и по-настоящему; а Кира в ответ лишь ухмыляется и требовательно толкает Мишель на кровать.       Дешёвый матрас прогибается под весом двух тел, а Мишель привычно прогибается под грубыми руками. Тяжелое дыхание Киры ощущается слишком правильно — Мишель, если бы могла, продала бы душу, лишь бы снова вернуть всё то, что было до, — а раздвоенный язык касается шеи, обводит ключицы и нагло двигается ниже.              Кира щёлкает застёжкой бюстгальтера, отстраняется и с лёгким прищуром оглядывает Мишель. Зрачки у неё расширенные — и непонятно, то ли это реакция организма на возбуждение, то ли Медведева, как обычно, под чем-то, — дыхание характерно сбитое, а взгляд такой, под которым Мишель нетерпеливо что-то бормочет и показательно выгибается.              — Пиздатая, — выдыхает Кира, пальцами цепляя бельё.              Мишель криво усмехается, прекрасно зная, что это — единственный комплимент, который от Киры вообще можно получить, и кивает.              — В курсе.              Мишель от самой себя противно и мерзко, но останавливать Киру всё равно не хочется — да и вряд ли вообще когда-нибудь захочется. Медведева не церемонится: сжимает ладонь на шее, нагло толкается внутрь двумя пальцами и с силой вжимает Мишель в кровать, а Мишель только всхлипывает и тянет руки наверх, беспомощно цепляясь ими за изголовье.              Мишель позволяет Кире быть грубой — иногда даже слишком! — позволяет ей полностью контролировать ситуацию и даже позволяет оставлять яркие следы на ключицах и шее.              Мишель позволяет Кире всё — впрочем, как и всегда.       

***

два года назад.

      — Глупо так, — растерянно бормочет Мишель. — Даже не верится, если честно.              В старой кухне витает приторно-сладковатый запах дешёвых духов — Мишель такими никогда не пользовалась. Выдохнув, Гаджиева неловко сглатывает, пока перед глазами вновь и вновь мелькают образы: вот Мишель в качестве сюрприза возвращается домой раньше положенного; вот замечает чужую обувь и ключи с двумя разноцветными сердечками на брелке, что лежат на тумбочке; вот недоумённо хмурится, неверяще заходит в спальню и…       Кира прижимается поясницей к кухонному столу и неловко трёт переносицу, а Мишель беспомощно ковыряет пальцами браслет, подаренный Кирой на их первую годовщину.              — Чё за девчонка-то хоть? — криво усмехается Мишель спустя пару минут тишины. — Откуда ты её взяла вообще?              — Официантка, — Кира стыдливо выдыхает и отводит взгляд в сторону. — Из того бара, куда я устроилась.              — А-а-а, — тянет Мишель. — Это та самая, за которую ты просила не волноваться?              Кира с характерным скрипом выдвигает из-под стола табуретку и устало на неё опускается.              — Ну, ты же сама знаешь, — она поджимает губы. — Обычно о людях, за которых просят «не волноваться», наоборот, нужно волноваться больше всего.              Грубые слова забираются прямо под кожу: Мишель всхлипывает, но тут же вытирает пальцами уголки глаз, не позволяя себе проявить слабость — только не перед Кирой. Медведева, заметив чужие слёзы, тут же меняется в лице, а Мишель в секунду узнает в ней ту самую Киру — Киру, в которую она так сильно влюбилась почти три года назад.              — Я тебе, кстати, купила кое-что, — вдруг бормочет Мишель, сглотнув. — Чисто символически, конечно, ничего серьёзного…              Гаджиева криво усмехается, достаёт из переднего кармана рубашки два золотых кольца и, выдохнув, кладёт их на кухонный стол.              — Я, знаешь, как в анекдоте, — Мишель с силой сжимает зубы, стараясь не плакать. — Когда муж возвращается из командировки и… Как её зовут-то хоть?              — Геля… — глупо бормочет Кира, недоумённо разглядывая парные кольца. — Подожди, ты хотела, чтобы я… Чтобы мы?..              Мишель коротко кивает:       — Хотела. И хотела предложить тебе съехать… Даже квартиру присмотрела поближе к твоей работе.              — Бля-я-я, — Кира проводит ладонью по лицу. — Подожди…       В глазах её наконец мелькает осознание произошедшего: Кира недоумённо выдыхает, глупо смотрит на свои трясущиеся ладони, а затем резко подрывается с места — но Мишель, вздрогнув, мотает головой и испуганно отступает назад, в коридор.              — Ми-и-иш, — Кира аккуратно подходит ближе. — Я не…              — Отойди, — цедит Мишель. — Не трогай меня.              У Киры растерянный взгляд, трясущиеся руки и сбитое дыхание — она недоумённо шарит взглядом по квартире, жмурится и нервно кусает изнутри щёки, кажется, слабо понимая, что вообще натворила. А затем делает шаг и аккуратно берёт Мишель за руку, но Мишель тут же раздражённо выдёргивает ладонь.       Медведева сглатывает, вновь цепляет Мишель за запястье и осторожно тянет на себя.       — Прости, — Кира запрокидывает голову, сжимает зубы и быстро-быстро моргает. — Я не хотела, правда…       Мишель не понимает, что происходит: ещё пару минут назад Кира бросалась колкими фразами и не испытывала, кажется, ни капли стыда за произошедшее, а сейчас у неё заплаканные виной глаза и искреннее сожаление в голосе. Не выдержав, Мишель подаётся вперёд, позволяет Кире притянуть себя в объятия и беспомощно утыкается носом ей в плечо.              — Вот зачем это всё, а? — Мишель устало прижимается ближе. — Полтора года… И ради чего? Ради какой-то шлюхи из бара?              — Прости, — бормочет Кира на выдохе. — Прости меня. Я не знаю, я…              Мишель противно от чужих объятий: противно, когда Кира успокаивающе гладит её по спине и шепчет неуместные слова любви; противно, когда наивно прижимается лбом ко лбу и говорит, что это всё «вообще ничего не значит»; противно, когда оставляет короткий поцелуй в уголке губ и просит ещё один шанс.              Противно, когда:       — Я всё исправлю, слышишь? Я вообще уволюсь оттуда, хочешь? Или, хочешь, уедем?              Мишель аккуратно разрывает объятия и сглатывает:       — Ты завтра работаешь?       — В ночную, да, — Кира недоумённо хмурится.              — Я заеду, когда тебя не будет… Заберу вещи.              Хрустящие под ногами осколки разбитой в истерике посуды, громкий хлопок дверью и, наконец, горячие слёзы, градом стекающие по щекам.              Мишель думает, что больше никогда не позволит себе ей поверить.       

***

      Однако вытравить Киру из своей жизни — и головы — оказывается в сто крат сложнее, чем думалось изначально: Кира упорно обивает пороги офиса, где Мишель проводит большую часть времени, подолгу ждёт её возле подъезда и кричит всякие глупости под окном; тратит свою и так небольшую зарплату на безвкусные букеты, заваливает Телеграм Мишель сообщениями и названивает с чужих номеров; снится Мишель по ночам, ощущается в каждом движении и растекается по венам совместными воспоминаниями.              Мишель не справляется: на работе всё валится из рук, круги под глазами становятся всё больше с каждой бессонной ночью, а отсутствие аппетита и стремительная потеря веса пугают даже её саму. Гуля, с которой они дружат с самого детства, каждый день, будто мантру, повторяет Мишель, что возвращаться к Кире — гиблое дело. Говорит, что бывших изменщиков не бывает так же, как не бывает и бывших наркоманов — а у Киры так вообще два в одном; говорит, что во всём этом нет смысла и что Кира её обязательно уничтожит; говорит, что Мишель нужно научиться думать о себе и перестать распаляться на ерунду.              Мишель знает, что она права.              Мишель прощает Киру с наступлением зимы.       

