Пятое правило

три недели спустя.

      — Кто-нибудь может мне объяснить, чем я вообще думала, когда решила сюда поступить?       Лиза с грохотом кладёт на старый письменный стол кучу методичек, взятых под роспись в местной библиотеке, и распечатанный черновик дипломной работы одной из подруг Дианы, которой в прошлом году попалась почти такая же тема.       В комнате слышится громкий смех, а Лиза довольно щурится от осознания того, что всё постепенно возвращается на круги своя. Даша вновь присоединяется к их маленькой компании — будто бы, сама того не осознавая, всё-таки стала частью этой крайне своеобразной семьи, — а Вилке пока что просто позволяет быть рядом — и исключительно в качестве подруги. Виолетту это, конечно же, не устраивает: и поэтому она упрямо таскается за Дашей хвостиком, помогает ей с учёбой — благодаря Лизе, естественно, но это мелочи, — а однажды даже притаскивает в чужую комнату сомнительного вида букет — которым уже на следующее утро получает по лицу, потому что Лиза, пополам согнувшись от смеха, признаётся, что он был утащен с местного кладбища.              Ещё к их клубу униженных и оскорблённых как-то совсем неожиданно присоединяется Артём: Лиза учит его играть на гитаре — и материт на чём свет стоит, когда тот неосторожно рвёт уже вторую по счёту струну, — с усмешкой выслушивает его многочисленные истории про таких же многочисленных парней, а однажды даже делится с ним спрятанной на чёрный день самокруткой — а после долго оправдывается перед разозлившейся вахтёршей, которую Тёма в неожиданно-любовном порыве называет «Лучшей и единственной женщиной в своей жизни».              И на фоне студенческой рутины Лиза медленно, но верно приходит в себя: уже не срывается к Мишель посреди ночи — хоть иногда и чертовски сильно хочется, — не вымещает свою злость на и без того ободранных стенах общежития и даже больше не пытается написать Мишель во время очередной пьянки — один раз не считается! Но всё ещё безумно по ней скучает: плохо спит по ночам, курит гораздо больше обычного и подолгу пытается убедить себя в том, что Мишель её глупая влюблённость и даром не сдалась — а значит, пора уже перестать издеваться над ней неуместным чувством вины и наконец оставить в покое.              Вот только Мишель — что будто бы намертво поселилась в безалаберно-дурной голове — оставлять Лизу в покое, кажется, не собирается от слова совсем: ещё пару раз ей снится, отражается в рисунках совместными воспоминания, а иногда даже — как бы ни было стыдно и мерзко от самой себя — заставляет Лизу с силой зажимать рот рукой ночью под аккомпанемент того-самого-видео, отправленного Мишель почти полгода назад.              О их последней с Мишель встрече Лиза с друзьями не говорит: не рассказывает о том, что Мишель сама её поцеловала — всё равно ведь это уже не имеет никакого значения; не говорит о том, что кто-то стоял в подъезде за дверью, пока они с Мишель методично разносили кухню; да и в целом о Мишель — не говорит. Будто бы она в их бессмысленной болтовне — табу; будто бы если только неосторожно заведёт о Мишель речь, то уже не сможет остановиться, а через пару часов вновь абсолютно случайно окажется на пороге её бездушной квартиры.              Телефон загорается новым уведомлением; Лиза откладывает в сторону материалы для будущей дипломной работы — под которыми с каждой секундой всё больше хочется себя собственноручно похоронить, — бросает взгляд на тусклый экран и позволяет себе слабую улыбку.              Кира:       киссс       выйдешь?       я тут рядом              — И чё ты лыбишься там опять? — Алиса закатывает глаза.              Лиза усмехается от привычно-ворчливого тона и растерянно пожимает плечами. Впервые Кира написала ей на утро после встречи на той странной квартире: заботливо уточнила, как Лиза себя чувствует, пару раз крайне глупо пошутила, а в конце концов вдруг предложила как-нибудь прогуляться. И после этого диалог завязался будто бы сам собой: сначала в переписке — от неловких первых сообщений и до длинных эмоциональных голосовых; затем — в телефонном звонке по видеосвязи; а в конце концов — во дворе девятиэтажного дома неподалёку от общежития.              Кира, несмотря на своих очевидно неблагополучных друзей, оказалась человеком внимательным и интересным — а ещё невозможно наглым в своих «дворовых» подкатах: пару раз предлагала Лизе покататься с друзьями на её раздолбанной «четырке», гораздо больше, чем пару раз, зазывала Лизу к себе домой «на чай», а однажды даже с невозможно серьёзным видом заявила, мол: «Если будут проблемы какие — говори, я разберусь». Лиза тогда в ответ рассмеялась только, потому что в таких ситуациях обычно она занимала роль главного задиры, а с Кирой всё будто бы перевернулось с ног на голову; но спорить всё равно не стала — приятно ведь.              Потому что Кира, сама того, возможно, не осознавая, оказалась в нужном месте и в нужное время: позволила Лизе хоть немного переключиться и прийти в себя; показала, что далеко не весь мир — а всего лишь его маленькая часть, — вертится вокруг Мишель и её глупых правил; а заодно просто дала Лизе возможность почувствовать себя настоящей и нужной — без фальшивого взгляда, отсутствия искренних разговоров и обязательных встреч не менее трёх раз в неделю.              — Я так и не въехала, кстати, — растерянно бормочет Вилка. — Вы, типа, вместе?              Лиза набирает в ответ на сообщения Киры короткое: «Минут через десять выйду» — и отрицательно мотает головой.              — Нет, — безразличие легко читается в уставшем голосе. — Но, возможно, будем… Вопрос времени, я думаю.              А Даша вдруг выдыхает негромкое:       — А оно тебе надо?              Все присутствующие резко замолкают; Лиза медленно поднимает взгляд, улыбается криво и пожимает плечами.              — Не то чтобы прям очень, если честно, — признаётся. — Но она классная. И нравится мне, вроде бы…              А после добавляет шёпотом:       — Я просто хочу, чтобы хоть раз получилось что-нибудь нормальное, понимаешь?              Виолетта с Алисой удивлённо переглядываются, видимо, пытаясь понять, с каких это вообще пор Лиза обсуждает с Дашей что-то кроме расписания пар, прогноза погоды и надоедливых преподавателей.              — Понимаю, конечно, — Даша бросает насмешливый взгляд на сидящую рядом с ней Вилку и тут же отворачивается. — Но чтобы получилось что-нибудь нормальное, нужно сначала старое отпустить… Сама же знаешь.              Лиза тяжело выдыхает и, так и не решив, что ответить, бездумно утыкается в телефон; а Алиса двумя широкими шагами подходит ближе, с усмешкой треплет тёмные волосы и чуть щурится.              — Ты же понимаешь, что просто сейчас делаешь то же самое, что с тобой сделала Мишель?              Лиза вздрагивает: от знакомого имени, так давно не произносимого вслух, где-то глубоко внутри вновь сосредотачивается отвращение к самой себе.              — Она со мной встречаться не собиралась, вообще-то, — бурчит Лиза обиженно. И, подняв на Алису взгляд, добавляет: — А ещё я тебя ненавижу, в курсе?              А в ответ получает насмешливый щелчок по носу и довольное: «Я тебя тоже люблю».              Лиза криво улыбается и замолкает вновь — растерянно листает список бесполезных приложений в телефоне, хмурится и кусает губы, пока бесконечно размышляет о том, что Кира ей, вроде, и правда нравится: и неважно совсем, что Лиза упрямо не позволяет ей к себе прикасаться, в редких поцелуях никак не может расслабиться — ведь в голове на повторе крутится то, что Мишель целуется совсем по-другому, — и постоянно неосознанно её с Мишель сравнивает — даже несмотря на то, что Кира будто бы из кардинально противоположного мира.              А ещё Лиза почему-то всеми силами ищет в Кире подвох — лишь бы только убедиться, что просто так в жизни ничего не бывает: опрашивает знакомых преподавателей, ведущих дисциплины на архитектурном — и удивлённо хмыкает в ответ на то, что ни о какой Кире никто и ничего не может припомнить; перерывает вместе с Вилкой её социальные сети — но не находит там ничего, кроме старых фотографий и многочисленных сторис из ресторана, в котором Кира работала раньше; и, скрипя зубами, заводит долгий диалог с подругами Даши — из которого выясняет, что они с Кирой знакомы лишь косвенно, да и то через Кристину.              И какое-то непонятное чувство — то ли интуиция, то ли просто тревожность — забирается дрожью под кожу и материализуется мыслями о том, что Кире нельзя доверять; да и в целом лучше больше вообще никому не доверять — лишь бы только снова потом не давиться посреди ночи палёной водкой и не собирать по углам комнаты в общежитии своё в хлам разбитое сердце.              Кира:       десять минут прошло кис       я щас сама к тебе поднимусь              Но от загоревшихся на экране уведомлений Лиза, несмотря на свои тревожные мысли, криво улыбается — затем поднимается с кровати, накидывает на плечи куртку и по-дурацки путается в шнурках кед; а в последний момент вдруг слышит насмешливое: «Ладно, может, чё-нибудь у вас и получится всё-таки».              Лиза оборачивается, переводит на Алису растерянный взгляд и бормочет неловкое:       — Посмотрим.              А после, безразлично пожав плечами, щёлкает замком на двери.       

***

      Кира терпеливо ждёт Лизу во дворе у общежития: так, словно ей и не двадцать пять вовсе, как она сама недавно призналась, а всего лишь наивных семнадцать. Поднимается с лавочки сразу же, как только Лиза подходит ближе: доверчиво притягивает в её объятия, целует в щёку в качестве своеобразного знака приветствия и бормочет что-то про то, что соскучилась — и Лиза в ответ коротко кивает, даже несмотря на то, что такие слова ей хотелось бы слышать совсем от другого человека.              — Как ты?              Кира вопросительно склоняет голову — и у Лизы от этого до боли знакомого движения по позвоночнику дрожь пробегается, — а после с улыбкой заправляет за ухо выпавшую из хвоста прядь волос.              — Чё с дипломом там?              Чужая непривычная забота и, кажется, искренняя заинтересованность в её делах вызывают на лице Лизы неловкую улыбку.              — Разберусь, — кивает. — Ещё всё равно полгода до сдачи. Ты как?              Кира показывает головой куда-то в сторону, цепляет Лизу за руку и вдруг переплетает их пальцы — а после нетерпеливо тянет её за собой. Андрющенко дёргается от ощущения непривычно тёплой ладони на коже, но всё равно не спорит — цепляется за чужую руку, словно за спасательный круг для утопающего, выдыхает и послушно плетётся следом. Кира без умолку тараторит что-то про свою новую работу — а периодически очень смешно не выговаривает слова, — рассказывает про то, что по глупости нахватала себе кучу смен, чтобы побыстрее закрыть долги по коммунальным, и уже десять раз об этом пожалела, а ещё говорит, что они с Шумой наконец-то починили машину, на которой пару месяцев назад попали в аварию.              Лиза с кривой улыбкой вслушивается в чужую бесконечную болтовню, периодически бросает в сторону Киры то ли растерянные, то ли заинтересованные взгляды, а затем вдруг, задумавшись, неосознанно поглаживает чужую тыльную сторону ладони большим пальцем — Кира в ответ останавливается, щурится насмешливо и, расцепив руки, медленно тянет Лизу на себя.       Лиза хмурится — целовать кого-то кроме Мишель — тем более на трезвую голову — всё еще слишком странно. Странно держать кого-то за руку — хоть они с Мишель никогда за руки и не держались толком; странно допоздна гулять с кем-то и рассказывать об очередном длинном дне; странно ловить чужие заинтересованные взгляды, не чувствовать вообще никакого желания в ответ на редкие осторожные касания и каждый раз отказываться от предложений остаться на ночь.               Лиза ведь даже впервые себя поцеловать позволила лишь спустя две недели постоянного общения, длинных вечерних прогулок и ежедневного: «Давай провожу, кис?» — хоть это и совсем на неё не похоже; просто потому что ей постоянно казалось — да и сейчас кажется тоже, — будто бы она по глупости Мишель изменяет — и, что самое главное, изменяет самой себе.              — Не против же? — хриплое.              Лиза мотает головой — дать чёткого ответа на этот вопрос она не может, потому что Кира на самом деле ей нравится; но мерзкое чувство собственной ничтожности забирается под кожу каждый раз, когда Лиза вновь наивно пытается себя убедить, что эта симпатия искренна — и совсем никак не связана с очередной глупой попыткой вытравить Мишель из своей головы.               Кира, получив молчаливое одобрение, касается губами чужих: сначала осторожно и ласково, а после, не встретив никакого сопротивления, нетерпеливо и требовательно — Лиза в ответ легко уступает, цепляется за чужую тонкую куртку, абсолютно не подходящую к замёрзшему началу декабря, и осторожно прижимается ближе. Кира отстраняется ещё спустя пару секунд, мягко касается губами щеки и расплывается в довольной улыбке.              — Это судьба, точно тебе говорю, — бормочет смущённо.              Лиза в судьбу не верит, но всё равно с несмелой улыбкой вглядывается в чужие тёмно-карие; а когда Кира вновь плавно подаётся вперёд и переплетает их пальцы, то думает, что, возможно, с ней на самом деле есть смысл рискнуть — и попробовать всё-таки.              По-настоящему.       