***

      Первые несколько месяцев Мишель вновь чувствует себя самой счастливой на свете: Кира, окрылённая прощением, бросает все силы на то, чтобы доказать Мишель, что та не ошиблась, а Мишель искренне верит, что в кои-то веки поступает правильно. Кира и правда старается: увольняется из бара, в котором работала раньше, и устраивается в дорогой ресторан; каждый вечер встречает Мишель с работы и внимательно слушает, как прошёл её день; раз в неделю стабильно вытаскивает Мишель на свидания и даже пару раз ездит с ней в гости к родственникам; дарит цветы, неумело ухаживает и аккуратно целует только после первых трёх свиданий.       А спустя ещё пару месяцев наконец предлагает съехаться снова.              Мишель боится, но при этом всё равно почему-то соглашается: забирает свои немногочисленные вещи из квартиры Гули, где жила в последнее время, беспечно отмахивается от предупреждающих причитаний подруги и возвращается в их с Кирой квартиру. За следующие несколько недель, проведённых вместе, Мишель влюбляется в Киру заново и вновь растворяется в ней полностью, а мерзкое жужжащее недоверие запихивает глубоко внутрь себя, искренне надеясь, что больше никогда ничего подобного не почувствует.              До тех пор, пока…       

***

      — Я дома! — слышится бодрое.              Мишель скрещивает руки на груди и прижимается спиной к стене в коридоре.              — Могла бы и не приходить.              — Чего? — Кира удивлённо дёргает бровями. — В смысле?              Мишель рассерженно выдыхает:       — Два часа ночи.              — Ну да, — Кира стягивает с плеч куртку и аккуратно шагает вперёд. — Я ведь написала, что задержусь…              Мишель криво улыбается: внутри зреет горькое и ни на что не похожее чувство.              — С кем на этот раз? Опять с официанткой? Или кого поинтереснее выбрала?              Кира замирает посреди коридора; сглатывает, аккуратно касается выбритого затылка и неловко кусает изнутри щёки.              — Я не…              — Ой, вот давай без этого, ладно?              Мишель хмурится и мотает головой: она знает, что Кира снова её обманывает, но искренне не понимает, зачем.              — Миш…              Широкая ладонь осторожно ложится на плечо, но Мишель раздражённо дёргает рукой и уходит в кухню: там порывисто прикуривает сигарету, затягивается, кашляет — и никак не может понять, что именно с ней происходит.              — Послушай меня, пожалуйста… — бормочет Кира, аккуратно шагая вперёд.              Мишель тушит сигарету, беспомощно обхватывает себя ладонями и бросает в ответ растерянный взгляд — а у Киры в глазах тут же мелькает сожаление.              — Я правда просто задержалась, — шепчет она, снова делая шаг. — Обещаю.              Мишель криво улыбается:       — В прошлый раз ты тоже обещала.              И Кира, кажется, не выдерживает: с силой сжимает зубы, хмурится и вновь нервно кусает изнутри щёки.              — Почему ты мне не веришь? — повышает голос.              Мишель чувствует, как злость, смешанная с недоверием, заполняет собой всё пространство некогда светлой маленькой кухни.              — Серьёзно, блять? Почему я тебе не верю?              Мишель порывисто шагает вперёд и с силой толкает Киру ладонями в плечи.              — Может потому, что пока я пыталась заработать для нас денег, ты притащила в наш дом какую-то…              — И ты теперь до конца жизни мне будешь это припоминать? — перебивает Кира. — Может, проблема в том, что тебя нихуя, кроме денег, не интересует?              — А, то есть это я виновата в том, что тебе приспичило трахнуть официантку, да? — рычит Мишель.              — Блять, ну может и виновата!              Хлёсткий звук пощёчины отдаётся неприятным покалыванием в ладони; Кира дёргается, кривит губы в усмешке и пожимает плечами. Ещё через пару минут входная дверь гулко хлопает — а Мишель устало сползает по стене на пол, размазывает по щекам тушь и думает, что это был заранее проигрышный вариант.       

***

      Кира возвращается домой спустя пару дней, а Мишель старательно гонит от себя мерзкие мысли о том, чем она занималась всё это время. Медведева снова извиняется, бормочет, что всё будет хорошо и что они обязательно справятся; и Мишель ей неукоснительно верит, прекрасно понимая, что в этой ссоре виновата она сама.        На несколько недель в старенькой квартире наступает мир — Мишель снова чувствует себя в порядке, — а затем ей вдруг кажется, что Кира слишком часто с кем-то переписывается — и, когда Медведева уходит в душ, Мишель нагло лезет в чужой телефон. Спустя десять минут Кира застаёт Мишель, листающей её переписки; кричит, отбирает телефон, затем показательно открывает каждый диалог, заставляя Мишель убедиться в своей неправоте, и вновь с силой хлопает дверью.       Мишель не понимает, что с ней происходит: нездоровая ревность и собственничество заполняют собой всё пространство, а Киру, что вдруг начала брать гораздо больше рабочих смен, хочется привязать к себе и никогда не отпускать. Ещё через пару недель Мишель устраивает истерику вновь задержавшейся на работе Медведевой, а спустя несколько дней чуть было не расстаётся с ней из-за того, что Кира в течение пятнадцати минут не отвечает на звонки.              Мишель начинает казаться, что она сходит с ума, а Кира, не выдержав, окончательно сдаётся в начале лета.       

***

      — Привет, — воодушевлённо выдаёт Мишель, вытирая руки о кухонное полотенце.              В квартире тепло и пахнет чем-то вкусным; Мишель ненавидит и не умеет готовить, но сегодня ей вдруг безумно сильно захотелось порадовать Киру, для которой совместный быт, кажется, всегда был в сто крат важнее, чем количество денег на карте Мишель.              — Я приготовила ужин и даже не спалила квартиру, — смеётся Мишель. — А ещё у меня есть предложение.              Кира недоумённо склоняет голову и резко выдыхает, а затем, сделав шаг вперёд, нелепо цепляется ладонью за обшарпанный дверной косяк.              Мишель хмурится и подходит ближе, но Кира, зажмурившись, отворачивается.              — Какое? — спрашивает она не своим голосом.              — Я давно тебе предлагала съехать отсюда, помнишь? Ну и вот, там у коллеги с работы есть вариант, прямо в центре, новостройка… В целом, не дорого, и…       Кира бессмысленно тупит взгляд в пол, кажется, даже не понимая, о чём вообще Мишель говорит. Мишель в ответ осторожно кладёт ладонь Кире на подбородок и аккуратно пытается его приподнять, но Медведева тут же делает шаг назад и отворачивается снова. Мишель сразу же всё понимает: неприятная дрожь пробегается по позвоночнику, а перед глазами всполохами пролетают воспоминания; Мишель сглатывает и быстро-быстро мотает головой, упрямо отказываясь верить в происходящее.              — Я хочу расстаться, — вдруг шепчет Кира. — Я не могу так.       Мишель чувствует, как всё, что они с таким трудом выстраивали последние полгода, с грохотом рушится — и мир вокруг, кажется, рушится тоже.       — Нет-нет-нет, подожди, — Мишель порывисто шагает вперёд и кладёт ладони Кире на плечи. — Почему?       Кира запрокидывает голову и быстро-быстро моргает — делает так всегда, когда плачет, — а Мишель виновато выдыхает и вновь помещает руку на чужой подбородок.       — Посмотри, — просит. — Посмотри на меня.       Кира снова отводит взгляд, с силой сжимает зубы и упрямо мотает головой в разные стороны.       — Пожалуйста, — Мишель кончиками пальцев аккуратно гладит Киру по щеке. — Посмотри…              Кира неловко цепляется за чужую домашнюю футболку, подаётся вперёд и утыкается носом Мишель в шею.       — Прости, — бормочет Кира. — Я просто…       А затем, отстранившись, наконец открывает глаза — и у Мишель тут же подтверждаются все самые худшие подозрения: у Медведевой стеклянный взгляд, до одури расширенные зрачки и пугающая улыбка на лице. Кира виновато поджимает губы и, отступив назад, медленно сползает по стене на пол; Мишель с готовностью садится рядом.       — Зачем? Два года прошло уже…       У Мишель перед глазами вихрем проносятся картинки: больницы-капельницы, еженедельные собрания анонимных наркоманов, первая медалька за «чистоту», которой Кира безумно гордилась, а затем несколько подряд срывов, истерики и, в конце концов, передозировка. Страх забирается под кожу и мешает нормально думать; Мишель придвигается ближе, дрожащими руками перебирает выбившиеся из хвоста Киры волосы и понятия не имеет, что делать дальше.              — Я так заебалась, — выдыхает Кира, утыкаясь лбом в колени. — Я не хотела, просто… Просто устала, понимаешь?       — От меня?       — От того, что ты мне не веришь, — Кира сглатывает и шмыгает носом. — Смысл был вообще пробовать, если ты меня вечно в чём-то подозреваешь?              — Прости, — бормочет Мишель. — Я не специально, просто… Не могу выкинуть из головы, как ты тогда…       В следующую секунду Кира, словно по щелчку, переключается: резко подрывается с места, рассерженно сводит брови и сжимает руки в кулаки.       — Это ты во всём виновата, ясно?       Мишель молча поднимается и осторожно подходит ближе.       — Перестань, — просит мягко. — Мы обе виноваты.       Но на Киру успокаивающие слова действуют словно красная тряпка на быка: она угрожающе шагает вперёд, цепляет Мишель за грудки и с силой встряхивает.              — Ты, блять, со своей ревностью ебанутой, — цедит Медведева. — Я ни с кем не спала, кроме того раза, поняла?              Мишель сглатывает и коротко кивает:       — Хорошо. Я поняла.              Мишель прекрасно знает, как лучше вести себя в таких ситуациях: нужно соглашаться с тем, что тебе говорят, ни в коем случае не спорить и стараться не показывать страха. Кира отпускает чужую футболку и растерянно отступает назад, а затем медленно проводит ладонью по лицу, будто бы пытаясь привести себя в чувство.              — Тогда, осенью, я… — шепчет она еле слышно. — Я тоже сорвалась. И поэтому всё так.              Мишель мотает головой, отказываясь верить в произнесённые слова.              — Я реально не хотела, но…       — Почему? — перебивает Мишель.       Кира вновь подходит ближе, жмурится и виновато поджимает губы.       — Потому что мы почти не виделись, — шепчет. — Потому что ты постоянно на работе была, и… Я думала, что ты меня разлюбила, если честно.       — Дурочка, — бормочет Мишель ласково. — Я никогда… Можно же было просто сказать…       — Я думала, что у тебя кто-то есть, — криво усмехается Кира. — И только потом поняла, что сама всё проебала.       Мишель вдруг чувствует накрывающую её волну вины: ей кажется, что не будь она так сильно сконцентрирована на отцовском бизнесе, то, возможно, Кира бы ей и не изменила; кажется, что если бы она научилась контролировать свою неуместную ревность, то Кира бы не сорвалась; кажется, что будь она хоть чуточку внимательнее, то сейчас у них всё было бы хорошо.       — Прости меня, — Мишель шагает вперёд и растерянно прижимается ближе. — Я… Я всё поправлю, ладно?       Но Кира даже не пытается обнять Мишель в ответ: руки её безвольно висят вдоль тела, а стеклянный взгляд упирается куда-то в стену.       — Мы справимся, — сбивчиво бормочет Мишель, цепляясь за чужую рубашку, словно за спасательный круг. — Обязательно. Я позвоню тому врачу, помнишь его? И…       Медведева пожимает плечами и медленно отступает назад.       — Я не хочу.       — Что? — Мишель недоумённо склоняет голову.       — Я не хочу, — повторяет Кира, чуть пошатнувшись. — Я тебе в прошлый раз потому и не сказала… Знала, что ты меня опять где-нибудь закроешь.              — Закрою? — Мишель недоумённо разводит руками. И, вмиг разозлившись, рычит: — Я, тебя, блять, вытащила из этого!              — Вытащила, — обречённо кивает Кира. — И загнала снова.

***

      В тот вечер Кира расстаётся с Мишель окончательно. Говорит, что безумно устала и что ничего у них не выйдет; говорит, что это изначально было провальной идеей и что Мишель больше никогда не сможет снова ей доверять; а в конце концов говорит, что, кажется, больше её не любит. Мишель отказывается в это верить и, когда Медведева уходит, ещё около недели преданно ждёт её дома.              Но Кира не возвращается: ни через неделю, ни через две, ни через месяц; выключает телефон, исчезает из всех социальных сетей и пропадает со всех радаров. Мишель не находит себе места: обзванивает родственников и коллег Киры, звонит в больницы и морги и даже, отчаявшись, подаёт заявление в полицию; а спустя полтора месяца Кира наконец объявляется — и просит помощи.              Мишель находит её в каком-то богом забытом притоне, забирает домой и приводит в чувство, а Кира, отлежавшись, коротко благодарит Мишель и просит её уйти.              Спустя месяц всё повторяется снова.              Два года назад Мишель уже вытащила Киру со дна — терпела её постоянные срывы, за свой счёт поместила в одну из лучших клиник города и была рядом весь период реабилитации; а Кира, видимо, в качестве благодарности, показала Мишель, что такое искренняя любовь.       И когда Кира вновь опускается на это чёртово дно, Мишель с готовностью шагает за ней следом.             

***

настоящее время.

      Рука Мишель покоится на чужой талии, а голова лежит на груди — и в тишине до дрожи знакомой комнаты Мишель в кои-то веки чувствует себя спокойно. Кира курит прямо в кровати — быстрыми и глубокими затяжками добивает сигарету почти до середины, а затем передаёт её Мишель. Крепкий табачный дым обжигает горло; Мишель кашляет, отдаёт сигарету обратно и переворачивается на спину, а Медведева хрипло смеётся.              У Мишель на лице мелькает кривая болезненная улыбка, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Приятное послевкусие от грубых касаний, рваных выдохов и стонов постепенно сходит на нет — а в настоящем остаётся лишь безразличная Кира, болезненно-любящая Мишель и обшарпанная комната в усталой пятиэтажке.              Мишель медленно выдыхает и, перевернувшись на бок, вновь утыкается носом в чужую шею. На языке вертится вопрос — вопрос, который не даёт Мишель покоя с того самого момента, как она переступила порог этой квартиры; и вопрос, который, скорее всего, приведёт к очередному скандалу.              Но вместо того чтобы задать его, Мишель бормочет жалобное:       — Жаль, что у нас всё… Так.              — Не начинай.              Хлёсткие слова оглушают сильнее, чем пощёчина; Мишель сглатывает и аккуратно кладёт руку на талию Киры, упрямо отказываясь разрывать объятия. Но Кира и сама не стремится сбежать — что совсем на неё не похоже! — только нелепо рассматривает потолок и привычно кусает изнутри щёки.              А спустя пару минут тишины вдруг бормочет шёпотом:       — Мне тоже жаль.              Мишель даже на месте приподнимается от неожиданности: глупо смотрит сначала на Киру, затем зачем-то тоже на потолок, а после на выдохе укладывается обратно.              — А попробовать ещё раз… Не вариант? — Мишель даже сама не верит в то, что говорит.              — Нет, — Медведева мотает головой. — Ты же знаешь.              И Мишель на самом деле знает: знает, что от её улыбчивой и жизнерадостной Киры остались только тёмные круги под глазами, болезненно трясущиеся руки и расширенные зрачки; знает, что Кира её больше не любит — и вряд ли когда-нибудь сможет полюбить снова; знает, что если они рискнут попробовать ещё раз — то в итоге уничтожат друг друга окончательно.              — Я давно спросить хотела, — Кира вдруг переворачивается на бок и тянет ладонь Мишель на себя. — Кольцо…              Неуместная искренность нелепо путается с такой же глупой нежностью и скользит мурашками по коже — Гаджиева вздрагивает и прикрывает глаза, растворяясь в аккуратном шёпоте.              — Почему ты его носишь до сих пор?              Мишель сглатывает, пока перед глазами ворохом проносятся воспоминания: вот окончательное расставание и поиски Киры по самым злачным местам города; вот долгожданная встреча через полтора месяца и наивная надежда на лучшее; вот колкая ухмылка, стеклянный взгляд и предложение попробовать «свободные отношения». Вот только ни на отношения, ни на свободу всё происходящее не похоже: Мишель к Кире намертво привязана красными нитками и уже больше года упорно тащит её за собой; а Кира просто глушит все эмоции в порошках и таблетках, каждый раз добивает Мишель своим безразличием и вечно спит с кем попало.              — Потому что люблю тебя, — легко отвечает Мишель. Передразнивает: — Ты же знаешь.              Кира молчит: только жмурится и зачем-то неловко переплетает пальцы, окончательно добивая Мишель этим жестом.              — Бессмысленно, — шепчет Кира, подаваясь вперёд. И повторяет с кривой усмешкой: — Ты же знаешь.              А затем прижимается лбом ко лбу и выдыхает, а у Мишель внутри вдруг загорается маленький огонёк надежды. Но в следующую секунду Гаджиева мягко отстраняется и совершает, кажется, роковую ошибку.              — Это ведь её ключи, да?             