***

      — Запрыгивай.              Кира с гордостью хлопает ладонью по капоту чёрной «Лады» — Лиза в ответ громко смеётся и думает о том, что у судьбы — если она всё-таки существует, конечно, — просто отвратительное чувство юмора.              — Чё ты ржёшь, — фыркает Кира. — Я на неё знаешь сколько копила…              Лиза, всё ещё не переставая смеяться, подходит ближе: сцепляет руки за чужой спиной, носом утыкается в шею и бормочет сбивчивые извинения.              — Я ничего такого, — улыбается, — забавно просто.              А следом насмешливо касается губами щеки и шепчет еле слышное:       — И-зви-ни.              — Если хочешь извиниться, — Кира чуть ведёт плечом, заставляя Лизу поднять голову, и двумя пальцами требовательно тянет её на себя за подбородок, — я тут живу недалеко.              Лиза смеётся снова, но всё равно аккуратно подаётся вперёд: сама вдруг углубляет поцелуй — просто потому что чертовски сильно хочет почувствовать себя нужной, — ладонями цепляется за плечи и сглатывает, когда своим языком касается чужого раздвоенного; Кира в ответ грубо толкается внутрь, свободной рукой путается в тёмных растрёпанных волосах и за талию прижимает Лизу ближе к себе. И Лиза не спорит даже — только сама себе признаётся в том, что Кира как-то чересчур хорошо целуется, — неосознанно прогибается в спине и, увлёкшись вдруг, легонько прикусывает чужую нижнюю губу.       Кира сразу аккуратно отстраняется — и Лизу эта дворовая галантность почему-то слишком сильно цепляет, — сглатывает, пытаясь выровнять дыхание, а после кладёт ладонь Лизе на щёку и чуть поглаживает кончиками пальцев.              — Нихуя себе, — бормочет хрипло. — Я, если чё, пошутила.       — Знаю, — Лиза неловко опускает взгляд. А после резко уводит всё в шутку, лишь бы только отвлечься: — Мне кажется, ты чисто для этого сплит и сделала.              Кира громко смеётся, показательно касается кончиками языка верхней губы и пожимает плечами.              — Не только.              Лиза в ответ несильно бьёт её по плечу — невыносимая ведь! — и чуть трясёт головой, стараясь не думать о том, что Кира с Мишель невозможно разные — но при этом всё равно слишком сильно похожие в мелочах. А после перехватывает чужой заинтересованный взгляд, чуть подаётся вперёд и, даже сама не понимая зачем, шепчет на ухо насмешливое: «Покажешь?».              Кира с силой сжимает зубы и втягивает носом воздух — а от чужой реакции Лиза вмиг чувствует, как уже знакомое ощущение пробегается дрожью по позвоночнику и нагло сосредотачивается где-то внизу живота. Лиза знает, что это неправильно и нечестно — ведь у неё в голове всё ещё бесконечно крутятся чужие холодные касания и требовательные просьбы, — но всё равно слишком сильно хочет переключиться; переключиться и вместе с тем, кажется, наконец получить возможность двигаться дальше.              Неожиданный порыв холодного ветра вдруг нагло забирается под кожаную куртку — Лиза вздрагивает, бурчит себе под нос что-то совсем неразборчивое и неосознанно чуть отстраняется. Кира в ответ с силой давит ей на плечи, заставляя отойти, со второго раза открывает дверь побитой машины и шутливо кланяется.              — Прошу, — фыркает. — А то заболеешь, и показывать нехуй будет.              Лиза смеётся: чужая хулиганская манера речи, непривычная забота и абсолютно не сочетающийся с суровым внешним видом ласковый взгляд карих глаз сосредотачивается где-то под рёбрами чувством зарождающейся симпатии — не такой яркой, как с Мишель, конечно, но всё-таки. Лизе вообще наивно кажется, что так ярко, как с Мишель, уже не получится — во всех смыслах! — но, наверное, это и к лучшему.              А потому, тряхнув головой в очередной попытке перестать о Мишель думать, усаживается в чужую машину. И «четырка» Киры, конечно, ни в какое сравнение с «мерседесом» Мишель не идёт, но сейчас Лиза хотя бы не чувствует себя человеком второго сорта: внимательно осматривает салон, усмехается от висящего в машине дешёвого ароматизатора и недовольно ёрзает — ведь сиденье в чужом автомобиле, будто бы в качестве глупой насмешки, оказывается чересчур неудобным.              Кира со второго раза вставляет ключ зажигания, что-то недовольно бурчит себе под нос и только раза с пятого заводит машину — а Лиза наблюдает за всем этим представлением с мягкой улыбкой, параллельно пытаясь понять, в какой именно момент её жизнь повернула не туда и когда взрослая богатая девушка и четыре правила сменились на очевидно так и не повзрослевшую Киру и полное отсутствие каких-либо правил.              — Можно я спрошу?              Кира усмехается и наконец медленно выезжает из запутанных дворов.              — Тебе всё можно, — вальяжно откидывается на спинку сиденья. — Валяй.              Лиза хмурится: поднимать интересующую её тему почему-то слишком неловко и стыдно, но они с Кирой общаются уже около месяца, и за эти бесконечные почти четыре недели Лизе слишком сильно надоело постоянно искать в Кире подвох.              — Я спрашивала за тебя… — бормочет растерянно, — у преподов. Никто ничего не слышал.              — Я-ясно, — понимающе тянет Кира. И с улыбкой бросает в сторону Лизы насмешливый взгляд: — Проблемы с доверием, кис?              Лиза растерянно опускает взгляд на сцепленные в замок руки: ведь раньше — до Мишель и, тем более, до бывшего парня — доверять людям, увы, было гораздо проще.              — Немного, — соглашается. — Просто интересно стало…              Кира снова кивает, останавливается на светофоре и быстро прикуривает сигарету — а после тянется ко внутреннему карману куртки, достаёт оттуда паспорт и с кривой усмешкой кидает его в сторону Лизы.              — Смотри.              И Лиза послушно смотрит, уже заранее предполагая, что там увидит: пробегается взглядом по знакомой фамилии и совсем незнакомому имени, тут же с громким хлопком закрывает паспорт и стыдливо жмурится.              — Извини.              — Нормально всё, — Кира отмахивается. — Я просто всё никак не могу добраться и в доках имя тоже поменять, просто представляюсь Кирой и всё. Но в унике ещё Настей была… Поэтому и не помнят, наверное.              — Ладно, — Лиза кивает, пока неуместное чувство вины перед Кирой бессовестно забирается куда-то под кожу. Спрашивает аккуратно: — А почему поменяла-то?..              И тут же сама себя перебивает растерянным:       — Подожди, а куда мы едем вообще?              — К Шуме, — Кира смеётся. — Заберу ключи от работы, забыла у неё… Бля, ща, погоди.              Кира вдруг заворачивает в один из дворов и тормозит у обочины — затем тушит недокуренную сигарету, тянется к бардачку и достаёт оттуда связку каких-то непонятных значков. Упирается в них взглядом и вздрагивает — а после, подняв голову, доверчиво вкладывает значки в чужую дрожащую ладонь.              — Вот поэтому… — сглатывает. — Чтобы не вспоминать лишний раз.              Лиза непонимающе опускает взгляд, а в следующую секунду неловко жмурится: на связке сцеплены ровно пять пластиковых значков — сначала месяц чистоты, затем три, после полгода, год и, в конце концов, два года.              — Твою мать… — бормочет растерянно.              Кира выдыхает и неловко отводит взгляд в сторону.              — Я два года уже в завязке, — усмехается криво. — Но если тебе это не надо — я пойму, всё ровно. Многие ведь считают, что бывших наркоманов не бывает.              Лиза неловко касается ладонью выбритого затылка: вновь смотрит сначала на дешёвые пластиковые медальки, затем на Киру, а после растерянно трясёт головой. Неуместное чувство недоверия, взявшееся непонятно откуда, тотчас рассеивается в воздухе — Лиза виновато жмурится, протягивает руку и ладонью касается чужого плеча.              — Всё нормально, — бормочет. — Я так не… Извини, ладно?              Кира запрокидывает голову и быстро-быстро моргает — а после, вновь навесив на лицо довольную ухмылку, поворачивается.              — За чё ты извиняешься-то? — фыркает. — Нормально всё. Просто типа… Ну, знаешь, захотелось поделиться.              Лиза коротко кивает и тянет Киру к себе ближе.              — Тогда спасибо, — улыбается.              — Не ходи больше по левым хатам, кис, — Кира, усмехнувшись, щёлкает Лизу по носу. — Всегда есть риск подцепить какую-нибудь хуйню.              — Завязывай.              Лиза плавно подаётся вперёд и заправляет привычно выпавшую прядь волос Кире за ухо. Ей вдруг становится безумно стыдно за то, что она своими неосторожными словами взворошила что-то слишком личное — что-то такое, за что теперь, кажется, придётся нести ответственность. Но Лиза вроде бы и не против: Кира ведь интересная, заботливая и, судя по всему, искренняя — а ещё, что самое главное, почти на Мишель не похожа.              Ладонь опускается на заднюю сторону шеи; Лиза сглатывает и кусает губы, теряясь под внимательным взглядом, а после, решившись всё-таки, плавно подаётся вперёд. Целует осторожно и мягко, извиняясь будто, а после выдыхает прямо в губы и вновь легко позволяет Кире перехватить инициативу — царапает короткими ногтями шею, сжимает свободную руку в кулак и вздрагивает, когда чужая широкая ладонь путается в её волосах.              А следом отстраняется нехотя и шепчет на ухо растерянное:       — Не сможешь попозже за ключами заехать?              Кира, ухмыльнувшись, кивает и вновь заводит машину — на удивление, даже с первого раза.       

***

      И Лиза, на самом деле, не знает, хочет ли, чтобы ещё кто-то кроме Мишель её неосторожно касался; не знает — но всё равно послушно отвечает на чересчур требовательный поцелуй, позволяет стянуть с себя футболку и усмехается от банально-шипящего: «Охуенные», когда Кира кончиками пальцев ведёт по татуировкам на теле.       Непривычная тишина чужой квартиры, где они с Кирой познакомились несколько недель назад, будто бы оглушает — так же, как оглушают нетерпеливые выдохи в шею и неуместно грубые ладони, требовательно сжимающие талию. Вот только уже привычное чувство возбуждения, что обычно накатывало при одном только на Мишель взгляде, сейчас ощущается лишь отголосками где-то на фоне; а на первый план выходит какой-то неуместный страх и липкое отвращение к самой себе.              Лизе наивно хочется Кире довериться — просто чтобы убедить саму себя, что она в порядке, — но расслабиться в чужих — слишком чужих! — руках всё равно упрямо не получается. Не помогает ни бессвязно-пошлое бормотание на ухо, ни поцелуи в шею, ни ладони, плавно опускающиеся ниже — в голове только бесконечно крутятся насмешливые картинки с участием Мишель, холодные руки, аккуратно касающиеся спины, и заботливое: «Можно?» — шёпотом на ухо.              Кира, в отличие от Мишель, разрешения не спрашивает. Грубо давит на плечи, заставляя Лизу опуститься на кровать, рычит что-то невнятное и цепляет пальцами резинку штанов — а Лиза в ответ только сглатывает и растерянно жмурится. И в секунду вдруг всё происходящее застывает мерзким комом в горле; Лиза вздрагивает и подставляется под поцелуи в шею, что постепенно спускаются ниже, а после, в очередной наивной попытке расслабиться, стыдливо закрывает глаза.              И снова будто бы видит Мишель — её растрёпанные волосы, спадающие на лицо, неуместно-ласковый взгляд и характерно сбитое дыхание. Открывает глаза: Кира нагло ведёт руки ниже, с силой сжимает бёдра — пока что через одежду, — а кончиками языка касается чужой нижней губы.              И где-то в эту секунду Лиза понимает всё-таки, что не может.              — Стой-стой-стой, погоди, — бормочет сбивчиво. — Не надо.              Кира удивлённо отстраняется, хмурится и упирается в Лизу растерянным взглядом — а после вновь прижимается ближе и оставляет пару будто бы успокаивающих поцелуев на шее.              — Ты чё, кис, — шепчет, — нормально же всё… Расслабься.              Лиза мотает головой и вновь бормочет растерянное: «Да бля, погоди, не надо», но Кира всё равно почему-то не останавливается. За последние полгода Лиза успела наивно привыкнуть к тому, что одно её слово — даже неуверенное, но всё-таки слово, — и Мишель моментально прекращает любые, даже слишком далеко зашедшие действия; вот только Кира, видимо, привыкла играть по несколько иным правилам.              Потому что она снова бормочет что-то про то, что всё хорошо, и сбивчиво просит Лизу расслабиться; а после нагло забирается ладонью под так и не снятые спортивные штаны и грубо касается двумя пальцами — Лиза что-то неразборчиво рычит, с силой давит ладонью на чужие плечи и тут же подрывается с места.              Резкий звук пощёчины разрезает и без того неловкую тишину; Кира прижимает ладонь к щеке и растерянно хлопает глазами.              — Ёбнулась совсем? — шипит.              У Лизы панически сбитое дыхание и клокочущая в горле злоба, смешанная с тошнотой; она одним движением спускается с чужой кровати, всё ещё пытаясь произошедшее осознать, тянется к валяющейся на полу футболке и моментально одевается — а после вновь переводит на Киру взгляд. И в секунду становится то ли стыдно и больно, то ли мерзко и грязно — Лиза не понимает; Кира растерянно жмурится, всё так же прижимая ладонь к горящей от удара щеке, а свободную руку с силой сжимает в кулак.              И по чужому озлобленному взгляду сразу становится ясно, что Кира далеко не такая хорошая, какой пыталась казаться все эти четыре недели общения — Андрющенко поджимает губы и сглатывает, мысленно саму себя ругая за то, что чуть было не повелась, а после двумя шагами подходит ближе. Помещает ладонь на чужой подбородок, грубо сжимает пальцы и чувствует, как злость на произошедшее моментально заполняет собой всё пространство маленькой комнаты в пошарпанной панельке.              — Если я сказала стой, — рычит, — это значит стой.              Кира с силой сжимает зубы — Лиза чувствует под пальцами вмиг напрягшиеся желваки — и даже делает характерное движение вперёд, будто бы в попытке ударить; но в следующую секунду словно принимает своё поражение и, виновато свесив голову, отводит взгляд вправо.              — Соррян, — бормочет. — Я не подумала чёт…              Лиза сжимает свободную руку в кулак, чувствуя, как ногти с силой впиваются в ладонь — чужое неуместное поведение никак не вяжется с озвученной полчаса назад искренностью, отражающейся в мягком взгляде полуденным солнцем, и бесконечно-забавными попытками о ней позаботиться.              — Бля, кис, ну прости… — Кира растерянно трясёт головой.              Лиза наконец разжимает ладонь — Кира вновь что-то виновато бормочет, протягивает руку и наивно пытается притянуть Лизу к себе за ворот футболки; но Андрющенко только с силой дёргает плечами, молча уходит в коридор и, так и не проронив ни слова, одевается и с силой хлопает дверью.       

***

два часа спустя.

      — Сука, ну почему у меня всегда всё через жопу?              Лиза утыкается лбом в колени и с силой сжимает зубы; а Алиса, сидящая на противоположной кровати, с усмешкой разводит руками.              — Мне, может, это… — Андрющенко поднимает голову и растерянно чешет затылок, — к бабке какой сходить, а? Это ж пиздец какой-то!              — Ага, — Алиса смеётся. — Лёша твой порчу навёл.              Лиза пожимает плечами и вновь растерянно упирается лбом в колени. Ей, безусловно, неприятно — на теле всё ещё будто ожогами чувствуется послевкусие от нежеланных касаний, — но не настолько, чтобы слишком сильно заострять на этом внимание; просто потому что сама Кира Лизе нравится не настолько, чтобы слишком сильно заострять на ней внимание. В голове только на повторе крутится то, что Мишель бы так никогда не сделала — и вот от этих мыслей становится в сто крат хуже, нежели чем от того, что Кира вдруг не оправдала её и без того заниженных ожиданий.              — Я просто привыкла, знаешь, — бормочет тихое. — Ну, что с Мишель…              Алиса тяжело выдыхает и, поднявшись, усаживается на кровать рядом с Лизой.              — Что?              Лиза пожимает плечами:       — А тебе норм будет? Ну, типа… говорить о таком?              Алиса смеётся вдруг — всех остальных Лиза ещё около часа назад выгнала из комнаты, а у Алисы, как назло, не оказалось ключей от их с Дианой квартиры, — и тянется к привычно валяющейся на подоконнике пачке дешёвых сигарет. Достаёт две, быстро прикуривает свою и протягивает зажигалку Лизе.              — После того, как ты мне рассказала, что она тебя связала, я уже ничему не удивлюсь, — фыркает. — Выкладывай.              Лиза смеётся тоже и растерянно касается ладонью затылка. Говорить о Мишель всё ещё страшно — будто бы не прошло почти месяца с их последней встречи и будто бы за это время Лиза не умудрилась вляпаться в какие-то абсолютно неуместные зарождающиеся отношения; страшно, потому что они с Мишель будто бы виделись ещё вчера; страшно, потому что Лиза всё ещё невыносимо скучает — и по-юношески глупо не понимает, что ей вообще со всем этим делать.              — С самого начала как-то так пошло, — бормочет осторожно, — что мы, типа, ну… Разговаривали? Ну, вообще, сначала она со мной разговаривала только, а потом я привыкла и тоже начала.              Алиса усмехается:       — Это могло бы быть началом чего-то пиздатого, если б она не была такой дурой.              — Она не дура, — Лиза с силой бьёт ладонью по чужому плечу. — Рот закрой.              Алиса недовольно закатывает глаза, но не спорит; Лиза, насупившись, прикуривает сигарету и опирается спиной о стену.              — И окно открой, — бурчит, — а то опять пизды от коменды получим.              Алиса послушно спускается с кровати, распахивает форточку настежь и усаживается обратно — Лиза выдыхает табачный дым в сторону стеклянного окна, подтягивает к себе ноги и опирается подбородком о колени.              Бормочет растерянно:       — Она ж не виновата, что кого-то другого любит… Я бы на её месте, наверное, точно так же поступила.       — Не виновата, конечно, — Алиса кивает. — Но виновата в том, что дала тебе надежду. Ну, и просто дала… В прошлый раз.              Лиза усмехается криво:       — Да я не то чтобы против была… Наоборот, сама настояла.              — И что написала тебе тогда, — продолжает Алиса, не обращая внимания на сбивчивые оправдания. — И что продолжала с тобой спать, хотя знала, что ты влюблена в неё… Ещё аргументы?              — Помолчи уже, — бурчит Лиза, затягиваясь. — Я вообще не об этом, блять, сказать хотела!              Алиса смеётся снова и, махнув в сторону Лизы рукой, послушно замолкает.              — Я привыкла, что если я говорю стой — человек останавливается сразу, понимаешь? — сипло бормочет Лиза спустя пару секунд. — А тут я чё-то растерялась прям…              — Реально растерялась, — Алиса хохочет. — Лиза, которую я знаю, ещё бы «двоечку» сверху ей прописала.              Лиза смеётся тоже, устало пожимает плечами и вдруг, чуть придвинувшись, укладывается головой на чужие колени; Алиса в ответ удивлённо дёргает бровями, но ничего не говорит — только перехватывает сигарету в другую руку, а свободной зарывается в тёмные волосы.       — Дура я, да? — бормочет Лиза растерянно.              Взглядом упирается в потолок; Алиса ласково перебирает пряди — Лиза довольно щурится, — затягивается и пожимает плечами.              — Дура, — кивает. — И Мишель твоя дура. И Кира. И вообще вы все какие-то ёбнутые, если честно.              Лиза, усмехнувшись, устало прикрывает глаза.              — Я так заебалась, — признаётся вдруг шёпотом. — Я даже и спать-то с ней не хотела, если честно… Думала, прокатит. А потом, блять, глаза закрываю и Мишель вижу.              Алиса тушит докуренную сигарету в старой стеклянной банке из-под кофе, выдыхает растерянно и зарывается в чужие растрёпанные волосы уже двумя руками.              — Я постоянно за неё думаю, — продолжает Лиза, затянувшись снова. — Ну, типа, прям постоянно, понимаешь? Просто не говорю об этом. Месяц уже прошёл, блять, а ощущение, что только вчера к ней ездила.              Алиса кивает коротко — но всё равно ничего не отвечает, видимо, позволяя Лизе хоть немного выговориться.              — И Кира потом… В прошлый раз просто сработало, ну, типа, помнишь, я же тупо начала спать со всеми подряд — и отпустило… А тут, блять, — Лиза сбивается и сглатывает непонятно откуда взявшийся ком в горле. — Я, сука, из-за неё даже потрахаться ни с кем не могу нормально!              Алиса забирает из чужих рук сотлевшую сигарету и тушит и её тоже.              — Почему? — спрашивает с усмешкой.              — Да не знаю я, — бурчит Лиза растерянно. — Противно потому что.       Алиса молчит: долгие пару минут, опустив взгляд, рассматривает дощатый обшарпанный пол, хмурится и будто бы раздумывает над чем-то — а после, щёлкнув Лизу по носу, улыбается криво.              — Слушай, я не знаю почему, — вдруг задумчиво переводит тему, — но мне Кира эта не нравится даже больше, чем Мишель твоя… Хз, предчувствие стрёмное.              Лиза кивает:       — У меня тоже было, но потом я вроде передумала… А щас уже вообще нихуя не понимаю, если честно.              — Просто она взялась как будто из ниоткуда, — Алиса пожимает плечами. — И типа вся такая в завязке, но при этом общается с людьми, которые до сих пор в этом… Не бывает так.              — Думаешь, соврала? — Лиза открывает глаза и растерянно упирается взглядом в чужой подбородок.       — В душе не ебу, — Алиса на выдохе опускает взгляд. — Но давай аккуратнее с ней, ладно? Мутная она какая-то.              И, когда Лиза не отвечает, добавляет с усмешкой:       — Хотя, можно подумать, ты хоть когда-нибудь меня слушала.              — Слушала, — Лиза, криво улыбнувшись, кивает. — Когда ты сказала, что Мишель мне просто признаться боится.              А после, перехватив чужой растерянный взгляд, фыркает:       — Больше не буду.       