***

             Мишель хочется живьём содрать с себя кожу: зубы стучат от холода, ледяная вода из крана обжигает ноги, а ногти с силой впиваются в бёдра. Накрывшая вдруг истерика выходит наружу царапинами и всхлипами — Мишель жалобно обхватывает себя за плечи и плачет, плачет, плачет, понятия не имея, что она здесь делает.              Иногда Мишель кажется, будто два года назад её жизнь и правда остановилась, а всё происходящее сейчас — это либо сон, либо побочный эффект от седативных, выписанных знакомым врачом. Мишель добилась всего, чего хотела: стала снимать ту самую квартиру в центре Москвы, за последний год запустила и расширила франшизу отелей, купила себе неприлично дорогую машину и даже, скрипя зубами, восстановила отношения с мамой; но почему-то всё равно из раза в раз возвращалась в убитую квартиру на окраине, где Кира обращалась с ней, словно с вещью.              Где Кира обращалась с Мишель так же, как и со всеми своими многочисленными «девушками».              Гаджиева протягивает дрожащую руку и сильнее выкручивает кран, уже не обращая внимания на холод. Громкий звук воды прячет за собой всхлипы; Мишель с силой сжимает зубы, прижимается спиной к чугунной ванне и еле слышно скулит, словно забытый на остановке пёс. Ей мерзко, страшно и больно, а от отвращения к себе внутренности будто выворачивает наружу — но несмотря на всё это, Мишель прекрасно знает, что обязательно вернётся в эту квартиру снова.             

***

             — Успокоилась? — меланхолично выдаёт Кира.              — Заткнись, — беззлобно бросает Мишель. А затем, открыв балконную дверь на проветривание, зачем-то спрашивает: — Она всё ещё официантка?              — Шлюха она, — фыркает Кира. И с горечью добавляет: — Всё ещё.              Мишель, обернувшись, подмечает, как Кира неловко касается ладонью затылка, как хмурится и шмыгает носом, как тяжело выдыхает и упирается взглядом в стену.              — У неё сын есть, кстати. Прикольный такой, — растерянно бормочет Медведева.              Мишель подходит ближе, опускается на корточки перед сидящей на диване Кирой и криво улыбается.              — Ты же ненавидишь детей.              Кира пожимает плечами и отворачивается, а Мишель растерянно цепляет её за бледные руки и осторожно тянет на себя. Замечает, как за последнее время Кира похудела и осунулась; видит, как болезненно выпирают её скулы, а глаза быстро бегают туда-сюда; подмечает трясущиеся пальцы и испарину на лбу.              Мишель заботливо касается губами чужой руки, стараясь выкинуть из головы события последнего часа, целует вечно сбитые костяшки и медленно переворачивает ладонь. А в следующую секунду в ужасе отшатывается: на локтевом сгибе чужой руки виднеется маленькое, едва-едва заметное уплотнение вен.              — Кир…              — Не начинай только, — Медведева в секунду переключается и грубо выдёргивает ладонь. — Нормально всё.              Мишель вдруг становится страшно — страшно настолько, что ком из слов застывает в горле, а колени сами собой подгибаются.              — Это ведь…              — Хорош, — перебивает Кира. — Всё нормально, я же сказала.              Мишель знает, что ничего не нормально — ведь так далеко Кира ещё ни разу не заходила.              — Кир… — бормочет Гаджиева еле слышно. — Я ведь могу помочь…              — Себе помоги, — рычит Кира.              А в следующий момент грубо отталкивает от себя Мишель, подрывается с дивана и уходит на кухню — там показательно гремит посудой, чертыхается и в конце концов чиркает зажигалкой. Мишель устало садится прямо на пошарпанный линолеум и прижимается спиной к дивану, а спустя ещё пару минут беспорядочных раздумий слышит звук нового уведомления на телефоне.              indigo77:       Спишь?              От глупого вопроса Мишель неожиданно широко улыбается — и быстро набирает такой же глупый ответ.              Michelle:       да              indigo77:       С кем?             

***

      

на следующее утро.

      — Сука, — бурчит Кира. — Нахуя так далеко сиденье задвигать? Неудобно же.              Мишель хлопает дверью машины и усмехается себе в кулак, а затем, смущённо выдохнув, отводит взгляд в сторону.              — Я-я-ясно, — тянет Кира с ухмылкой. И добавляет будто обиженно: — Я думала, в этой машине ты только со мной трахаешься. Святое же!              Автомобиль плавно трогается с места, а Мишель пожимает плечами.              — Это кто тебе такое сказал?              — Ты, — фыркает Медведева.              — Ну, значит я передумала.              Мишель выезжает из запутанно-потрёпанных дворов, лениво сигналит развалившейся на дороге собаке и жмёт кнопку на магнитоле — салон автомобиля наполняет мелодия уже знакомой песни. Гаджиева зевает: бессонная ночь с Кирой в одной кровати отдаётся неприятной ломотой в теле и то и дело закрывающимися глазами.              Говорить о произошедшем вчера вечером Кира отказалась: только буркнула безразличное «Если хочешь» на жалостливое «Можно я останусь?» и минут через десять благополучно уснула. А спустя ещё полчаса проснулась, на какое-то время исчезла в ванной, затем вернулась обратно в кровать — и так до самого утра. Задремать Мишель удалось лишь с рассветом, а уже около десяти часов Кира наглым образом её растолкала и попросила подвезти на очередное собеседование — и отказать Кире Мишель вновь не смогла.              Когда Кира чиркает зажигалкой, Мишель открывает окно и тянется к пачке со стиками; Медведева в ответ недовольно цокает. Затянувшись, Мишель бросает взгляд вправо, подмечая, что сегодня Кира выглядит гораздо лучше, чем вчера: пепельные волосы собраны в тугой хвост, на шее болтается цепочка, а на теле — облегающая водолазка, скрывающая одновременно и неосторожные следы на шее, и убийственные следы на руках.              Вздрогнув, Мишель отводит взгляд: мысли о том, насколько далеко зашла Кира в этот раз, вызывают удушающую панику.              — Что? — спрашивает Кира, сбрасывая пепел с сигареты.              — Отлично выглядишь, — бормочет Мишель, ловко съезжая с темы. — Что за собеседование-то?              — Ну, с прошлой работы ведь меня попёрли, как ты помнишь… — Кира неловко кашляет. — Так что вот.              — Если бы мой работник вышел из-за бара и ввязался в драку, я бы тоже его уволила к херам, — смеётся Мишель.              — Да бля, — Кира с улыбкой затягивается. — Это Шума всё. Вечно нарвётся, а мне расхлёбывай… Чё мне, стоять смотреть, как её пиздят?              От знакомого прозвища Мишель широко улыбается. С Кристиной они не общаются уже очень давно — около года, кажется, — но, несмотря на неприятные воспоминания, Мишель почему-то искренне хочется, чтобы Захарова была счастлива.              — Как у неё дела?              — Да хули ей будет, — фыркает Кира. — Носится опять вокруг своей «заи».              Мишель смеётся:       — Какой из?              — Обеих, — хохочет Медведева.              — Классика.              Мишель улыбается и пожимает плечами, а их и без того странный разговор заканчивается, не успев даже толком начаться. Прохладный осенний ветер треплет светлые волосы и заставляет чуть прищуриться, а повисшая в машине тишина почти не напрягает — в первую очередь потому, что Мишель всеми силами старается не думать о произошедшем.              Салон машины ненадолго погружается в тишину, а спустя ещё пару секунд Мишель расплывается в широкой улыбке: знакомая песня, заигравшая вдруг из динамиков, забирается под кожу летними воспоминаниями и искрит приятной дрожью по позвоночнику. Пальцами выстукивая на руле ритм, Мишель еле слышно мурлычет себе под нос знакомые слова — и в голове тут же всплывает образ Лизы, которая жарким августовским вечером без спроса решила познакомить Мишель со своим плейлистом.              Плавно затормозив на светофоре, Мишель позволяет своим мыслям утечь куда-то в другую сторону — и с улыбкой думает о том, что Лиза ей, безусловно, нравится. Но нравится не так, как в беззаботном подростковом возрасте, когда смущённое «Ты мне нравишься» равносильно чуть ли не признанию в любви; нет, Лиза Мишель нравится по-другому.              Лиза Мишель нравится своей свободной юностью, что по-хулигански выведена размашистой надписью на её шее; нравится неуместным максимализмом и желанием нарушать все имеющиеся правила; нравится кривой ухмылкой, вечно спадающей на глаза чёлкой и на удивление крепкой хваткой. Нравится, когда до хрипа в горле отстаивает право на существование старых песен; нравится, когда без остановки курит свои крепкие и криво скрученные самокрутки; нравится, когда без умолку травит глупые университетские байки.              Нравится, когда старательно пытается сделать вид, что Мишель ей не нравится.              А ещё нравится то, что рядом с Лизой Мишель снова чувствует себя влюблённой в жизнь — кажется, впервые за долгие полтора года.              Из приятных мыслей Мишель грубо вырывает звук автомобильного гудка; Гаджиева растерянно трясёт головой и резко трогается с места, заставляя Киру от неожиданности вжаться спиной в сиденье.       А ещё спустя несколько секунд, на очередном припеве песни, Кира чертыхается и тянет руку к флешке, подключенной к магнитоле.              — Что за хуйня у тебя играет, объясни мне?              Мишель в последний момент неосознанно перехватывает чужое запястье.              — Не трогай, — мягкий, но вместе с тем не принимающий возражений голос. — Классная песня.              Кира удивлённо дёргает бровями, но послушно убирает руку. Мишель аккуратно поворачивает голову вправо и криво улыбается — в глазах у Медведевой читается растерянность и искреннее непонимание происходящего.              — Это песне лет больше, чем мне, — недовольно фыркает Кира, опираясь на спинку сиденья. — Кто вообще такое слушает?              — Не больше, — смеётся Мишель. — Она в двухтысячном вышла.             