***

три дня спустя.

      Лиза устало усаживается на свободную лавочку в местной курилке: четыре бесконечные пары отдаются неприятной ломотой в теле и то и дело закрывающимися глазами. Чиркает зажигалкой — впереди долгая зачётная неделя, затем сессия, а после подготовка к защите диплома — и тянется к телефону — на экране тут же вспыхивают многочисленные уведомления от Киры.              Кира вообще не оставляет своих глупых попыток хоть как-то исправить произошедшую ситуацию: бесконечно пишет и просит поговорить, постоянно названивает — Лиза стабильно не берёт трубку — и даже пару раз караулит её возле входа в общежитие — во всяком случае, ровно до тех пор, пока Вилка с Артёмом, окончательно разозлившись, не спускаются к ней поговорить. О чём именно они разговаривают на протяжении долгих тридцати минут, Лизе никто не сообщает — но уже тем же вечером Кира пишет короткое: «друзья у тебя заебись, базару ноль», а Лиза в ответ громко смеётся и ставит на сообщение какую-то глупую реакцию.              Злость на произошедшее постепенно отпускает: остаётся лишь привычное уже чувство разочарования, оседающее в горле горечью табачного дыма, и на повторе крутящиеся в голове мысли о том, что Лиза определённо что-то делает не так; правда, что именно — понять почему-то, увы, не получается.              Откуда-то справа слышится громкий смех; Лиза поворачивает голову и цепляется взглядом за Алису с Артёмом, которые за последние пару недель как-то совсем неожиданно нашли общий язык, а после растерянно жмурится: неуместная шипящая ревность вдруг злостью забирается под кожу и заставляет сжать в кулак свободную руку.              — Есть планы на сегодня? — Артём останавливается рядом и прячет руки по карманам тёплой куртки. — Хата свободная намечается.              Лиза чуть усмехается и, растерянно тряхнув головой, переводит взгляд на усевшуюся рядом Алису.              — Вы идёте?              — Скорее всего да, — кивает Алиса. — Вилка с Дашей тоже. Ты?              — Можно подумать, у меня есть выбор, — Лиза смеётся и раздражённо блокирует телефон, на который снова приходит несколько сообщений подряд. — Иду конечно.              Лиза двигается чуть ближе к Алисе и кивает головой стоящему рядом Артёму — тот расплывается в улыбке и послушно садится рядом.              — Чё, она тебе так и написывает? — показывает пальцем на крепко сжатый в руках Лизы телефон.              — Ага, — Лиза кивает. — Заебала.              А после жмёт на кнопку блокировки и показывает друзьям экран телефона с бесконечно-однотипными: «прости», «такого больше не будет, отвечаю» и «давай поговорим, кис».              Алиса смеётся вдруг:       — А можно я тоже тебя буду кисой называть? Ну пожалуйста?              Лиза подхватывает чужой смех, отвешивает подруге несильный подзатыльник и пальцем показывает на сидящего рядом Артёма.              — Его называй, — усмехается.       — Как обычно, блять, — Артём разводит руками, — я самый крайний.              Лиза смеётся снова, а после утыкается в телефон и открывает диалог с Кирой. В голове вертится непонятно откуда взявшееся желание всё-таки с ней поговорить — и заодно расставить личные границы таким образом, чтобы подобного больше уж точно не повторилось; но остатки уже почти несуществующей из-за Мишель гордости шипят о том, что такие вещи просто так не происходят — и, тем более, просто так не прощаются.              — Чё делать-то собираешься? — вдруг аккуратно уточняет Алиса.              Лиза пожимает плечами:       — Не знаю, если честно. Может, поговорить с ней всё-таки?.. А то она, блять, мёртвого заебёт.              — А смысл-то какой? — Алиса чиркает зажигалкой, а после протягивает её Артёму. — Тебе же это нахуй не надо.              — Да не то чтобы прям не надо, — Лиза выдыхает в сторону тонкую струйку дыма. — Просто, знаешь, я думала, что поначалу отвлекусь, перетерплю, а потом нормально всё…              — Я, конечно, не эксперт, — Артём прикрывает ладонью маленький огонёк и прикуривает тоже, — но мне кажется, что это не так работает.              Лиза усмехается криво, кладёт свободную ладонь Артёму на плечо и с силой её сжимает.              — Я тебе щас пиздану, — фыркает. — Понял?              Алиса, запрокинув голову, громко смеётся, а Артём сглатывает и быстро-быстро кивает — Лиза с кривой улыбкой поправляет его задравшийся ворот куртки и насмешливо гладит по плечу ладонью.              — Вот и молодец.              Артём смешно жмурится, видимо, старательно пытаясь сделать вид, что испугался — а после, пожав плечами, переводит тему: рассказывает что-то про предстоящие зачёты и про то, как ему уже заранее всё надоело; жалуется, что преподаватель по дизайн-проектированию обязательно его завалит, как и всегда; а ещё с мечтательной улыбкой делится тем, что на выходных планирует встретиться с Сашкой — тем самым мальчиком из параллели, с которым они пару дней назад абсолютно случайно — Вилка здесь вообще ни при чём! — подписались друг на друга в Инстаграме.              Лиза с улыбкой кивает на его по-забавному активную жестикуляцию и вновь утыкается в телефон; а ещё через пару минут, окончательно потеряв нить чужой болтовни, открывает диалог с Кирой.              Indigo77:       Ладно, давай поговорим.       Завтра после обеда.              Алиса чуть щурится, нагло вглядываясь в переписку в чужом телефоне, а после закатывает глаза — и с силой пихает Лизу кулаком в бок.              — Делать тебе нехуй, — резюмирует.       

***

тем же вечером.

      И снова чужая квартира — на этот раз одного из друзей Артёма, — дешёвое пиво в ящиках, купленное по акции в местном супермаркете, и бесконечные самокрутки, что уже привычно передают по кругу; Лиза затягивается, привычно кашляет и тянет руки к гитаре, которую, как и всегда, притащила с собой. Крутит колки, внимательно прислушивается к звучанию струн и, спустя пару минут, удовлетворительно кивнув, ставит пальцы на нужный лад; а после, с кривой улыбкой извинившись, заявляет, что у неё сегодня настроение для классики — и наконец бьёт по струнам.              Завтрашняя встреча с Кирой — на предложение о которой она отреагировала эмоционально и чересчур радостно — нисколько Лизу не беспокоит. Лизу вообще будто бы ничего больше не беспокоит: эмоции банально притупляются — лишь бы только не было так больно из-за отсутствия Мишель в её жизни, — а Кире наивно хочется дать второй шанс исключительно ради того, чтобы вновь попробовать потеряться в эмоциях — и наконец оставить в прошлом холодный взгляд серо-голубых линз и такие же холодные касания рук.              Хриплый и абсолютно не поставленный голос наполняет чужую комнату; пальцы привычно бегут по ещё не стёртым ладам на новой гитаре, а на лице расплывается глупая улыбка — ведь перестать ассоциировать с Мишель практически все песни из своего плейлиста, увы, так и не получилось. Кто-то из присутствующих подхватывает на припеве, кто-то уважительно понижает тон голоса в разговоре, а кто-то — очевидно влюблённый и очаровательно рыжеволосый — вновь с улыбкой рассматривает Лизу из дальнего угла гостиной.              Андрющенко допевает песню, неловко отводит взгляд в сторону и оставляет в голове важную пометку о том, что с Юлей обязательно нужно будет как-нибудь поговорить — и объяснить, что у кого-кого, а у них двоих уж точно ничего не получится; затем передаёт гитару в руки сидящего рядом Артёма, а взамен получает уже заботливо открытую бутылку пива.              Кивает ему с улыбкой; а после, скрестив ноги и опёршись спиной о стену, внимательно разглядывает присутствующих. Вокруг, в основном, знакомые лица: вот Алиса с Дианой — о чём-то негромко переговариваются и периодически обмениваются глупо-влюблёнными улыбками; вот шумные подруги Даши, имена которых Лиза, конечно, не помнит; вот Настя из группы Виолетты, что с хмурым видом переписывается с кем-то в телефоне; а вот…              Лиза удивлённо оглядывается — вокруг не видно ни Даши, ни Виолетты, хотя пришли они все вместе ещё пару часов назад, — хмурится и тянется к телефону. Но набрать сообщение в общий чат не успевает: со стороны коридора слышится отборный мат, проклятия и какой-то непонятный грохот, а после сквозь толпу студентов пробирается Виолетта — растерянная, растрёпанная и, судя по бегающему из стороны в сторону взгляду, абсолютно запутавшаяся в происходящем.              — Лиз…              Лиза боязливо сглатывает: под кожу ворохом забирается интуитивно-неприятное ощущение, от которого в секунду почему-то хочется спрятаться.              — Что ещё?              Лиза поднимается с пола, усаживается на подлокотник старого кресла и жестом подзывает Вилку — с такой же растерянно маячащей за её спиной Дашей — к себе. Андрющенко, на самом деле, едва ли представляет, чем ещё её можно удивить, но, судя по встревоженному виду Виолетты, им обеим ещё точно есть к чему стремиться.              — Ты щас охуеешь, — бормочет Вилка тихое.              И, сглотнув, протягивает Лизе свой разблокированный телефон.              Лиза недоумённо хмурится, но всё равно протягивает руку и вглядывается в чужой экран. По спине пробегает неприятный холодок; Андрющенко растерянно жмурится и трясёт головой, а после вновь открывает глаза — но фотография, вопреки искреннему желанию Лизы, никуда с экрана не исчезает.              — Какого хуя?.. — бормочет растерянно.              Виолетта пожимает плечами и усаживается на свободное кресло.              — Это, видимо, старый её аккаунт. Я просто шарилась по её инсте, потому что после того как мы с Тёмой с ней поговорили, мне прям очень жёстко начало казаться, что-то с ней что-то не так, и…              Лиза поднимает ладонь вверх и с силой сжимает зубы — Вилка послушно перестаёт тараторить, — а после вновь вглядывается в чужой телефон. С экрана на неё смотрит Кира: улыбчивая и довольная, она упирается взглядом в камеру и выглядит невероятно счастливой — вот только Кира Лизу не интересует от слова совсем; потому что рядом с ней, наивно спрятавшись в чужих объятиях, спиной к камере стоит Мишель — Лиза сразу узнает её по светлым волосам и тонким загорелым рукам, что ласково обвивают чужую шею.              Дыхание сбивается моментально: в горле застывает резко подкатившая тошнота, а тело пробивает наивная дрожь — и Лиза, сглотнув, глупо листает ещё несколько однотипных фотографий, а после пробегается взглядом по тексту, прикреплённому к публикации. Там Кира пишет что-то о том, что сегодня у неё год с начала её новой жизни — и год с начала отношений с лучшей девушкой в мире; а заканчивает тираду кучей банальных комплиментов и слащавым: «Больше, чем навсегда», и почему-то именно от этой фразы осознание происходящего с силой бьёт Лизу по голове.              — Сука, — рычит тихое. — Сука, так они, получается… Так это она?.. Или нет…              Виолетта медленно разводит руками, а подошедшие на шум Алиса с Дианой с интересом заглядывают в чужой телефон, который Лиза с силой сжимает в руках.              — Твою мать…              И слов больше не остаётся вообще ни у кого; Лиза делает пару скриншотов, отправляет сообщения самой себе в Телеграме и протягивает телефон Виолетте — а после резко подрывается с места.              — Куда опять? — Алиса в последний момент хватает её за капюшон толстовки. — К Кире?              — Да нахуй надо, — Лиза с силой сжимает зубы, пытаясь сосредоточиться на чём-нибудь одном, но тело всё равно пробивает будто животная злость. — Сука, я же с самого начала думала, что с ней что-то не так… Имя она поменяла, блять!              Даша с Дианой непонимающе переглядываются — ведь их в подробности произошедшего с Кирой инцидента Лиза решила не посвящать, — и синхронно пожимают плечами; Андрющенко делает пару шагов вперёд, а после останавливается и возвращается обратно к креслу.              — Сука, — шипит Лиза то ли озлобленно, то ли растерянно. — Сука, я так и знала…              Алиса, как неназванный голос разума в их сумасшедшей компании, подходит ближе и осторожно кладёт ладони Лизе на плечи.              — Успокойся…              — Да не трогай ты меня!              Лиза взрывается за секунду: грубо скидывает с себя чужие ладони, рычит под нос какие-то оскорбления — правда, не ясно, кого именно, — и резко срывается с места. Быстро надевает кеды и, даже не зашнуровав их толком, прячет шнурки по бокам; натягивает тонкую куртку поверх толстовки, с силой сжимает в руке телефон и дрожащими руками тянет в сторону засов на двери. В спину ей упираются привычные уже нравоучения — про то, что, что бы там Лиза себе ни надумала — это всё бессмысленно, и она всё равно ничего не добьётся, — но Андрющенко только выплёвывает злобное: «Да отъебитесь вы, блять, все от меня» — и с грохотом захлопывает дверь незнакомой квартиры.       