***

      

три месяца назад.

             Мишель не понимает, почему её так сильно тянет к Лизе. Не понимает, почему кончики пальцев покалывает от нетерпения каждый раз, когда они не видятся больше двух дней; не понимает, почему извечные глупые шутки вызывают на лице такую же извечную глупую улыбку; не понимает, почему в привычку входит забирать Лизу после пар и обязательно привозить ей крепкий американо с двойным шотом эспрессо.              Ещё Мишель не понимает, почему с Лизой так легко: легко подаваться навстречу касаниям и позволять делать с собой всё, что вообще взбредёт в её дурную голову; легко в момент переключаться и покорно кивать на каждую — даже самую смущающую! — просьбу; легко доверяться сильным рукам и чувствовать такое же доверие в ответ.              Мишель думает — во всяком случае, старается так думать, — что всё дело исключительно в сексе; и что Лиза просто отлично подходит ей в качестве постоянного партнёра. И это на самом деле так: в Лизе забота и чуткость удивительным образом контрастирует с болезненно необходимой Мишель грубостью, а физическая усталость рассеивается в воздухе буквально через пятнадцать минут.              Мишель каждый раз удивляется тому, как вообще Лиза умудряется совмещать их постоянные встречи, сомнительные подработки где придётся и бурную университетскую жизнь — и это при том, что учебный год ещё даже не начался!       Улыбнувшись, Мишель вспоминает недавний диалог с Лизой на эту тему: тогда Андрющенко, красноречиво дёрнув бровями, заявила, что «художники могут всю ночь… рисовать», а Мишель в ответ заверила Лизу, что ещё одного мольберта она уж точно не дождётся.              Мишель не позволяет себе думать, что её взаимоотношения с Лизой давным-давно перешагнули порог четырёх правил, просто потому что не имеет на это никакого морального права. У Мишель на плечах тяжёлый груз ответственности, давным-давно погасший взгляд и постоянные бессонные ночи; а ещё нездоровая любовь к бывшей девушке-наркоманке, ворох непроработанных травм из прошлого и виртуозное умение разрушать вокруг себя всё, чего только касается её холодная рука.              У Лизы же горящие тёмно-карие глаза, красивая — как Мишель кажется — кривая ухмылка, громкий заразительный смех и по-юношески очаровательная любовь к жизни.              Мишель искренне думает, что Лиза заслуживает большего.             

***

             — Ого, — присвистывает Лиза, хлопая дверью машины. — Красивые.              — Да брось, — фыркает Мишель. — Дорого и безвкусно.              Гаджиева бросает взгляд на заднее сиденье, где лежит огромный букет из банальных алых роз, доставленный сегодня курьером прямо в офис. Мишель прекрасно знает, от кого цветы: коллега по работе уже давным-давно позволяет себе некую фамильярность в общении и неприятные сальные взгляды; но сейчас её интересует совсем не это.              Сейчас Мишель интересует то, что Лиза откровенно ревнует: это чувствуется в резко обрушившемся молчании, в напряжённо сжатой ладони, обхватывающей стаканчик с кофе, и в выступающих на её лице желваках. По телу, вопреки внешнему безразличию, разливается что-то приятное — что-то, что заставляет чувствовать себя нужной, — и Мишель, плавно нажав на педаль газа, улыбается.              — Сразу стих Маяковского вспоминается, — вдруг подаёт голос Лиза. И, прокашлявшись, низким басом бурчит: — Вы любите розы, а я на них…              — Я не люблю розы, — смеётся Мишель. — И стихи не люблю.              — Так и это не Маяковский, если уж на то пошло, — Андрющенко с усмешкой пожимает плечами. — А стихи ты не любишь, потому что я их тебе не читала.              — Замечательно, — кивает Мишель. — Сначала трахнешь меня, а потом стихи будешь читать, да?              — Это буквально если бы кто-то попросил описать меня одним предложением, — хохочет Лиза. А затем вдруг, коротко взглянув на букет, спрашивает: — А какие любишь? Ну, в плане, цветы…              — Незабудки.              Лиза широко улыбается, а Мишель неосознанно задерживает на ней заинтересованный взгляд.              — Да ты сама как… — неосторожно бормочет Андрющенко.              И замолкает. Следующая пара минут проходит в тишине: у Мишель на губах играет смущённая улыбка, а Лиза старательно пытается сделать вид, что её не существует — вжимается спиной в пассажирское сиденье и утыкается в телефон. А ещё у Лизы стремительно краснеют кончики ушей — и Мишель, к своему стыду, признаёт это невероятно очаровательным.       Спустя ещё несколько минут Андрющенко не выдерживает: откладывает телефон в сторону, неловко ёрзает на месте, а в итоге, разувшись, складывает ноги на приборную панель. Мишель знает, что сейчас Лиза обязательно выругается, достанет из внутреннего кармана портсигар и прикурит самокрутку; и Лиза в самом деле бормочет себе под нос тихое «Блять», щёлкает металлической крышкой и чиркает зажигалкой.              А затем выдаёт саркастичное:       — У тебя отличный вкус в девушках, но очень хуёвый в музыке.              — Отвали, — смеётся Мишель. И бурчит себе под нос недовольное: — Блять, понаехали…              Впереди виднеется пробка протяжённостью в несколько сотен метров; Мишель хмурится, резко выворачивает руль и, нарушив все мыслимые и немыслимые правила, сворачивает во двор.              — Вообще-то я тоже «понаехала», — бурчит Лиза. — Ну так, к слову.              — Ты чего злая такая? — парирует Мишель. — Это потому что мы давно не виделись?              Лиза рассерженно сводит брови:       — Жарко, из-за пробки мы сейчас хрен куда доедем, завтра мне на работу, а через две недели на пары. Ну, а ещё я соскучилась, да. Вопросы?              — Хочешь заехать поужинать? — роняет вдруг Мишель.              И тут же жалеет о своих словах: Лиза резко поворачивается, удивлённо дёргает бровями и выдыхает — а Мишель с силой сжимает руку на руле.              — Можно… — бормочет Андрющенко недоумённо. А затем, придя в себя, добавляет: — Только не как в прошлый раз! Чёртовы устрицы.              Мишель в голос смеётся, выворачивая из очередного двора.              — В прошлый раз я просто пошутила, — улыбается Мишель. — Хотя шутка была тупой, согласна. И я извинилась.              Лиза тут же расплывается в самодовольной улыбке, а Мишель смущённо фыркает, вспоминая, как в конце мая она зачем-то притащила Лизу в ресторан морепродуктов, заказала там самые странные блюда из принесённого меню и с улыбкой наблюдала за тем, как Андрющенко будет из всего этого выкручиваться. Мишель казалось, что это будет забавно, однако Лиза шутку не оценила — и уже спустя десять минут ушла, не попрощавшись.              Мишель даже не успела ничего толком ей объяснить и, решив не усложнять, просто приехала к университету Лизы на следующий день — а затем, всеми правдами и неправдами затащив обиженную девушку в машину, извинилась прямо на парковке; причём как словесно, так и физически.              — Здесь минутах в десяти рестик есть, — бормочет Мишель, вновь петляя по запутанным дворам. — Итальянский, кажется. До дома сейчас всё равно не доедем, так что хотя бы так.              Лиза ухмыляется:       — Ладно, но только если я включу свою музыку.              Мишель хмурится, но в итоге безразлично машет рукой — и чертыхается, когда на пешеходе рядом со школой под колёса чуть было не попадает невнимательный школьник. Слышится визг тормозов; Мишель устало выдыхает и утыкается лбом в руль.              — Ну вот что за день, а?              — Если нужно расслабиться — ты только скажи, — Лиза скалится в своей привычной ухмылке.              Мишель закатывает глаза и цокает, а Лиза наконец вставляет флешку в магнитолу — и спустя несколько секунд загрузки салон наполняет подозрительно знакомая мелодия. Гаджиева удивлённо склоняет голову и прислушивается, а когда в песне наконец слышатся слова, то недоумённо дёргает бровями.              — У меня на выпускном эта песня играла…              Лиза хохочет, откидывая голову назад:       — Я иногда забываю, насколько ты старая.              Мишель в ответ несильно бьёт Лизу по руке и с горем пополам выруливает на местное шоссе. Через забитый пробками город добраться до центра вряд ли получится, поэтому идея с рестораном кажется вполне себе удачной — и плевать, что всё это чертовски сильно похоже на свидание.              Андрющенко откидывает с лица растрепавшиеся волосы, а затем, открыв окно, зачем-то высовывает голову наружу — Мишель широко улыбается. Жаркий августовский вечер обещает запомниться надолго; Лиза возвращается обратно в салон, скидывает с плеч джинсовую куртку и прибавляет звук — а в следующую секунду Мишель недоумённо замирает.              — А у тебя красивый голос, оказывается, — удивлённо бормочет Мишель. — Ну, то есть, я и так это знала, но…              Лиза прекращает подпевать песне и, наклонившись ближе к Мишель, смеётся.              — Я тебе в следующий раз ещё и на гитаре её сыграю.              Мишель заинтересованно склоняет голову, а Лиза пожимает плечами.              — Талантливый человек талантлив во всём!              Гаджиева немного убавляет громкость и вновь поворачивает руль, уже слабо понимая, где они вообще находятся, а Лиза насмешливо жмурится.              — Ты же коренная москвичка, — поддевает. — Что-то пошло не так?              — Да это навигатор всё, — Мишель растерянно осматривается. — Бля!              Лиза расслабленно откидывается на спинку кресла:       — Могу повести, если хочешь. Я знаю этот район.              — Ага, щас, — бурчит Мишель. — У тебя права есть хотя бы?              — В этой стране ни у кого нет прав, — смеётся Андрющенко. А затем добавляет еле слышно: — Но над водительскими я работаю.              — Ну вот когда доработаешь, тогда и поведёшь.              Лиза, насупившись, отворачивается, но спустя пару минут выдаёт громкое: «Классная песня!» — и с улыбкой прибавляет звук. Мишель смеётся, бросает на довольную Лизу насмешливый взгляд и вдруг ловит себя на мысли, что за последний час она не думала вообще ни о чём: ни о работе, ни о Кире, ни о бессмысленности собственной жизни. Обычно Мишель предпочитает сбегать от реальности более прозаичными способами: алкоголем и беспорядочными связями; а сейчас вот едет в одной машине со студенткой, что подпевает орущим из динамиков старым песням, и чувствует себя настолько свободной, что даже страшно становится. Но лишь на секунду — потому что в следующую салон машины наполняет мелодия, которую Мишель слышала лишь в далёком детстве.              — Блять, я как будто с батей в машине еду, — смеётся Мишель.              Лиза, недовольно цокнув, прикуривает очередную самокрутку.              А затем, хитро улыбнувшись, бормочет:       — Можешь называть меня папо…              — О боже, заткнись!              Лиза громко смеётся, давится дымом и кашляет; Мишель в ту же секунду подхватывает и хохочет тоже.              А затем, успокоившись, бормочет:       — Но я всё равно ни черта не понимаю в твоей музыке. В чём смысл?              — Во-первых, это классика, — Лиза закатывает глаза. — А во-вторых… Можно подумать, в твоей музыке есть смысл!              — Нет, — Мишель качает головой. — Это просто что-то… Не знаю, расслабленное? Что-то, над чем не нужно думать.              — Ну, я люблю думать, — парирует Лиза. — И я кое-что придумала, кстати.              Мишель заинтересованно поворачивает голову, а Лиза показывает ладонью вправо.              — Если сейчас повернуть на перекрёстке, потом минут пять по прямой и налево — то выедем к речпорту заброшенному. Там красиво, — бормочет Лиза. — А поесть можно по дороге взять.              И теперь уже настаёт очередь Мишель удивляться: она хмурится, вновь привычно вцепляется пальцами в руль и сглатывает; а ещё молит всех богов о том, чтобы Андрющенко не выдала что-то по типу: «Это, если что, свидание. Ну так, к слову». Но Лиза молчит: только качает головой в такт музыке и терпеливо ждёт ответа.              — Я правильно понимаю, что ты предлагаешь мне потрахаться в заброшенном речном порту?              — Я предлагаю тебе потрахаться в охуенной машине с не менее охуенным видом на реку, — фыркает Лиза.              Мишель молчит какое-то время, стучит пальцами по рулю и думает, насколько пагубно это совместное времяпрепровождение отразится на их и без того странных взаимоотношениях — а затем, не выдержав, всё-таки кивает.              — Куда там, говоришь, ехать?              Лиза хохочет и, нагло забрав с подставки чужой телефон, быстро вводит адрес в навигаторе; Мишель хмурится, но ничего не говорит. Механический голос, перебивая музыку, выдаёт недовольное: «Поверните направо», а Мишель, прислушиваясь к словам очередной странной песни, ладонью аккуратно касается плеча Лизы.              — Подожди, я всё равно не понимаю… — бормочет Мишель задумчиво. — Вот про что конкретно эта песня?              Андрющенко поворачивает голову влево, а Мишель, остановившись на очередном светофоре, вдруг цепляется за пронзительный взгляд карих глаз.              Лиза криво улыбается:       — Про дурака. И молнию. Он её поймать пытался, понимаешь?              Мишель сглатывает, но зрительный контакт всё равно сохраняет. Лиза внимательно разглядывает её нарисованные веснушки, неосторожно опускает взгляд ниже, на губы, а затем вновь возвращается к глазам — и Мишель вдруг понимает, что Лиза под своими словами подразумевает что-то, что абсолютно не связано со странной песней, играющей из динамиков.              Мишель в секунду становится страшно, затем интересно, после — спокойно, а в следующий момент снова страшно. Будучи не в силах отвернуться, Мишель чувствует слишком много — а Лиза, кажется, понимает слишком много. Изучающий взгляд карих глаз забирается под кожу и будто бы неосторожно касается то ли души, то ли сердца; Мишель вздрагивает и чувствует, как по позвоночнику ползёт предательская дрожь, не имеющая ничего общего с возбуждением.              — Так и что в итоге-то?.. — шёпотом спрашивает Мишель, не обращая внимания на гудки машин позади. — Поймал?              — Понятия не имею, — усмехается Лиза. — Там открытая концовка.             