***

час спустя.

      И в чувство не приводят ни холодный декабрьский воздух, ни несколько кругов вокруг уставших девятиэтажек, ни выкуренные три подряд криво скрученные самокрутки. Руки глупо дрожат, а в голове вьётся ворох бесконечных вопросов — и Лиза думает-думает-думает; думает настолько много, что спустя час бесконечного мозгового штурма у неё начинает болеть голова — из-за чего все мало-мальски адекватные выводы, к которым она и без того пришла с огромным трудом, путаются в сознании в один неразборчивый клубок.              Лиза не понимает вообще ничего: до сих пор ли Кира с Мишель вместе, или эта фотография, опубликованная четыре года назад, давным-давно канула в прошлое? Или, может, они видятся так же три раза в неделю, но теперь вместо попытки построить стабильные отношения Мишель снова нарушает установленные собой же правила? Или, в конце концов, может, это просто глупое совпадение, а Лиза, как обычно, ждёт от людей самого худшего; или…              Лиза чертыхается себе под нос, сбрасывает звонок от Виолетты и, стряхнув ладонью недавно выпавший снег, медленно опускается на утопленную в землю лавочку. Параллельно думает, что, возможно, Мишель вообще о происходящем не в курсе — и тут же мысленно ругает саму себя за то, что — даже сейчас! — вновь неосознанно её оправдывает; а следом приходит к мысли, что все раздражающие её вопросы было бы неплохо задать самой Мишель лично. Хотя, конечно, это глупо, потому что они с Мишель друг другу никто — и никак; потому что Мишель вообще не обязана ей ничего объяснять — и, тем более, ничего доказывать; потому что Мишель, в конце концов, уже месяц как всё произошедшее отпустила — а, может быть, никогда за Лизу и не держалась вовсе.              Но, несмотря на все свои бесконечные размышления, Лиза всё равно по памяти набирает чужой номер: задерживает дыхание, жмёт на кнопку вызова и сама себе усмехается криво — просто потому что ответом ей тут же становятся безразлично короткие гудки, напоминающие о том, что Лиза всё так же находится в чёрном списке. Затем открывает Телеграм: убеждается в том, что там она у Мишель заблокирована тоже, буравит взглядом непрочитанное: «Ты реально думала, что я не узнаю?» — в диалоге с Кирой и стыдливо выдыхает от сообщения: «Ты в порядке там?», отправленного Алисой около получаса назад.              Просто потому что Лиза совсем не в порядке — и у неё нет абсолютно никаких сил на то, чтобы привычно убеждать друзей в обратном; просто потому что Лиза сейчас искренне не знает, что делать — и так же искренне не понимает, для какой такой цели Кира целый месяц оттачивала на ней свои навыки актёрского мастерства; просто потому что Лиза безумно сильно хочет сорваться с места и потребовать от Мишель ответов — хоть и знает прекрасно, что не имеет на это никакого морального права.              И поэтому, не придумав ничего лучше, Лиза пишет Мишель в Инстаграме — единственном месте, где она её до сих пор не заблокировала; набирает короткое: «Нам нужно поговорить.» — и, когда спустя минут десять Мишель так и не отвечает, добавляет наглое: «Я через час приеду.».       Затем медленно поднимается с лавочки и прячет свой почти что разряженный телефон в карман тонкой куртки — а после ёжится от непривычного для Москвы холода и плотнее кутается в свою бессменную кожанку. Вот так вот срываться к Мишель поздним вечером — хоть в этот раз и с предупреждением — кажется чем-то невероятно глупым, но Лиза, даже после целого часа бесконечно-бессмысленных размышлений, искренне не понимает, кто ещё кроме неё может пролить свет на всю эту сумасшедшую ситуацию. Ведь, что бы между ними с Мишель ни случилось, ей Лиза всё равно наивно доверяет гораздо больше, чем Кире — даже в том случае, если все события этого крайне странного месяца окажутся просто глупым совпадением.       

***

      Всю дорогу до дома Мишель Лиза всеми силами убеждает себя в том, что готова к чему угодно: к крикам, скандалу и какой-нибудь неуместной истерике; к информации о том, что Кира с Мишель на самом деле вместе — просто находятся в крайне своеобразных свободных отношениях; к тому, что Мишель вообще изначально обо всём знала и — правда, неизвестно зачем — специально всё это подстроила; и даже к тому, что дома у Мишель окажется Кира.              Лиза и правда думает, что готова вообще ко всему — но когда Мишель, удивлённо дёрнув бровями, с грохотом захлопывает дверь прямо перед её носом, понимает, что, кажется, вновь её недооценила.              — Открой, — Лиза растерянно скребёт ногтями по дорогой кожаной двери. — Я же написала тебе в Инсте…              — Уйди, — слышится глухое бурчание спустя пару секунд.              И Лизе вдруг становится смешно: то ли от всего нелогично произошедшего, то ли от того, насколько по-детски жалобно звучит голос Мишель из-за закрытой двери; она растерянно трясёт головой и снова негромко бьёт костяшками по косяку.              — Открой, — повторяет. — Я поговорить хочу.              — Не о чем, — бормочет Мишель. И добавляет жалобное: — Отстань ты уже от меня, ну.              Лиза криво усмехается и, выдохнув, вдруг опускается прямо на пол: усаживается перед дверью, прижимается к ней спиной и подтягивает к себе колени.              — Как ребёнок себя ведёшь, — бурчит. — Не отстану, поняла? Буду у тебя под дверью сидеть, пока не откроешь.              — Отвали.              Лиза смеётся снова — а на выдохе упирается затылком в дверь и закрывает глаза.              — Нам нужно поговорить, — повторяет. А затем, сглотнув, наконец добавляет тихое: — О Кире.              — Что?              В следующую секунду слышится звук открывающегося изнутри замка; Лиза кривит губы в очередной ухмылке, чуть отодвигается и медленно поднимает взгляд на Мишель. И от долгожданной встречи внутри будто бы тут же что-то с хрустом надламывается, а Мишель — не накрашенная, растрёпано-сонная и — серьёзно? — в одной растянутой футболке Лизы — обхватывает себя руками за плечи, выдыхает растерянно и бормочет еле слышное: «Заходи давай».              Лиза тяжело поднимается с пола, наспех отряхивает штаны и проходит в квартиру; замирает на пороге, вглядывается в рисунок на чужой одежде и, несмотря на грохочущую внутри злость, расплывается в глупой улыбке.              — Это же моя футболка, — усмехается.              Мишель опускает взгляд и притворно хмурится, видимо, старательно пытаясь сделать вид, что не понимает, о чём идёт речь.              — Я не обратила внимание, — оправдывается глупо. А после медленно поднимает голову и уточняет тихое: — Откуда ты её знаешь?..              Лиза думает, что у них впереди долгий и тяжёлый разговор — а потому молча достаёт телефон, открывает недавний скриншот и поворачивает экран к Мишель.       — Я ничё не понимаю, Миш, — тараторит Лиза растерянно. — Вы встречались? А сейчас? Она знает про меня? Или…              — Тише, — Мишель растерянно мотает головой. — Подожди…              Лиза послушно замолкает, хоть наружу и рвутся бесконечные вопросы, задавать которые она, в общем-то, не имеет никакого морального права. Мишель вглядывается в экран, хмурится и зачем-то протягивает руку, но телефон вдруг, уныло моргнув предупреждением о низком заряде батареи, моментально гаснет.              — Откуда ты её знаешь? — всё так же растерянно переспрашивает Мишель. А после вдруг, сглотнув, выдыхает понимающее: — Блять, только не говори мне, что вы…              — Бля, — Лиза вжимается спиной в стену рядом со входной дверью и морщится от накативших волной воспоминаний их последней с Мишель встречи. — Я…              И ей почему-то вдруг становится безумно перед Мишель стыдно: перед её непонимающим взглядом, дрожащими плечами и растерянно сбитым дыханием — стыдно настолько, будто бы Лиза сама виновата в произошедшем; будто бы сама по глупости Мишель изменила, а сейчас вот раскаялась наконец и наивно пришла с повинной. И все сбивчивые попытки объясниться и всё-таки выяснить правду отходят куда-то на второй план, просто потому что Мишель замолкает и, с силой сжав зубы, утыкается взглядом в пол — а по одному только шипящему: «Вот сука» — Лиза моментально понимает, что они с Мишель сегодня, кажется, на равных.              Лиза убирает разряженный телефон в карман, проводит замёрзшей рукой по лицу и растерянно хмурится.              — Я, блять, не понимаю, почему абсолютно всё в этом ёбаном городе так или иначе связано с тобой, — шепчет еле слышно спустя какое-то время. — Я просто хотела… Хотела двигаться дальше… Я даже не думала, что вы…              Мишель виновато поджимает губы, а Лиза вдруг чувствует, как упрямо сдерживаемые весь этот долгий месяц эмоции наконец с грохотом прорываются наружу — и медленно поднимает на Мишель затравленно-растерянный взгляд.              — Я так заебалась… Я нихуя не понимаю, честно, я не… — Лиза сбивается на полуслове и рвано хватает ртом воздух. — Я просто хотела по-нормальному, понимаешь? Попробовать с кем-то по-нормальному, по… По-настоящему?              Мысли в голове путаются в один большой ком; Лиза сжимает руки в кулаки, всеми силами стараясь удержать внутри не пойми откуда взявшуюся истерику, и медленно оседает по стене на пол — просто потому что осознание произошедшего вдруг накатывает одной резкой волной. И ноги тут же глупо подгибаются, отказываясь её держать; и Мишель — как и всегда, невозможно красивая, — смотрит на неё непонимающе-растерянно; и Лизе, на самом деле, на все сто процентов плевать на Киру и причины её поведения, пока Мишель — такая же в хлам запутавшаяся, с дрожащими будто от страха руками и в её футболке — обхватывает себя руками за плечи и гулко сглатывает, видимо, пытаясь не сорваться на такие неуместные для них обеих эмоции.              Лиза утыкается лбом в колени и что-то бессвязно бормочет о том, что правда старалась: всеми силами пыталась вытравить Мишель из её больной головы и переключиться на так удачно подвернувшуюся под руку Киру; искренне надеялась, что они с Мишель больше никогда не увидятся, и все эти её дурацкие правила — наряду с обжигающе-ледяными касаниями — останутся просто глупым юношеским воспоминанием; и до последнего не хотела снова срываться к Мишель посреди вечера — но всё равно наивно уцепилась за глупую возможность с ней встретиться и хотя бы на секунду потеряться в ласковом взгляде напротив.              И Лиза сама едва ли понимает, что она вообще говорит — а в следующую секунду вдруг чувствует, как чужие дрожащие руки заботливо притягивают её в объятия; и тут же с грохотом сдаётся, не предприняв даже единой попытки противостоять. Мишель обнимает её за шею, тянет на себя, бормочет что-то успокаивающее; но Лиза совсем не слушает, потому что эти неуместно-болезненные объятия вновь растекаются по венам разрушающими всё вокруг чувствами — и наивно утыкается носом в чужое плечо, всеми силами стараясь не расплакаться, будто бы снова маленькая. Внутри всё словно шипит, падает и рушится — Лиза болезненно цепляется за чужие плечи, за свою футболку, за Мишель; и держит-держит-держит её в своих руках, всеми силами стараясь не сойти с ума от того факта, что это первый раз за всё время, когда Мишель её вообще обнимает.              — Всё хорошо, — глупо бормочет Мишель. — Всё в порядке, Лиз, правда…              Лиза мотает головой, потому что в словах Мишель — как и в самой Мишель, кажется, — нет ни слова правды; и, растерянно уткнувшись носом в чужую шею, шепчет тихое: «Я так заебалась по тебе скучать, знаешь?».              Мишель чуть ведёт плечом, заставляя Лизу поднять голову, помещает дрожащие ладони на её щёки и плавно подаётся вперёд.              — Я знаю, — шёпотом прямо в губы, — я знаю, слышишь? Знаю.              Лиза мотает головой, с трудом отодвигает от себя чужие руки — просто потому что ей кажется, что она в секунду сойдёт с ума, если Мишель её сейчас поцелует, — и с силой сжимает зубы, лишь бы только не позволить Мишель снова себя коснуться.              — Не трогай меня, — то ли шипит, то ли шепчет в удушающей разум панике. — Пожалуйста, блять, не трогай, не надо, я не…              Но, вопреки своим словам, снова подаётся в чужие объятия: снова обхватывает руками спину, снова утыкается носом в шею и снова что-то шепчет о том, что безумно сильно соскучилась — Мишель в ответ выдыхает еле слышно, зарывается пальцами в волосы и осторожно прижимается ближе.              — Прости, — бормочет растерянно, — прости меня. Я не знаю, правда, просто… Я так запуталась, если честно. Прости.              Лиза медленно поднимает голову, смаргивает так и не пролившиеся глупые слёзы и кладёт ладони Мишель на плечи.              — Ты ведь не знала? — прижимается лбом ко лбу. — Скажи, что ты не знала, пожалуйста…              — Что? — Мишель непонимающе жмурится. — Что не знала?              — Что мы с Кирой… Что она…              Лиза не может толком выразить свои мысли, но Мишель её, кажется, всё равно понимает: медленно качает головой, оставляет невыносимо неправильный поцелуй на щеке и ещё сильнее сжимает объятия.              — Нет, конечно нет, — утыкается носом в шею. — Я бы никогда так с тобой не поступила.              Лиза хмурится, потому что смысл этого крайне странного диалога теряется в чужих спутанных словах и действиях, но уже в следующую секунду осознаёт, что это самое важное, что она вообще могла от Мишель услышать; и снова на выдохе прижимается ближе, пока Мишель ласково перебирает её запутанные холодным ветром волосы и бессмысленно бормочет что-то успокаивающее.              — Прости, — вдруг бормочет Лиза тихонько спустя пару минут, когда неуместная паника наконец чуть ослабляет свои тиски. — Я просто поговорить хотела, я не…              Лиза сглатывает унизительное: «Я не собиралась давить на жалость», но Мишель мотает головой и заботливо убирает с чужого лица растрёпанные волосы.              — Всё хорошо, — шёпотом. — Расскажешь мне?              Лиза улыбается криво:       — Тогда ты тоже расскажешь.              Мишель кивает коротко и наконец поднимается с пола; протягивает Лизе ладонь, позволяя за себя уцепиться, с какой-то совсем уж растерянной улыбкой поправляет ворот чужой куртки и отступает назад. У Лизы трясутся руки, а взгляд непонимающе бегает из стороны в сторону, потому что в голове на повторе крутится непривычно искреннее: «Я знаю», опрометчиво сказанное Мишель несколько минут назад — и где-то глубоко внутри вновь ярким пламенем вспыхивает надежда; надежда глупая, растерянная и абсолютно неуместная — ровно такая же, какой Лиза себя чувствует для Мишель вот уже больше месяца.              Лиза выдыхает и всё-таки утыкается взглядом в Мишель: рассматривает её очаровательное отсутствие макияжа — но при этом абсолютно неискреннее присутствие линз, которые она, кажется, не снимает вообще никогда, — криво усмехается от всё ещё своей футболки, край которой Мишель нервно перебирает в руке, и снова вспыхивает чувством вины, когда Мишель поджимает губы и опускает голову.              — Всё нормально, — Лиза аккуратно шагает вперёд. — Ты же не знала, так что…              — Да я вообще нихуя не понимаю, если честно, — Мишель усмехается. — Давай с самого начала, ладно?              Андрющенко набирает полную грудь воздуха — говорить с Мишель о Кире слишком мерзко, потому что Лиза невозможно ревнует, — и растерянно заламывает пальцы; Мишель, заметив это, подходит ближе, перехватывает чужую руку и мотает головой.              — Перестань, — бурчит. — Пойдём со мной.              И, взяв Лизу за руку, ведёт за собой на кухню; там открывает пластиковое окно наверх, усаживается на подоконник и чиркает зажигалкой.              — Последний человек, с кем у тебя могло бы чё-то получится, — усмехается криво, — это Кира. Мне жаль, Лиз.              Лиза пожимает плечами, потому что ей всё ещё глубоко наплевать. Где-то внутри, безусловно, плещется желание исключительно справедливости ради набить Кире лицо — и за уже ставшее очевидным после реакции Мишель подстроенное знакомство, и за абсолютно не искреннюю искренность, и за наглое нарушение личных границ; а ещё за неуместную заботу, на которую Лиза так по-глупому повелась, за идиотские значки из клуба анонимных наркоманов, которые окончательно сбили Лизу с толку, и, конечно, за то, что при любом упоминании Киры Мишель тут же сглатывает ком в горле и болезненно царапает тыльную сторону ладони. Лиза понятия не имеет, что между ними произошло — сейчас или три года назад, — но тот факт, что Кира сделала Мишель больно, задевает её гораздо сильнее, чем то, что Кира безуспешно пыталась сделать больно ей.              Мишель смотрит на Лизу растерянно-жалобно, и Лизе вдруг в секунду смешно становится, потому что Мишель, кажется, и правда думает, что ей есть до Киры хоть какое-то дело; и от этого чужого виноватого взгляда Лиза чувствует, как под кожу вновь забирается ощущение собственной для Мишель ничтожности. Потому что Лиза хотела бы, чтобы Мишель смотрела на неё иначе: влюблённо, ласково и с осознанием того, что ей можно доверять; но Мишель смотрит на неё с невозможным сочувствием — так, как смотрят на наивно прибившегося посреди зимы щенка, которого — даже если очень жалко! — всё равно не получится забрать жить к себе домой.              Лиза подходит ближе: опирается поясницей о подоконник, открывает портсигар и прикуривает самокрутку; а после, выдохнув дым в сторону, кивает сама себе.              — Мы вообще случайно познакомились… Ну, то есть, я так думала…              Но не договаривает, потому что её на полуслове вдруг прерывает звук чужого входящего звонка. Мишель что-то недовольно бурчит себе под нос, спрыгивает с подоконника и тянется к лежащему на кухонном столе телефону — а после вдруг меняется в лице и моментально берёт трубку.              — Что? — Мишель, кажется, всеми силами старается звучать грубо, но голос её всё равно предательски вздрагивает. — Да подожди, тихо, успокойся…              Лиза непонимающе хмурится и затягивается снова — Мишель переводит на неё растерянный взгляд и подходит чуть ближе.              — Где вы? — хриплое. — У неё?              В трубке слышится только чьё-то истеричное бормотание — и Лиза, как бы ни прислушивалась к чужому голосу, всё равно едва ли может разобрать, о чём идет речь.              — Щас я приеду, — рычит Мишель. — Рот закрой.              Лиза от неожиданности давится затяжкой и удивлённо дёргает бровями, но всё равно молчит — хоть в голове её и вспыхивает вдруг крайне мерзкая догадка; а Мишель парой затяжек добивает сигарету до половины и тушит её в пепельнице.              — Да какую скорую, блять, — снова повышает голос. — У тебя вообще мозгов нет, что ли? Двадцать минут, поняла? Будь там.              И сбрасывает звонок.              Лиза криво улыбается и тушит свою самокрутку тоже:       — Только, блять, не говори мне, что это Кира, ладно?              Мишель сглатывает и растерянно пожимает плечами — и где-то в эту секунду Лизе искренне начинает казаться, что в одной из многочисленных прошлых жизней она явно нагрешила себе на пожизненное.       

***

      Лиза не может найти ни одной адекватной причины того, зачем она послушно садится в чужую машину, с кривой ухмылкой задвигает назад кресло и упирается взглядом в приборную панель. Пару минут назад Мишель, так толком ничего и не объяснив, шёпотом пробормотала, что ей нужна будет помощь — а после совсем неслышно добавила, что ей, на самом деле, чертовски страшно ехать к Кире одной. И Лиза сразу же поняла, о чём речь: ведь в её жизни, увы, было слишком много опыта, связанного с якобы бывшими наркоманами; и, притянув Мишель к себе в объятия, только прошептала искреннее: «Всё хорошо, я с тобой. Поехали».              — Не завязала, значит, да? — аккуратно высказывает своё предположение Лиза, когда Мишель резко трогается с места.              — А она тебе сказала, что да? — усмехается Мишель.              Лиза кивает коротко, чувствуя, как по венам растекается злость на саму себя за непривычно глупую наивность — потому что она, на самом деле, и правда Кире поверила; а нездоровую бледность и изредка несвязную речь легко списала на её своеобразные особенности.              — Уже два года как, — Лиза выдыхает растерянно. — Блять, стоило догадаться…              Мишель обгоняет какую-то едва-едва плетущуюся впереди машину, что-то бурчит себе под нос и, с силой нажав на гудок, набирает скорость по переливающемуся огнями шоссе.       — Как бы ты догадалась-то? — бормочет спустя несколько секунд.              Лиза пожимает плечами:       — Был опыт.              Мишель бросает в её сторону удивлённый взгляд и хмурится непонимающе, но Лиза только мотает головой в разные стороны.              — Ну, не всё же только тебе наркоманов спасать, — усмехается. — Потом расскажу как-нибудь… Если захочешь, конечно.              Мишель кивает и молча переводит взгляд на дорогу. Лиза, на самом деле, сомневается, что они успеют доехать до дома Киры за всего лишь двадцать минут, но у Мишель, видимо, на этот счёт абсолютно другое мнение: она с силой сжимает ладонь на руле — а пальцами второй руки нервно барабанит по поверхности двери, — вжимает педаль и, вновь выругавшись, обгоняет очередную машину по встречной. А после ловко возвращается в правый ряд и, среагировав на предупреждение навигатора о посте ДПС впереди, тут же сбавляет скорость.              — Пристегнись, — бурчит.              — Ага, — Лиза послушно щёлкает ремнём безопасности и усмехается криво, — помолиться ещё могу. Вдруг поможет…       Мишель позволяет себе слабую улыбку и, ещё сильнее вцепившись в руль, плавно проезжает мимо переливающегося красно-синими огнями поста — а после, выдохнув, кивает сама себе.              — Хоть в чём-то везёт сегодня.              Лиза кивает тоже, открывает окно и прикуривает самокрутку, пока всё происходящее напоминает ей какой-то глупый дешёвый фильм из девяностых — с типичной передозировкой, опасной ездой по встречной и двумя переломанными главными героями, что никак не могут найти себе места.              — Мы позже поговорим, да? — спрашивает аккуратно.              Мишель выдыхает, бросает в сторону Лизы растерянный взгляд и виновато кусает нижнюю губу.              — Да, если не сложно, — кивает. — А то я точно с ума сойду.              Лиза понимающе усмехается и, затянувшись, упирается взглядом в окно — Мишель сворачивает куда-то во дворы, пытаясь избежать таким образом небольшую пробку на светофоре, снова что-то бурчит про «понаехавших» — Лиза в ответ закатывает глаза, — а спустя пару минут выезжает на однополосную дорогу. И снова вжимает педаль в пол, пока Лиза, боязливо прижавшись к сиденью спиной, бесконечно размышляет о том, во что вообще превратилась её жизнь.              Картинка в голове упорно не складывается: Кира с Мишель, судя по реакции последней, общаются — и, скорее всего, с привилегиями, — но даже в этом случае в общий пазл никак не вписывается факт появления Киры в жизни Лизы и бесконечно упрямые — и, вроде бы, даже искренние — попытки добиться её расположения. Лиза выдыхает растерянно и, затянувшись снова, переводит взгляд на Мишель, которая, пробормотав тихое: «Ну слава богу, блять», жмёт кнопку ответа на входящий звонок.              — Мне нужна твоя помощь, я заплачу, и, пожалуйста, не ори на меня, — тараторит Мишель сбивчиво.              Лиза усмехается тихонько, потому что эта тирада, очевидно, не помогает: Мишель отодвигает телефон чуть дальше от уха, а из трубки на неё обрушивается грубый мужской голос с ярко выраженным кавказским акцентом. Андрющенко заинтересованно прислушивается: мужчина кричит что-то про то, что не намерен больше Мишель помогать, и пусть она в этот раз разбирается сама — а после, выдохнув, бросает едкое: «Минут через десять буду» — и резко бросает трубку.              Мишель выдыхает облегчённо, вновь сворачивает в какие-то непонятные дворы и сигналит вставшей посреди проезда машине — а Лиза только растерянно прижимается головой к оконному стеклу и даже никак не комментирует этот странный диалог, потому что её мозг окончательно отказывается думать.              Спустя ещё несколько минут Мишель наконец останавливается возле знакомого дома; Лиза вздрагивает, упирается взглядом в приборную панель и неосознанно сжимает руки в кулаки — Мишель, заметив это, криво усмехается.              — Давай без этого, ладно?              Лиза открывает дверь машины, бросает взгляд на уставший подъезд с выломанным невесть когда домофоном и пожимает плечами.              — Ничего не обещаю, если честно.       