***

             Заброшенный речной порт отражается в сознании ветром беспокойной реки, разрисованными граффити стенами и, безусловно, юностью. Лиза проводит Мишель по всему зданию, курит одну за одной и тараторит: «Смотри, это я рисовала», «О, а это мы с Вилкой», «Блин, а вот это…». Мишель сразу понимает, что это здание для Лизы — что-то слишком личное; и стремится скорее сбежать на улицу, лишь бы только случайно не нарваться на какое-нибудь неуместное признание или ещё что пострашнее.              Машину, по совету Лизы, Мишель оставляет на небольшом пригорке рядом с портом — оттуда открывается отличный вид и на реку, и на небольшие пристройки у воды, где часто собирается молодёжь, и на багровеющий алым закат.              Мишель старательно гонит от себя мысли о том, что всё происходящее и правда слишком сильно похоже на свидание.              Лиза открывает двери машины и слегка прибавляет звук, а очередная песня из детства заставляет Гаджиеву громко рассмеяться. Она нагло усаживается на капот машины, разглядывает ярко-оранжевый закат и искренне жалеет, что они с Лизой не встретились раньше; Андрющенко в ответ подходит ближе и с нахальной улыбкой заслоняет собой весь вид.              Мишель недовольно цокает, но когда чужие руки неожиданно быстро забираются под футболку и требовательно оглаживают рёбра, то тут же забывает, о чём она вообще до этого думала.              — Здесь никого нет, если что, — смеётся Лиза куда-то в шею. — Я проверила.              — Ещё что придумаешь? — бурчит Мишель, требовательно отодвигая от себя чужие ладони.              Андрющенко усмехается и, кивнув, усаживается рядом с Мишель на капот машины. На какое-то время повисает комфортная тишина: Лиза прикуривает очередную самокрутку — Мишель делает пару затяжек прямо из чужих рук, с усмешкой подмечая рваный выдох, — и смотрит то на закат, то на Мишель, то снова на закат.              А затем вдруг бормочет аккуратное:       — Смысл этой песни тебе тоже нужно объяснить?              — Не, — Мишель смешно мотает головой. — Её я знаю. В каком-то фильме, кажется, видела…       Гаджиева отводит взгляд и старательно делает вид, что не понимает, о чём идёт речь; а ещё думает, что в Лизе, оказывается, дремлет романтик, потому что признаваться в симпатии с помощью странных старых песен — это ещё нужно уметь.              — Ага, — Лиза разочарованно выдыхает. — В «Брате». Ну, точнее, во второй части.              Мишель хмурится:       — Я его очень давно смотрела, ещё с отцом… Хочешь сказать, что этой песне лет больше, чем мне?              — Не больше, — смеётся Лиза. — Она в двухтысячном вышла.             

***

             И когда в конце концов Лиза берёт Мишель на заднем сиденье машины, Гаджиева чувствует себя слишком уязвимой: полностью обнажённой — и неважно, что вся одежда осталась на ней, — чересчур чувствительной и до ужаса искренней. Привычные, казалось бы, касания будто обжигают и ощущаются абсолютно иначе, а хриплый шёпот куда-то в шею заставляет выгибаться и неловко всхлипывать.              Лиза, кажется, всё понимает: замедляет движение руки, покрывает поцелуями шею и ключицы, а затем, отстранившись, смотрит так, что у Мишель непроизнесённые слова застревают где-то в горле.              — Ты такая красивая, — слетает с обветренных губ неосторожное.              Мишель смущённо выдыхает, а Лиза, тут же пытаясь отвлечь её внимание от неаккуратной фразы, плавно толкается вперёд. Мишель жмурится, сжимает бёдра, сжимает в руке чужую майку и даже пытается сжать обивку сиденья — но у неё ничего не выходит. Мир вокруг будто бы сжимается тоже: остаётся только мягкий взгляд карих глаз, осторожные толчки и негромкие стоны; а абсолютно ненужные Мишель чувства выливаются наружу тихим шёпотом чужого имени.              По венам искрит самое настоящее электричество, и Мишель не знает, куда себя деть: выгибается, стонет, плавится — а Лиза, осмелев окончательно, шепчет на ухо бессвязные комплименты, шарит свободной рукой по телу и сама еле слышно стонет от каждого движения. А ещё беспорядочно бормочет «Умница», «Вот так» и «Давай сама» — и Мишель, зажмурившись, самостоятельно насаживается на пальцы.              Лиза ведёт руку выше и аккуратно берёт Мишель за подбородок.              — Посмотри, — просит мягко.              И Мишель смотрит. Лиза коротко кивает, едва-едва ускоряет движение пальцев и, не разрывая зрительный контакт, сглатывает.              — А теперь покажи мне.              Хриплый шёпот, не терпящий возражений, выбивает из сознания всё лишнее; Мишель коротко кивает, опускает руку ниже и от первого же прикосновения резко вскидывает бёдра. Мишель всё ещё чувствует себя оголённым нервом: выгибается, сжимает в ладони чужую майку, всхлипывает и стонет уже громче. Лиза крепко держит Мишель за подбородок, не позволяя отвернуться, а для Мишель этот неуместный зрительный контакт почему-то ощущается гораздо интимнее, чем всё, что Лиза сейчас с ней делает.              Выдохи, невнятное бормотание и тяжесть чужого тела — всё это ощущается настолько правильно, что Мишель легко подаётся навстречу пальцам и самостоятельно шагает с высоты в пропасть. Дрожащие ладони сжимают ворот майки, глаза сами собой закрываются, а с губ срывается беспорядочное: «Лиза-Лиза-Лиза»; Андрющенко что-то невнятно рычит и послушно ускоряется.              Сильная рука сжимается на шее — Мишель прогибается в спине, жмурится и стонет. Лиза в последний момент убирает ладонь и мягко накрывает чужие губы поцелуем — Мишель накрывает с головой сумасшедший контраст грубости и не присущей ей нежности.              Пространство вокруг предательски темнеет, а Лиза нагло толкается языком внутрь — и это, кажется, становится последней каплей. Мишель неосознанно разрывает поцелуй, выгибается, насаживается на пальцы.       Андрющенко, увлёкшись, неосторожно прикусывает кожу на шее, а у Мишель даже не хватает сил на то, чтобы её остановить. Застонав гораздо громче положенного, Мишель предательски подставляет шею и, чувствуя, как Лиза нагло оставляет на её теле следы, кончает — вздрагивает всем телом и срывается на крик.              А отдышавшись, бормочет хриплое:       — Я тебя убью, блять.              Лиза покрывает мягкими поцелуями искусанную кожу, виновато выдыхает и осторожно вытаскивает пальцы — Мишель в ответ легонько кусает Лизу за нижнюю губу и несильно бьёт её ладонью по плечу.              — Сама разрешила, — бурчит Лиза, пытаясь восстановить дыхание.              Андрющенко утыкается носом в чужую шею, вжимает Мишель в сиденье всем телом и отказывается сдвигаться с места — Мишель мягко смеётся.              — Стареешь?              — Неудобно просто, — бормочет Лиза. — Но…              Вопреки своим словам Лиза приподнимается и тяжело опирается на и без того дрожащую руку.              — Но? — шепчет Мишель.              — Что это было вообще?              Мишель пожимает плечами и подаётся навстречу, мягко касаясь губами искусанных губ — и позволяет себе ещё на пару минут задержаться в этом беспечном августовском вечере.              Задержаться и не думать о том, что, кажется, самой большой её ошибкой было пытаться заставить Лизу играть по правилам.             