***

      И Лизе становится искренне страшно и больно от того, насколько чётко Мишель знает, что в таких ситуациях делать: она уверенно проходит в захламлённую прихожую, скидывает куртку и, бросив озлобленный на взгляд на незнакомую Лизе девушку — с ярко-красными волосами и размазанным по лицу макияжем, — шипит тихое: «Где?». Девушка только показывает рукой в сторону кухни и моментально ретируется из квартиры, а Мишель, выдохнув, разувается и проходит вперёд.              А в последний момент бормочет едва слышно:       — В зале под телевизором шкаф, там аптечка… Принеси, пожалуйста.              Лиза послушно раздевается, идёт вперёд по коридору и заходит в гостиную; там морщится от смятой дешёвой простыни на диване, где несколько дней назад она чуть было не совершила одну из самых главных ошибок в своей жизни, выдвигает скрипящий ящик и брезгливо роется в куче непонятных бумаг и какого-то хлама. А спустя ещё пару секунд наконец натыкается на небольшую подарочную коробку — в ней обнаруживается полупустая баночка с нашатырным спиртом, несколько упаковок нераспечатанных шприцов, куча разных обезболивающих и ещё какие-то незнакомые Лизе таблетки; Андрющенко тянет на себя матовый пузырёк с кривой аптечной наклейкой, задвигает ящик обратно и быстрым шагом возвращается в коридор — а после, тяжело выдохнув, толкает от себя покосившуюся кухонную дверь.              В нос ударяет кисловатый запах чего-то уксусного; Лиза морщится от отвращения, проходит чуть вперёд и сглатывает: потому что в углу кухни, привалившись спиной к стене, полулежит Кира — а Мишель, опустившись перед ней на корточки, несильно бьёт её по впалым бледным щекам и что-то бесконечно бормочет, видимо, пытаясь удержать таким образом в сознании. Лиза, вздрогнув от неприятных воспоминаний, что тут уже обрушиваются на и без того уставший разум, протягивает Мишель баночку с нашатырём — но Мишель мотает головой и вновь легонько бьёт ладонью по чужой щеке.              — Кир, — настойчивое. — Смотри на меня, ладно? Не отключайся только. Слышишь?              Лиза ставит бесполезный пузырёк на стол — Кира ещё в сознании, а значит, он сегодня не пригодится, — и медленно обводит взглядом спёртое отсутствием воздуха пространство: на полу валяется парочка использованных шприцов, окровавленные кусочки ваты и кожаный ремень, а на чужих бледных руках виднеются характерные маленькие синяки, ужасающее отсутствие вен и красный след чуть выше локтевого сгиба.              — Блять… — растерянно бормочет Лиза себе под нос.              И вновь перед глазами вспыхивают воспоминания, связанные с прошлыми отношениями: незнакомые тёмные квартиры, порошки-таблетки-уколы, и мерзкий больничный запах йода, что остаётся желтоватыми подтёками на стенах, оседает на одежде и будто бы намертво въедается под кожу. Лиза сглатывает, морщится, растерянно сжимает руки в кулаки — а после, собрав внутри себя все силы, медленно переводит на Киру взгляд. Она — бледная, словно бумажный лист, — трясётся вся и бессмысленно смотрит в одну точку, кажется, не понимая даже, что вокруг происходит; а спустя ещё пару секунд вдруг в панике хватает ртом воздух и что-то хрипит еле слышно — Мишель парой отточенных движений расстёгивает сдавливающую лёгкие белую рубашку и показывает головой в сторону форточки.              Лиза тут же понимает, что от неё требуется: проходит вперёд, снова от отвращения морщится и распахивает старое стеклянное окно на полную — а затем вдруг слышит требовательный стук в дверь.              — Я открою, — бормочет.              Мишель только кивает медленно — а Лиза, наконец уцепившись за возможность сбежать с этой кухни как можно дальше, выходит в коридор и аккуратно прикрывает за собой дверь. После делает пару шагов вперёд, крутит дверной замок — сначала в одну сторону, а затем, когда слышит очередной громкий стук, в другую — и наконец поднимает взгляд на человека, которому, видимо, звонила Мишель минут десять назад.              Высокий взрослый мужчина — на вид, кажется, лет сорока — тут же озлобленно сводит брови.              — А ты ещё кто такая?              Лиза растерянно хмурится; незнакомец касается пальцами уложенной бороды, поправляет тёмные волосы и, скинув с плеч куртку, одним грубым движением вкладывает её в чужие руки — Лиза от злости с силой сжимает зубы, но всё равно не спорит. Слышится скрип старой кухонной двери: Андрющенко резко поворачивает голову, цепляется взглядом за растерянную — и даже будто бы осунувшуюся от всего происходящего — Мишель и сглатывает; где-то глубоко внутри вспыхивает яркое желание забрать её отсюда как можно дальше: настолько Мишель, кажется, не место, в этой старой обшарпанной квартире — и в до основания разрушенной чужой жизни.              — Что на этот раз?              Мужчина перехватывает поудобнее чёрную спортивную сумку и делает шаг вперёд; Мишель испуганно дёргается, мотает головой и показывает ладонью в сторону кухни.              — Хорошо, что твой отец до этого не дожил, — цедит мужчина.              Мишель вздрагивает болезненно, опускает взгляд и жестом показывает Лизе ждать тут — а затем проходит вслед за незнакомцем на кухню и плотно прикрывает за собой дверь. Лиза устало опускается на стоящую в коридоре низкую табуретку: достает из кармана куртки телефон, затем вспоминает, что он разрядился ещё в квартире Мишель, и, выругавшись, упирается взглядом в противоположную стену.              Происходящее всё так же не укладывается в голове, но Лиза уже даже не тратит остатки сил на то, чтобы хоть в чём-нибудь разобраться — только зевает еле слышно и внимательно рассматривает узор на дешёвых зелёных обоях, параллельно пытаясь понять, зачем Мишель — богатой, успешной и, кажется, вполне состоявшейся по жизни, — вообще нужно кого-то спасать; кого-то, кто, очевидно, уже давно игнорирует брошенную верёвку, по которой можно было бы подняться наверх.              Дверь открывается ещё спустя пару минут: Мишель тихонько зовёт Лизу по имени, и Андрющенко, тут же поднявшись, послушно подходит ближе.              — Поможешь дотащить её? — просит шёпотом. — Я просто…              Лиза кивает коротко, перебивая этим движением все лишние оправдания, ведь и без них прекрасно видит — по трясущимся рукам, растерянно-болезненному взгляду и сбитому дыханию, — насколько тяжело Мишель сейчас даются даже самые элементарные действия. А потому подходит ближе, осторожно тянет еле живую Киру на себя и, выдохнув, подхватывает её под руки; незнакомый мужчина, кивнув, отточенным движением хватает Киру за ноги и делает два шага назад.              — По коридору и направо, — бормочет Мишель не своим голосом.              Лиза насмешливо фыркает:       — Да знаю я.              И, криво улыбнувшись от вспыхнувшего в чужих глазах осознания, проходит вперёд. А ещё спустя пару шагов мужчина, с силой ударившись плечом о дверной косяк, цедит мерзкое: «Очередная, блять…»; Лиза, дёрнувшись, тут же поднимает взгляд.              — За…              — Лиза! — тут же предупреждающе шипит Мишель.              Андрющенко расплывается в наглой улыбке:       — Замолчи… те. Пожалуйста. Будьте так любезны.              Мишель еле слышно усмехается, незнакомец что-то недовольно бурчит себе под нос, а Лиза пожимает плечами и перехватывает Киру поудобнее — мужчина в ответ кивает и, нахмурившись, снова отступает назад в коридор. Так, шаг за шагом, они доносят Киру — которая, вроде бы, всё ещё в относительном сознании, — до спальни; а после Лиза помогает уложить её на кровать, пропускает подошедшую Мишель вперёд и, аккуратно коснувшись чужого плеча в качестве немой поддержки, осторожно закрывает за собой дверь. Потому что наблюдать за тем, что будет происходить дальше, не хочется — Лиза ведь до сих пор в подробностях помнит, как в первый раз помогала ставить капельницу одному из друзей её бывшего парня, — так же, как и не хочется говорить Мишель о том, что Лиза, на самом деле, практически пошагово знает, что в таких ситуациях делать.              И потому, растерянно выдохнув, Лиза уходит на кухню: там в одном из многочисленных шкафчиков находит относительно чистый целлофановый пакет, убирает с пола следы преступления — лишь бы только Мишель снова на всё это не наткнулась, — несколько раз брезгливо моет руки и наконец чиркает зажигалкой. И терпкий обжигающий дым покорно выбивает из гудящей головы все остатки мыслей — Лиза устало выдыхает, поудобнее берёт самокрутку за фильтр и затягивается снова; лишь бы только не думать о том, что она вообще здесь делает, и, что самое главное, зачем вообще Мишель всё это нужно.              Мишель возвращается минут через двадцать — Лиза за это время успевает скурить ещё одну самокрутку, неудачно порыться в чужом холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного и выругаться от того, что болтающаяся в розетке зарядка не подходит к её старому телефону, — и устало опускается на табуретку. Руки у неё дрожат и не слушаются, а открыть пачку сигарет почему-то никак не получается — Лиза двумя широкими шагами подходит ближе, забирает из чужих рук зажигалку вместе с пачкой — и дёргается от случайного касания пальцев, — а после заботливо прикуривает сигарету и протягивает её Мишель.              Откуда-то сзади слышится раздражённый вздох; Лиза несмело улыбается в ответ на чужой благодарный кивок, поднимает голову и встречается взглядом с незнакомым мужчиной, имени которого узнать так и не получилось. Он, кажется, абсолютно спокоен: медленно проходит вперёд, морщится от табачного дыма и прижимается спиной к кухонной тумбе.              — Она рано или поздно не проснётся, — цедит. — И ты это прекрасно понимаешь.              — А чё ты доебался тогда, раз я и без тебя понимаю? — Мишель выдыхает дым в сторону и трясёт головой. — Без тебя тошно, Артур.              Лиза резко поднимает голову: смотрит сначала на Мишель, затем на Артура, а после растерянно жмурится; и к разобранной на части картинке в голове прибавляется ещё несколько кусочков пазла: те, что отвечают за раннее замужество Мишель и за рассказанные Никитой подробности их взаимоотношений. Руки тут же сжимаются в кулаки, Мишель растерянно касается ладонью переносицы, а Артур безразлично пожимает плечами.              — Я по-хорошему сейчас просто отряд сюда вызову, и всё, — грубый голос вновь наполняет прокуренное помещение. — Сама будешь потом разбираться, поняла?              — Я могу то же самое сделать, — рычит в ответ Мишель, затянувшись.              Лиза вновь непонимающе жмурится и опускает взгляд в пол, всеми силами стараясь удержаться за остатки будто с ума сходящего разума.              — И чё ты кому докажешь-то? — Артур криво усмехается. — Я просто забрал своё, вот и всё… С самого начала был уговор, что этот бизнес — мой!              Мишель с кривой улыбкой пожимает плечами:       — Ты же сам всё проебал… Кто тебе виноват теперь?              — Да это тебе, блять, — Артур сжимает руки в кулаки, а Лиза интуитивно дёргается вперёд, — в самую умную приспичило поиграть… Со своей жизнью разобраться не можешь, а ещё, блять, лезешь вечно куда-то!              Лиза с силой сжимает зубы и делает шаг навстречу Артуру: она, конечно, понятия не имеет, что здесь вообще происходит, но из-за чужой манеры речи по телу всё равно разливается неадекватная злость — и ещё более яркое желание забрать Мишель отсюда как можно дальше.              — За словами следи, — рычит предупреждающее.              И, криво усмехнувшись, добавляет:       — …те.              — Ты вообще рот закрой!              Лиза вновь дёргается вперёд, шипит что-то неразборчиво и уже почти заносит руку для удара, но в следующую секунду Мишель с силой бьёт ладонью по столу, громким хлопком моментально возвращая всех присутствующих в чувство.              — Заткнулись оба! — Мишель медленно поднимается из-за стола и жестом показывает Лизе на выход из кухни. — Дай мы поговорим.              Андрющенко недовольно хмурится, но всё равно кивает: в последний раз бросает на чересчур обнаглевшего Артура озлобленный взгляд, раздражённо дёргает плечами и, выдохнув, уходит; затем растерянно топчется в коридоре, прислушиваясь к повышенным голосам за захлопнутой Мишель дверью, а после, вдруг поймав себя на мысли, что подслушивать их сейчас будет, по меньшей мере, некрасиво, медленно уходит в сторону балкона в гостиной.              Холодный декабрьский воздух частично отрезвляет уставшее сознание: Лиза открывает старое стеклянное окно, на выдохе опирается плечом о перегородку и снова прикуривает очередную самокрутку — даже несмотря на то, что от отсутствия еды и огромного количества никотина, смешанного с крайне противоречивыми эмоциями, желудок неприятно тянет подкатывающей волнами тошнотой. Ещё спустя несколько минут слышится хлопок входной двери; Лиза на выдохе свешивает руки с окна вниз, сглатывает и растерянно трясёт головой — от всего произошедшего её неумолимо клонит в сон.              А спустя несколько секунд вздрагивает от неожиданности и тут же просыпается, потому что её плеча вдруг растерянно касается чужая ладонь.              — Прости, что выгнала, — бормочет Мишель виноватым шёпотом. — С ним бесполезно разговаривать просто…              — Муженёк у тебя так себе, да.              Лиза кивает с усмешкой и, выдохнув дым, растерянно сглатывает, потому что Мишель вдруг кончиками пальцев ласково гладит заднюю сторону её шеи — и даже во всём невыносимом ужасе происходящего это глупое касание ощущается чем-то невозможно правильным; чем-то, к чему очень сильно хочется привыкнуть.              — Я точно уволю Никиту.              Мишель усмехается и всё-таки убирает руку — Лиза разочарованно выдыхает.              — Прости за это, — спустя пару секунд бормочет тихое. — Не нужно было тебя сюда тащить…              — Да нормально всё, забей.              Лиза отмахивается и, затянувшись снова, упирается взглядом в беззвёздное затянутое тучами небо — а Мишель молча открывает вторую половину окна и, пожав плечами, тоже свешивает руки вниз. Лиза бросает в сторону Мишель растерянный взгляд: ей ведь, на самом деле, безумно сильно хочется спросить и об их взаимоотношениях с Кирой, и о разговоре с Артуром на кухне, и о том, что всё-таки происходит между ними обеими; но чужие трясущиеся руки, болезненно дрожащие плечи и искусанные губы лишь вызывают желание обнять и спрятать от всего, что вызывает у Мишель такую реакцию, а все важные разговоры отложить до утра — ну, или до того момента, пока они обе не почувствуют себя хоть чуточку лучше.              — Как ты? — Лиза осторожно протягивает руку и касается ладонью чужого плеча.              — Не знаю, — вдруг искренне признаётся Мишель. — Правда, я… Я не знаю.              А после нагло отбирает из рук Лизы тлеющую самокрутку, резко затягивается и кашляет.              — Блять, ну и гадость, — бормочет сипло.              Лиза смеётся, забирает свою сигарету обратно и пожимает плечами.              — Неженка.              Мишель усмехается и, вновь прокашлявшись, замолкает: рассматривает простирающийся вперед двор, который освещают лишь несколько еле живых фонарей, а после устало прижимается лбом к перегородке.              — Я много чего видела, — шепчет тихое. — Она мне раз в полгода стабильно звонит: когда сама, если в состоянии, когда ещё кто-нибудь… Но такого ещё не было.              Лиза непонимающе хмурится; Мишель, заметив это, поднимает руку и показательно касается пальцами локтевого сгиба.              Андрющенко, выдохнув дым, кивает:       — Поняла.              — Я не знаю, я…              У Лизы от чужого дрожащего голоса будто бы скручивает все внутренности: она с силой сжимает зубы, двумя затяжками добивает самокрутку и, наспех затушив, бросает её вниз — а после, не выдержав, делает шаг вперёд и ласково убирает с чужого лица растрёпанные волосы — Мишель медленно поднимает взгляд.              — Я останусь здесь, — вдруг переводит тему Мишель спустя пару секунд бесконечного молчания. — Нужно дождаться, пока она придёт в себя, Артур сказал часа три, примерно… Ты можешь идти, если хочешь, я сейчас вызову такси тебе…              И дрожащими руками тянется к телефону, лежащему в кармане джинсов — но Андрющенко мотает головой и тут же перехватывает чужие запястья.              — Всё хорошо, — Лиза ласково ведёт кончиками пальцев по трясущимся рукам, — я побуду с тобой. Да и я тоже хочу с ней поговорить, если честно.              Мишель усмехается криво:       — Нужно будет спрятать всё острое?              — Да, нужно будет, — Лиза с кривой улыбкой кивает.              Мишель замолкает снова: аккуратно высвобождает руки, обхватывает себя ладонями за плечи и жмурится растерянно, пытаясь сдержать слёзы — и Лизе в эту же секунду хочется до основания разрушить весь мир, лишь бы только Мишель никогда больше не плакала.              Мишель касается ладонью лица, поджимает губы и наконец бормочет тихое:       — Когда что-то подобное происходит, я всегда держусь, знаешь? Ну, то есть, в такие моменты мне не до эмоций. А потом, когда всё заканчивается, я…              — Иди сюда.              Лиза прекрасно понимает, о чём Мишель говорит — и искренне не хочет давить на неё сейчас ненужными разговорами, — а потому делает шаг вперёд, помещает руки на чужую спину и плавно притягивает Мишель к себе объятия.              — Всё хорошо, — бормочет сбивчиво. — Давай, иди ко мне, ну…              Мишель упрямо держится несколько бесконечных секунд — за время которых Лиза уже успевает пожалеть о своей затее, — а после всё-таки с грохотом сдаётся — и, растерянно всхлипнув, позволяет себе прижаться ближе. И снова весь мир Лизы сосредотачивается вокруг болезненно сжатых объятий — инициатором которых в этот раз является она, — и характерно вздрагивающих от комом обрушившейся истерики плеч; Мишель цепляется руками за её спину, утыкается носом в шею и что-то бормочет неразборчиво — Лиза ласково гладит чужие волосы, ещё крепче сжимает ладони и кладёт подбородок на чужое плечо.              — Прости, — сбивчивые извинения смешиваются с еле слышными всхлипами и напрочь сбитым дыханием. — Тебе не обязательно, ты… Ты не должна, правда, я…              — Всё хорошо, — вновь повторяет Лиза, — честно, всё нормально, ну…              Лиза перемещает ладони на чужую спину, искренне пытаясь успокоить ласково-дрожащими касаниями, и просто позволяет Мишель хотя бы ненадолго спрятаться в своих объятиях — Мишель всхлипывает снова, цепляется пальцами за чужую футболку и растерянно жмётся ближе.              — Всё в порядке, — снова бессмысленно бормочет Лиза, задыхаясь от собственной глупой беспомощности — и от того, что в этих неуместных объятиях, увы, не получится провести всю ближайшую вечность. — Всё хорошо, я держу тебя, слышишь? Всё хорошо.       

***

два часа спустя.

      Лиза резко открывает глаза и непонимающе оглядывается: на несколько бесконечных секунд ей кажется, что всё произошедшее пару часов назад было просто до невозможности реалистичным сном, но виднеющаяся на диване смятая простынь и слегка приоткрытая балконная дверь моментально обрушиваются мерзким осознанием на и без того гудящую голову. Со стороны кухни слышатся громкие голоса — Лиза мотает головой, медленно поднимается с кресла, на котором, не выдержав огромного вороха противоречивых эмоций, задремала пару часов назад, и растерянно трёт глаза; а после бросает взгляд на висящие на стене часы.              Два пятнадцать ночи. Лиза негромко зевает и ведёт плечами назад, в безуспешной попытке облегчить боль в спине, а после, выдохнув, собирает внутри себя в кучу всю свою смелость — хоть сил на это уже никаких нет — и всё-таки выходит из зала в коридор. Затем медленно толкает дверь в кухню — разговор Киры и Мишель тут же обрывается на полуслове, — и, привалившись спиной к дверному косяку, расплывается в привычно кривой ухмылке.              — Как себя чувствуешь? — цедит.              — Ого, — Кира удивлённо дёргает бровями, — у нас, типа, общий сбор?              — Блять, заткнись, а…              Кира на выдохе касается ладонью болезненного бледного лица, спиной прижимается к кухонному гарнитуру и цепляется руками за столешницу в попытке устоять на месте — Лиза в ответ понимающе усмехается.              — Два года как завязала, да?              — Ну, кис, — Кира безразлично пожимает плечами. И добавляет с улыбкой: — Я ж не виновата, что тебе чуть на уши присесть — и ты уже на всё готова.              Андрющенко сжимает руки в кулаки и тут же шагает вперёд, но Мишель резко отталкивается от кухонного стола и разделяет Лизу и Киру рукой.              — Тихо, — шипит. А после переводит на Лизу растерянный взгляд и бормочет одними губами: — Пожалуйста.              Лиза чувствует, как от накатившей волной злости на скулах болезненно выступают желваки, но отказать Мишель всё равно не может — никогда не могла! — а потому двумя быстрыми шагами проходит вглубь кухни, прижимается спиной к подоконнику и скрещивает на груди руки.              Кира медленно поднимает на неё взгляд: скалится озлобленно, раздвоенным языком привычно касается верхней губы и чуть склоняет голову вправо.              — Гав.              У Лизы в голове в секунду что-то щёлкает: она резко шагает ближе, с силой хватает Киру за ворот футболки и подаётся вперёд.              — Рот закрой.              Мишель осторожно касается плеча Лизы в глупой попытке хоть как-то проконтролировать ситуацию, но Андрющенко только раздражённо дёргает рукой и что-то шипит неразборчиво.              — Нахуя? — Лиза отпускает чужую футболку и, подняв руку, с силой сжимает ладонь на челюсти. — Просто, блять… Нахуя это всё?              Кира растерянно жмурится и, вздрогнув, вдруг зажимает двумя пальцами нос — капли крови тут же стекают вниз по трясущейся ладони, марают футболку и быстро падают на пол; Лиза брезгливо морщится и тут же отступает назад.              — Отъебитесь обе, а? — хрипло бормочет Кира, запрокинув голову. — Без вас тошно, блять.              Мишель вновь касается плеча Лизы и растерянно поджимает губы, а после, порывшись в переднем кармане рубашки, достаёт связку ключей — и осторожно вкладывает её в чужую ладонь.              — Можешь подождать в машине, пожалуйста? — шепчет. — Я скоро спущусь, хорошо?              — Не можешь, — вдруг рычит Лиза в ответ. — Это, блять, меня точно так же касается, поняла?              Мишель испуганно вздрагивает, но кивает всё-таки; а Кира в ответ вдруг смеётся — низко, хрипло и невозможно надменно.              — Слишком много на себя берёшь, кис, — выдаёт спустя пару секунд. — Вы же трахаетесь с ней просто… Ты чё, думаешь, ты первая такая у неё?              — Кира, — предупреждающе шипит Мишель. — Прекрати.              — А чё такое-то? — Кира пожимает плечами и одним движением вытирает остатки крови с лица. — Чё я, не правду говорю? Ты же мне сама так сказала, разве нет?              Лиза растерянно переводит взгляд с Киры на Мишель и обратно, а после вновь сжимает в кулаки руки, пока нездоровая злость внутри шипит и скалится, мешая нормально анализировать ситуацию.              — Откуда ты… — Лиза непонимающе хмурится. — Откуда ты про меня узнала вообще?..              Картинка в голове никак не складывается хоть во что-нибудь дельное: просто потому что Мишель молчит, видимо, надеясь, что ситуация разрешится сама собой, а Кира вместо ответов только нагло кривит губы, показательно насмехаясь. И где-то в эту секунду Лиза всё-таки не выдерживает: снова делает шаг, с силой хватает Киру за грудки и встряхивает, будто пытаясь таким образом заставить её сказать хоть что-нибудь — а когда вновь получает в ответ кривую усмешку, то показательно замахивается.              Кира в последний момент перехватывает чужое запястье — а по плотно сжатым зубам и собравшейся на лбу испарине Лиза в момент понимает, насколько тяжело ей даётся это элементарное действие. Андрющенко замирает с занесённой для удара рукой: цепляется взглядом за суженные почти что до точек зрачки, болезненно дрожащие плечи и пересохшие губы — а после, выдохнув, разжимает руку; и Мишель вместе с ней выдыхает тоже.              — Тебя даже бить — бессмысленно, блять, — фыркает брезгливо.              Кира скалится снова:       — Ну так попробуй.              — Да заткнись ты уже, господи, — Мишель, не выдержав, закатывает глаза. — И так еле очнулась, блять. И будет раз, когда не очнёшься.              — Ну, не то чтобы я сильно расстроюсь, — Кира безразлично пожимает плечами. А после выдыхает устало и касается ладонью лба: — Вы отъебётесь от меня или нет, а? Чё вам надо-то, я не могу понять?              Лиза с силой сжимает в кулаки руки: по венам разливается мерзкое желание всё-таки кинуться на Киру в драку — и за собственное наивное доверие, и за слёзы Мишель, и за бесконечные насмешки, — но какие-то глупые уличные принципы, на которых Лиза была взращена благодаря отсутствию в детстве родителей, попросту не дают ей этого сделать.              — Ты, типа, специально со мной познакомилась? — Лиза, кажется, и так знает ответ на этот вопрос, но всё равно слишком сильно хочет услышать его вслух — просто чтобы убедиться. — Или…              — Господи, — Кира с усмешкой перебивает, — ты ещё наивнее, чем я думала…              — Кира!              Мишель, в глупой попытке заступиться, хлопает по столу ладонью, но Кира только раскатисто смеётся в ответ.              — Да хули ты её защищаешь, — фыркает. — Надо будет — сама заступится. В прошлый раз мне так переебала, у меня потом целый день голова болела.              — Руки не будешь распускать, — цедит Лиза.              Мишель устало опускается на кухонную табуретку и прячет лицо в ладонях:       — Господи, что за хуйня здесь вообще происходит?..              Лиза понимающе усмехается и вновь переводит на Киру взгляд — и усталость от абсолютно бессмысленного разговора резко накатывает на неё волной.              — Зачем? — бормочет тихое. — Ну, типа, просто… Просто нахуя это всё?              — Это было бы весело, — Кира пожимает плечами. — И быстрее гораздо, если бы ты не ломалась целый месяц… Я, типа, сначала хотела по-быстрому, но там уже просто стало делом принципа, знаешь?              Мишель вдруг еле слышно усмехается, но ничего не говорит, а Лиза, тяжело выдохнув, вновь внимательно Киру рассматривает — и всеми силами пытается понять, как она умудрилась не догадаться обо всём раньше. Это ведь было элементарно: Кира появилась будто из ниоткуда — Алиса с Вилкой предупреждали её с самого начала, — слишком красиво ухаживала и слишком настойчиво зазывала к себе домой; а ещё постоянно крутилась рядом, прятала руки под длинными чёрными водолазками — правда, Лиза почему-то наивно этого не замечала, — и, скорее всего, никогда не училась ни на каком архитектурном.              Осознание обрушивается резко и будто выбивает из-под ног почву: Лиза, конечно, не успела к Кире привязаться или, тем более, влюбиться — слишком сильно была занята попытками вытравить Мишель из своей больной головы, — но всё происходящее всё равно ощущается чем-то чересчур мерзким; чем-то, что оседает внутри тёмным густым илом и вызывает желание в секунду сбежать отсюда как можно дальше.              — Нет, я, типа, не против, кис, — вдруг подаёт голос Кира. — Ебитесь на здоровье, мне-то чё… Просто, знаешь…              Лиза непонимающе поднимает голову: Кира тут же меняется в лице, хмурится-скалится и делает широкий шаг вперёд — а ладонь нагло кладёт Лизе на плечо.              — Мне просто не очень нравится, когда моих девушек, — Кира сглатывает, а у Лизы сердце тут же пропускает пару ударов, — хоть и бывших… Трахают, пока я стою за дверью.              — Блять…              Лиза сглатывает и растерянно жмурится, пока разбитый на кучу маленьких кусочков пазл в её голове с характерным щелчком наконец собирается в долгожданно-мерзкую картинку.       — Так вот почему ты… — Андрющенко опускает взгляд и растерянно поджимает губы: ей почему-то в секунду становится стыдно.       — Нет, ну ты представь, — Кира разводит руками, — зовёт тебя девушка на вечер, спонтанно, ты отменяешь все планы, приезжаешь, а там…              Лиза раздражённо дёргает плечом, заставляя Киру убрать руку, и переводит взгляд на Мишель: та, опустив голову, внимательно рассматривает пошарпанный пол на кухне, а на Лизу стыдливо не смотрит — Андрющенко хмурится.              — И вообще, она могла догадаться, — Кира, пошатнувшись, вновь прижимается спиной к столешнице и болезненно жмурится. — Блять, и так башка раскалывается, вы тут ещё… Короче, я к тому, что…              Лиза усмехается криво и отворачивается в будто бы физической невозможности на Мишель смотреть — просто потому что внутри вдруг вспыхивает горькое разочарование вперемешку с нежеланием больше за Мишель бегать.              — Я ещё несколько месяцев назад твою зачётку в машине спалила, — Кира пожимает плечами. — И увидела потом, как ты из падика выходила... Даже удивлена, если честно, что она тебе не рассказала.              Лиза сглатывает мерзкую тошноту в горле и жмурится — от всего происходящего вдруг хочется отмыться и просто забыть последние полгода как самый страшный сон, наивно приснившийся с четверга на пятницу.              — Блять, ну я же не думала, что ты настолько конченная, — наконец подаёт голос Мишель. — Давай щас ещё меня во всём обвини, ага!              Лиза выдыхает устало и вдруг бормочет тихое:       — Вы, если честно, друг друга стоите.              Мишель резко переводит на Лизу взгляд: смотрит растерянно, испуганно, недоверчиво-болезненно; смотрит так, что Лиза в секунду жалеет о своих словах — и, тряхнув головой, стыдливо отворачивается в сторону.              — Обвиню, конечно, — Кира скрещивает руки на груди. — Ты же, сама, блять, как шлюха себя ведёшь! Зовёшь одну, трахаешься с другой… Так нельзя, Миш, понимаешь?              Лиза вдруг с силой сжимает зубы:       — Не разговаривай с ней так!              — Ой, блять, кис, — Кира с кривой улыбкой отмахивается. — Мы с ней… Сколько уже, четыре года? Пять? Короче, уже полжизни голову друг другу ебём… Так что давай ты щас не будешь меня учить, как мне с ней разговаривать, лады?              — Почти четыре, — Мишель усмехается криво и медленно поднимается с места. — И я уже раз сто пожалела, что вообще тогда с тобой познакомилась… Так что рот свой закрой, поняла?              Кира удивлённо дёргает бровями, но всё равно послушно замолкает, а Лиза растерянно касается ладонью переносицы.              — Я здесь вообще при чём? — бормочет на удивление жалобно. — Я же, блять, даже не знала про тебя…       — Я просто хотела тебя трахнуть, чтобы она… — Кира безразлично пожимает плечами и показывает рукой в сторону Мишель, — …думала в следующий раз, чё делает. Ничё личного, кис, прости.              — Блять, да пошла ты.              Лиза выплёвывает это устало и будто бы безразлично, просто потому что на эмоции не остаётся никаких сил — и потому что по венам вновь растекается желание всё-таки сбежать отсюда как можно дальше.              — Жалко только, что ты меня продинамила, — усмехается Кира, не обращая внимания на чужую грубость. — Я, честно, оскорблена до глубины души…              Лиза выдыхает медленно и, собрав в кучу всю свою силу воли, делает пару шагов по направлению к коридору — но уже на пороге кухни вдруг оборачивается, потому что Кира с наглой ухмылкой бормочет тихое: «Но всё хорошо, я не злюсь на тебя, честно… Мишель уже за вас обеих неплохо так извинилась, так что можешь не переживать».              — Что? — Лиза затравленно поднимает взгляд. — Что ты сейчас сказала?              — Господи, ну ты можешь заткнуться, пожалуйста… — еле слышно бормочет Мишель, бегая взглядом из стороны в сторону.              — Что-то в прошлый раз ты по-другому со мной разговаривала, — Кира усмехается снова и показательно дёргает бровями. — Ну да ладно, давайте мы не будем ругаться…              Лиза опирается плечом о дверной косяк и дышит едва-едва: просто потому что ревность, смешанная с едким отвращением по отношению к Мишель, растекается по телу мерзким желанием больше никогда не позволять себе с ней связываться — хоть Лиза и прекрасно знает, что уже через полчаса обязательно передумает.              — Не зря же мы все здесь собрались, в конце-то концов, — Кира показательно хлопает в ладоши. — Зачем ссориться, если можно на троих разогнать, ну? Мишель вон уже не впервой, да, Миш? Так что, Лизок, не ты первая — не ты последняя.              — Закрой рот!              Резкий звук пощечины становится будто заключительным во всём происходящем безумии аккордом; Кира с ухмылкой прижимает ладонь к щеке, Лиза интуитивно дёргается вперёд, а Мишель глупо смотрит на свою ладонь, кажется, даже не моргая — и сглатывает характерно, видимо, пытаясь удержать внутри надвигающуюся бурей истерику.              — Какая же ты…              — Какую выбрала, — Кира с кривой улыбкой пожимает плечами. — Недотрогу из себя не строй, ладно?       Лиза выдыхает медленно и, с силой тряхнув головой, отступает назад в коридор. Рычит что-то еле слышно про то, что с неё хватит, вновь повторяет обидное: «Сука, да вы ведь реально друг друга стоите» — и, уцепившись за растерянную Мишель взглядом, добивает её озлобленным: «Разбирайся сама, поняла? Мне это нахуй всё не надо».              А после, наспех обувшись и накинув на плечи куртку, пулей вылетает из квартиры, не обращая внимания ни на чужие крики, ни на тихие всхлипы, ни на жалобное: «Лиз, погоди, стой…» — что в последний момент растерянным шёпотом упирается ей в спину.       

***

      Вот только Лиза, конечно же, никуда не уходит — даже несмотря на в эмоциях озвученные резкие слова, — просто потому что чисто по-человечески не может оставить Мишель в покое до тех пор, пока они нормально не обсудят всё произошедшее. Мысли в голове путаются и переплетаются, а пальцы привычно сжимают фильтр самокрутки — и Лиза снова бесконечно думает-думает-думает, сидя на холодной лавочке возле подъезда, пока табачный дым нагло обжигает горло и вновь оседает где-то глубоко внутри мерзкой тошнотой от множества ненужных для неё слов.              Мотивы поступка Киры наконец складываются во что-то более-менее логичное: и её постоянное давление, и тот факт, что Кира позволила себе продолжать даже после чёткого «Стой», и даже то, что никто из многочисленных знакомых ничего и никогда про Киру не слышал; но Лизу сейчас волнует совсем не это. Гораздо больше Лизу беспокоят вчерашние объятия — сначала — вечером, затем — уже ночью, — крепко сжатые на талии дрожащие руки, удерживающие её от оглушающей истерики, и слова Мишель о том, что она, оказывается, знает, что это такое — каждый день бесконечно скучать на протяжении долгого месяца.              Лиза затягивается снова: кашляет, хватает ртом морозный воздух и наивно задыхается от злости, ненависти и терпкого табачного дыма — просто потому что даже сейчас — даже после всего отвратительного произошедшего! — надеется на то, что вчерашние объятия для них с Мишель значили хоть что-нибудь большее, чем просто жалость с одной стороны и наивный синдром спасателя с другой. И от этого осознания — того, что ради Мишель Лиза готова поступиться всеми своими принципами, — становится в сто крат хуже, чем от всех озвученных Кирой мерзостей; Лиза бросает недокуренную сигарету на землю — просто потому что тошнота вновь комом застывает в горле, — растерянно жмурится и обхватывает себя руками в попытке согреться — а после, нахмурившись, тянется к карману спортивных штанов и достаёт оттуда связку ключей, которые Мишель ей всучила в очередной попытке разрядить сложившуюся ситуацию.              Лизе в секунду становится смешно — ведь теперь она не сможет уйти отсюда, даже если очень сильно захочет, — а ещё горько, глупо и стыдно; и все эти противоречивые чувства снова сбивают дыхание и глупо путаются в один большой неразборчивый клубок. Где-то глубоко внутри грохочет так и не выплеснувшаяся вовремя злость: пальцы неприятно покалывает, руки сжимаются в кулаки, а не так давно зажившие костяшки будто бы чешутся в невозможности отстоять свою гордость — и в невозможности заступиться за Мишель, которая, кажется, в её защите и не нуждается вовсе.              Растерянный взгляд опускается на крепко сжатый в ладони брелок: Лиза медленно поднимается с места, выдыхает и, искренне понадеявшись на то, что Мишель её не убьёт по возвращении, быстрым шагом подходит к донельзя знакомой машине, припаркованной аккурат напротив четвертого подъезда. Наугад жмёт на одну из кнопок — автомобиль приветливо вспыхивает фарами, — открывает дверь со стороны пассажирского сиденья и нагло забирается в машину; а после обхватывает себя руками и, в попытке спрятаться от ночного декабрьского холода, поднимает ворот кожаной куртки.              Дверь со стороны водительского сиденья открывается спустя пару минут: Мишель — осунувшаяся, растерянная и будто даже заплаканная — удивлённо дёргает бровями, но ничего не говорит; усаживается на водительское сиденье, тяжело выдыхает и как ни в чём не бывало кладёт ладони на руль.              — Довезти тебя до общаги? Метро ещё…              — Ты чё, издеваешься надо мной? — в секунду взрывается Лиза. — Прекрати, блять, делать вид, что ничего не произошло!              Мишель вздрагивает и отводит взгляд в сторону окна — что-то за ним старательно рассматривает, хотя на улице нет даже намёка на рассвет, с силой сжимает руку на руле и молчит — снова молчит. А Лиза злится: злится настолько сильно, что все остатки чего-то теплого и светлого — чего-то, что она так упорно вынашивала внутри все эти долгие полгода, — растерянно прячутся по самым тёмным углам; а на их место приходит разрушающая весь мир вокруг агрессия — такая, под влиянием которой можно наговорить множество мерзкого — и натворить тоже множество мерзкого.              Лизе больно: больно от чужого молчания, безразличия и наивной глупости; больно от невозможности пережить эту бурю в болезненно-крепких объятиях, поговорить обо всём произошедшем и просто вместе поехать домой; больно от того, что Мишель она, кажется, нужна только тогда, когда ей требуется помощь — а во всё остальное время Мишель может только молчать, прятать холодный взгляд и делать вид, что между ними снова ничего не происходит. А может быть и правда не происходит — а Лиза, как обычно, всё себе надумала и приняла желаемое за действительное; может, Мишель просто любит Киру — логично же, что любит! — а Лизу чисто по-человечески жалеет за её беспечную наивность; а может Мишель, в конце концов, просто наивно к Лизе привязалась — и теперь понятия не имеет, что с ней, щенком потерянным следом таскающейся, вообще делать.              — То, что она сказала… — Лиза с силой сжимает зубы и пытается удержать внутри едкие слова, но не может. — Ты же, блять, реально знала! Нахуя ты меня пустила вообще? Зачем… Блять, просто зачем это всё, Миш?              Мишель цепляет руки в замок и опускает взгляд:       — Я не знаю.              — Блять, да ты хоть что-нибудь вообще знаешь, а? — Лиза, окончательно разозлившись, с силой бьёт кулаком по приборной панели. — Или тебе в прикол просто по течению плыть и ждать, пока само всё разрулится?              — Лиз…              — Я, господи… — Лиза сбивается на полуслове, сглатывает растерянно и сжимает руки в кулаки. — Я так не могу больше, правда, я… Это всё пиздец какой-то!              Мишель вдруг, растерявшись будто, протягивает руку и аккуратно касается чужого плеча — но Лиза только шипит болезненно и с силой мотает головой.              — Не трогай меня, поняла? — срывается снова. — Ты вообще, блять, никакого права не имеешь меня больше трогать!              И Лиза едва ли понимает, почему во всём произошедшем винит Мишель, хотя виновата, по сути, Кира; просто Лизе сейчас бесконечно больно и страшно, а желание задеть Мишель посильнее и тем самым заставить её чувствовать себя точно так же затмевает собой все остатки здравого смысла.              — Я не знала, — тихонько бормочет Мишель. — Правда, Лиз, я… Ну, то есть, мне правда стоило догадаться, но я не подумала даже… Прости.              Лиза рассерженно сжимает зубы:       — Правильно Кира сказала, получается… Ты то с одной, то с другой… Или вообще с обеими, а? Тебе же не привыкать, да?              — Замолчи.              Мишель с силой цепляется руками за руль и упирается взглядом в лобовое стекло — и где-то в этот момент Лиза понимает, что, кажется, задела что-то чересчур личное; и, сама едва осознавая, что делает, усмехается.              — Да что ты затыкаешь всех постоянно, а? — цедит грубое. — Не нравится, когда тебе правду говорят, да?              И в следующую секунду Мишель срывается всё-таки: наотмашь бьёт ладонью по рулю, шипит болезненно и медленно переводит на Лизу взгляд — смотрит растерянно, беспомощно, неверяще будто; а после вдруг улыбается криво и пожимает плечами.              — Какую правду-то? — шепчет. — Какая, блять, правда тебе нужна? То, что она мне изменила давным-давно, а я всё равно за ней бегаю, как собачка? Эта правда?              Лиза сглатывает и опускает взгляд, но ответить не успевает — Мишель рвано хватает ртом воздух и ладонью стирает со щёки всё-таки предательски пролившиеся слёзы.              — Или, может, то, что она год назад меня какими-то таблетками накормила и потом вместе с Шумой трахнула, а? Такая правда тебе нужна, Лиз? Или, может…              — Подожди, что?              Лиза резко поднимает голову: цепляется за стеклянный взгляд напротив, выдыхает-сглатывает, сжимает руки в кулаки — а Мишель, не выдержав, отворачивается и упирается лбом в руль. Плачет: всхлипывает надрывно и горько — пока у Лизы внутри всё вверх дном поворачивается, — что-то еле слышно скулит про то, что больше не может нормально спать, а между рваными выдохами бесконечно бормочет, что так и не простила Киру — ни за ту долгую ночь, подробностей которой Мишель до сих пор не помнит, ни за измену, ни за в хлам разбитое сердце; не простила — но отпустить её всё равно не смогла, как бы сильно ни старалась.              Лиза виновато жмурится и сглатывает, потому что понятия не имеет, что вообще в такой ситуации делать — а Мишель только в истерике шепчет что-то про то, что ей страшно, больно и непонятно; про то, что она безумно запуталась и уже давно понятия не имеет, кто она; про то, что это вообще она всё своими руками испортила и сама во всём виновата. И Лиза понимает прекрасно, что ей бы по-хорошему сейчас просто с Мишель остаться: снова спрятать её в своих дрожащих объятиях от всего так и не пережитого опыта прошлого, снова глупо пробормотать, что всё хорошо и что она её крепко-крепко держит — и обязательно удержит, чего бы это ни стоило, — снова помочь, обнять, позволить… Снова спасти?              Но Лиза не может. Не может чисто физически, потому что в груди грохочет что-то до невозможного страшное; что-то такое, чему обязательно нужно дать выход, иначе потом просто не получится жить дальше; что-то болезненно-животное и будто бы разрушающее.              — Прости.              Лиза бормочет это едва слышным шёпотом и, стыдливо не дождавшись ответа, срывается с места: хлопает дверью машины, бегом преодолевает расстояние до подъезда и быстро поднимается на третий этаж, перепрыгивая по несколько ступенек подряд, — а после с силой стучит кулаком по хлипкой двери. Слышится звук открывающегося замка — Лиза цепляет пальцами едва-едва приоткрывшуюся дверь, ухмыляется от вспыхнувшего в карих глазах удивления и делает резкий шаг вперёд.              — Я передумала, — скалится озлобленно, — извини.              И бьёт наконец.       