***

настоящее время.

      — И давно у тебя есть кто-то на постоянку? — вдруг спрашивает Кира.              Мишель удивлённо отводит взгляд от простирающейся впереди дороги.              — Что? О чём ты?              — Я о том, — Кира недовольно сводит брови и стучит пальцами по бардачку. — Что у тебя есть кто-то… Не знаю, особенный, что ли?              — Да нет, — безразлично бормочет Мишель. — Ничего серьёзного, как и всегда.              Но на последней фразе вдруг неосознанно отводит взгляд и чувствует, как сердце её нелепо пропускает удар.              — Врать так и не научилась, — смеётся Кира. — Смотри.              Медведева открывает бардачок и достаёт оттуда несколько либо забытых, либо припрятанных на чёрный день самокруток — и загибает один палец. Затем показывает рукой на подключенную к магнитоле флешку — загибает второй. После, игнорируя удивлённый взгляд Мишель, тянется к заднему сиденью и достаёт оттуда джинсовую куртку Лизы — всю испещрённую значками и кривыми надписями; загибает третий. А в конце концов, ухмыльнувшись, показательно стучит пальцами по спинке сиденья, которое Лиза всегда задвигает слишком далеко…              И загибает четвёртый.              — Четыре, — хмыкает. — И, если здесь пошариться, я уверена, ещё дохуя всего найдётся.              — Бля-я-я, — тянет Мишель. — Это не…              — Ты в машину-то свою путём никого не пускаешь, — Кира скалит зубы в неприятной усмешке. И шутит: — У меня, что, появился конкурент?              — Нет, — Мишель хмурится. — С тобой никто не сравнится, ты же знаешь.              А сама неосторожно думает: «И слава богу».              — Ну-ну, — Кира закатывает глаза. — Как зовут-то хоть?              — Забей, — Мишель отмахивается. — Мы просто спим, и всё.              Кира замолкает, а Мишель вновь возвращает свой взгляд к дороге — и ещё минуты три спустя останавливается возле необходимого бара.              — Приехали, — сообщает Гаджиева.              — Лиза, значит…              Мишель резко поворачивается и удивлённо выдыхает: у Киры на коленях лежит чужая джинсовая куртка, а в руках — открытая на первой странице зачётка.              — Ты чё, ёбнулась? — Кира вскидывает брови и переворачивает страницу, рассматривая выставленные оценки. — Ей сколько лет вообще? Восемнадцать?              Мишель протягивает руку и резко выхватывает из рук Киры зачётную книжку.              — Какая разница? — цедит Мишель недовольно.              Кира криво усмехается и склоняет голову:       — Ух ты… Заступается ещё!              Мишель с силой сжимает зубы, а зачётку рассержено кидает на приборную панель, чувствуя, как внутри разливается злость: и на Киру за неуместное любопытство, и на себя за глупую беспечность, и на Лизу за чрезмерную наглость.              — Просто это не важно, вот и всё.              — Будь это не важно, ты бы так не реагировала, — откровенно издевается Кира. — Познакомишь?              — Кира, — рычит Мишель. — Перестань.              Мишель с силой сжимает зубы, понимая, что две её абсолютно противоположные реальности вдруг столкнулись лбами — и в ответ на это почему-то чувствует липкий, удушающий страх.              — Ладно-ладно, всё, я отстала, — Медведева кладёт куртку на место и давит на дверную ручку. — Спасибо, что подвезла.              Мишель глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь успокоить непонятно откуда взявшуюся злость, а спустя пару секунд коротко кивает.              — Удачи.              — Тебе тоже, — хохочет Кира.              Мишель осторожно поворачивается и внимательно изучает взглядом такое родное лицо: подмечает едва-едва сведённые брови, напряжённый взгляд и сжатые зубы — и понимает, что за показушными шутками Кира прячет свою настоящую реакцию. Понимает, что Кира злится — и медленно выдыхает, искренне надеясь, что Медведевой не хватит ума на то, чтобы всё испортить.              «Хотя, было бы что портить», — думает следом.              Мишель криво улыбается, протягивает руку и аккуратно убирает с лица Киры выбившиеся из хвоста волосы; Кира в ответ криво ухмыляется и тут же подаётся вперёд. Целует грубо и рвано: кусается, нагло сминает губы и требовательно углубляет поцелуй — а Мишель только осторожно отвечает, не позволяя себе даже перехватить инициативу.              Потому что Кира всегда самая первая, самая главная и самая значимая — это их с Мишель одно-единственное правило. Медведева отстраняется первой, самодовольно хмыкает и облизывается, а затем вновь кладёт ладонь на ручку автомобильной двери.              — Кстати, Миш, — бормочет Кира в последний момент. — Не займёшь мне?.. Просто…              Мишель даже не слушает уже выученные наизусть оправдания: только кивает и машет в сторону Киры рукой.              — Забей. Я скину.              Кира благодарно кивает и наконец выходит из машины, а Мишель, дождавшись, пока Медведева скроется в здании бара, утыкается лбом в руль и жалобно всхлипывает.             

***

             Каждый раз после встречи с Кирой Мишель чувствует себя разбитой, грязной и уничтоженной — и потому видятся они не чаще одного раза в месяц. Мишель с трудом понимает, почему это всё происходит именно с ней; и не понимает вообще, почему где-то внутри до сих тлеют слишком сильные чувства — чувства, которые заставляют срываться по первому звонку, мучиться от кошмаров и задыхаться от отвращения к самой себе.              Мишель мерзко — но, несмотря на это, она всё равно продолжает видеться с Кирой и даже периодически ночевать у неё; продолжает систематически скидывать ей деньги на жизнь и платить за квартиру; продолжает срываться посреди ночи, когда Кира в очередной раз перебарщивает…                    И продолжает любить — хоть уже и давным-давно ни на что не надеется.             

***

             В этот раз Мишель приходит в себя с большим трудом: пачками ест успокоительные, лишь бы только уснуть, затем беспечно запивает их красным вином прямо с горла и ловит аж по несколько панических атак за ночь. Организм отказывается функционировать: Мишель практически не поднимается с постели, врёт своему заместителю, что она приболела, а Лизе честно говорит, что чувствует себя не очень — и в ответ получает заботливое «Мне, может, приехать?».              Мишель была бы даже не против, чтобы Лиза приехала — рядом с ней она чувствует себя спокойно и комфортно, — но тогда придётся рассказывать о причине своего самочувствия, а к этому Лиза вряд ли когда-нибудь будет готова. Поэтому вместо Лизы приезжает Гуля: ругается на Мишель за то, что та опять ездила к Кире, с горем пополам приводит её в чувство и обещает врезать Медведевой по лицу при следующей встрече.              И только через три бесконечных дня спустя, когда следы с шеи окончательно сходят, Мишель наконец чувствует себя лучше.             

***

три дня спустя.

      Первое, что бросается Мишель в глаза, когда она садится в машину — это уныло лежащая на приборной панели зачётная книжка. Мишель тут же закатывает глаза, но былого раздражения внутри уже не чувствует; наоборот, только искреннее желание наконец встретиться с Лизой и настучать этой несчастной зачёткой ей по лбу.              Гаджиева довольно щурится от яркого осеннего солнца, пробивающегося сквозь автомобильное стекло, и улыбается — а затем забирает с заднего сиденья куртку, кладёт сверху зачётную книжку и быстро делает фотографию.              Michelle:       привет       ничего не забыла?)