***

      Лиза от грохочущей внутри злости не видит вообще ничего: замечает только расширенные зрачки напротив — уже успела, видимо, — остатки белого порошка на заляпанной кровью футболке и на удивление резвые попытки дать ей сдачи; вот только Киру это, увы, не спасает. Бровь её уже метко рассечена, а кровь упрямо застилает глаза, но Лизе этого всё равно недостаточно — она с силой хватает Киру за грудки, встряхивает и прижимает к стене в коридоре.              — Так бы сразу, — хрипит Кира насмешливо.              — Заткнись!              Лиза перемещает руку на чужую шею: с силой давит локтем — ровно так же, как в детстве делал отец, — свободной рукой сжимает чужое запястье в попытке удержать Киру на месте и болезненно морщится от впивающихся в её кожу ногтей; но всё равно давит до тех пор, пока Кира не начинает в панике хватать ртом воздух — а после убирает руку и с силой бьёт кулаком снова. Раз, второй, третий — Кира оседает на пол, уже даже не пытаясь защититься; Лиза рычит себе под нос озлобленно-тихое: «Встань», легко поднимает Киру с пола за ворот футболки и вновь заносит руку для удара — но в следующий момент её со спины вдруг обхватывают чужие руки.              — Не надо, — шёпотом. — Блять, пожалуйста, Лиз…              — Отпусти.              И Мишель послушно разжимает ладони — видимо потому, что слышит в чужом голосе что-то такое, чего никогда не слышала раньше, — а Лиза в ответ только усмехается криво и с силой сжимает руку на чужой челюсти.              — Я тебя убью, отвечаю, — рычит. — И тебя, и Кристину твою…              Кира вдруг понимающе усмехается, пока кровь тонкой струйкой стекает по её подбородку.              — Вон оно чё, — фыркает. — Да не переживай ты так, кис… Ей понравилось, честно. Хочешь, видос тебе покажу?              — Да сука!              Кира смеётся снова — то ли в качестве защитной реакции, то ли от чужой наивной беспомощности; а Лиза, разжав руку, снова наносит несколько ударов — но в непонятной суматохе пропускает момент, когда Кира вдруг предпринимает очередную попытку дать ей сдачи. Покачивается и растерянно отступает назад — в голове слышится мерзкий звон, — в последний момент прикрывает лицо рукой и, не удержавшись, с грохотом падает на пол, утягивая Киру за собой.              Мишель что-то шипит еле слышно и пытается их разнять, но толку от этого мало; Лиза чувствует боль от града обрушившихся на неё ударов, снова бессмысленно закрывает лицо руками, а спустя пару секунд, воспользовавшись чужим замешательством, резко переворачивается: неудачно смахивает что-то с низкого шкафчика в коридоре — непонятно откуда слышится звон разбитого стекла, — болезненно шипит от впивающихся в ладонь осколков и снова несколько раз бьёт кулаками куда придётся.              Мишель вновь пытается её удержать — хватает под руки, держит изо всех сил, бормочет что-то успокаивающее, но Лиза с силой дёргает плечами, легко скидывая с себя чужие ладони, и снова наотмашь бьёт. Вымещает в этих животных ударах всю накопившуюся внутри боль, всё своё — хоть и недолгое — доверие по отношению к чужим словам и всю обжигающую изнутри обиду — за себя, за Мишель, и за всю озвученную мерзкую правду, знать которую ей, на самом деле, было вовсе не обязательно. Кира только беспомощно прикрывается ладонями и бормочет хриплое: «Бля, да хорош, хватит», но Лиза не обращает на это внимания: легко поднимает Киру за ворот футболки, сглатывает от мерзко-солёного привкуса во рту и, будто окончательно озверев, с силой бьёт её затылком об пол.       — Всё-всё-всё, хватит, Лиза, пожалуйста, — и чужое наивное бормотание едва-едва пробивается сквозь пелену оглушающих злобой мыслей. — Пожалуйста, перестань, Лиз…              Лиза рассерженно мотает головой и снова заносит руку для удара, но в последний момент вдруг останавливается: чужие ладони смыкаются на талии и с силой тянут её на себя, а тихое: «Блять, Лиз, ты же убьёшь её так» — вдруг обрушиваются осознанием на болящую от многочисленных ударов голову. Андрющенко вздрагивает и резко поднимается с пола: смотрит на свои окровавлено-сбитые руки, выдыхает и трясёт головой — а после присаживается перед Кирой на корточки и растерянно вглядывается в чужое разбитое лицо.              — Ты же, сука, сама виновата… — шепчет непонимающе. — Вот нахуя ты это всё, а?              Лизе в секунду становится страшно и стыдно; Кира что-то хрипит еле слышно, сплёвывает кровь прямо на пол и, уцепившись за наивно протянутую Мишель руку, медленно поднимается.              — Кир…              Мишель снова — ничему жизнь не учит! — делает шаг вперёд в попытке помочь, но Кира, кажется, из последних сил грубо её отталкивает и медленно мотает головой.              — Съебись нахуй отсюда, — рычит хрипло. — И шавку свою забери, поняла?              Лиза с силой сжимает зубы и снова заносит кулак для удара, но Мишель резко выставляет вперёд руку.              — Хватит, — поднимает на Лизу озлобленный взгляд. — Уходи.              — Что? — растерянное.              У Лизы сердце заходится бешеным стуком, потому что Мишель смотрит на неё так, как никогда ещё не смотрела: со страхом, болезненной злостью и сквозящим в холодном взгляде разочарованием.              — Уходи, — повторяет. — Давай.              Лиза опускает взгляд: глупо смотрит на сбитые костяшки, выдыхает медленно и цепляется взглядом за кривую ухмылку на чужом разбитом лице; а после, молча признав своё поражение, медленно толкает дверь от себя — и уходит.       

***

полчаса спустя.

      — Довольна? — шипит Мишель, когда с силой хлопает подъездной дверью.              Лиза медленно поднимается с лавочки, на которой упрямо ждала Мишель последние полчаса, и прячет испачканные засохшей кровью руки по карманам куртки.              — Ты же её, блять, не убила чуть, — Мишель с силой толкает Лизу в плечи. — Нахуя? Я тебя просила за меня заступаться или что?              — Не убила же, — Лиза пожимает плечами, — и на том спасибо. А если у тебя всю жизнь были люди, которых нужно было просить за тебя заступаться, то я тебе сочувствую.              Лиза опускает взгляд в землю и растерянно топчется на месте: за последние тридцать минут она уже несколько раз успела пожалеть о содеянном — но в конце концов всё равно пришла к выводу, что всё сделала правильно, — хоть и переборщила, конечно; успела прокрутить в голове кучу вариантов событий, чем там Мишель с Кирой может заниматься настолько большое количество времени; и успела даже наивно подумать о том, что Мишель уже и вовсе не спустится — но всё равно сама для себя осознала, что будет ждать её ровно столько, сколько потребуется.              Мишель вдруг с силой толкает Лизу в плечи, бормочет под нос какие-то оскорбления и бьёт её по щеке — а Лиза, усмехнувшись, не спорит даже. Одна пощёчина, вторая, третья; Андрющенко перехватывает чужие руки, резко поворачивает Мишель к себе спиной и легко заводит её запястья за спину.              — Перестань, — бормочет. — Пожалуйста, хватит уже.              Мишель ещё пару раз упрямо дёргается, но в конце концов всё-таки успокаивается — и, выдохнув, шепчет тихое: «Отпусти меня»; Лиза кивает и послушно разжимает руки.              — Идиотка, — Мишель поворачивается и скрещивает руки на груди. — Она и так, блять, еле живая, так ты ещё…              Лиза на выдохе кивает медленно, соглашаясь с чужими словами, потому что сбитые кулаки — и чувство восторжествовавшей внутри справедливости, — как и всегда, растворяют собой клокочущую внутри злость; а на смену ей приходит только осознание фатальности своего положения и понимание того, какая же Мишель всё-таки, несмотря на их разницу в возрасте, невозможно глупая.              — Извини, — кивает снова. — И за то что я сказала — тоже, просто… Так нельзя, Миш.              Мишель растерянно мотает головой, отказываясь слушать чужие нравоучения, но Лиза настойчиво кладёт ладони ей на плечи и терпеливо ждёт, пока Мишель всё-таки поднимет на неё покрасневший от постоянных слёз взгляд.              — Я никому не позволю так с тобой обращаться, поняла? — Лиза сглатывает и неосознанно подаётся вперёд. — Хочешь ты этого или нет. Не понимаю только, почему ты позволяешь…              — Перестань, — шепчет Мишель растерянно.              — Я знаю, что перегнула, прости, — продолжает бормотать Лиза, не обращая внимания на чужие возражения. — Но это же пиздец какой-то… Она же тебя, по сути, изнасиловала, понимаешь?              Мишель вновь мотает головой, будто бы отказываясь в это верить, а Лиза, сглотнув, медленно убирает руки.              — И меня могла бы, — признаётся тихонько. — Если бы я ей по ебалу не дала, конечно…              — Что? — Мишель медленно поднимает взгляд. — В смысле?              Лиза пожимает плечами:       — Просто она не остановилась, хотя я попросила. И, типа, ничего такого бы не случилось, потому что я могу за себя постоять, но сам факт… Это же пиздец какой-то.              Мишель сглатывает и растерянно упирается взглядом в землю — а Лиза делает пару шагов назад и, выдохнув, вновь опускается на едва-едва припорошенную снегом лавочку.              — Я знаю, что тебе больно, — шепчет еле слышно. — Но мне тоже больно, понимаешь? Я же, ну… Я же повелась на неё, блин! Она целый месяц за мной бегала, звонила, провожала, мы разговаривали постоянно… Да, я не успела особо привязаться, потому что просто пыталась про тебя забыть, но всё равно…              У Лизы предательски вздрагивает голос: она скрещивает в замок руки, опускает взгляд и жмурится жалобно — а Мишель вдруг медленно усаживается рядом на лавочку и трясущимися руками осторожно касается чужих сбитых костяшек. Лиза дёргается от неуместно-ласкового прикосновения — поднимает взгляд, выдыхает и, осторожно высвободив руку, накрывает ладонь Мишель своей.              — Мне жаль, что я тебе сказала, — бормочет Лиза, растерянно сглатывая от того, как Мишель вдруг переплетает их пальцы. — И что напугала тебя… Но что избила её — нет. Типа, делай с этим чё хочешь, но… Мне даже почти не стыдно.              — Лиз…              — Нет, я перегнула, конечно, знаю, но всё равно… Она заслужила, ясно?              Мишель медленно выдыхает, а Лиза опускает взгляд на их неуместно сплетённые руки, пока глубоко внутри вновь вспыхивает какая-то глупая надежда на большее — и усмехается криво, потому что всё происходящее слишком глупо даже для её наивно юного возраста. Глупо сидеть на лавочке под домом Киры, которую она полчаса назад чуть было не отправила в местный травмпункт; глупо после всего произошедшего крепко держать Мишель за руку — и чувствовать от этого настолько много противоречивых эмоций, что хочется забиться в угол и скулить, словно брошенный на улице ночью щенок; глупо верить в то, что Мишель всё-таки сможет из всего этого ужаса выбраться — и наконец честно расскажет Лизе о том, почему она вообще позволила ей нарушить эти свои дурацкие правила.              И, в конце концов, невозможно глупо надеяться на хотя бы маленькую толику взаимности, ведь Мишель…              Лиза выдыхает и медленно переводит взгляд вправо; цепляется за чужие холодные глаза, сглатывает дурацкий ком в горле и наивно плавится под обжигающими разум чувствами.              — Это, типа, очевидно, я знаю, но… — Лиза выдыхает медленно. — Ты ведь про неё говорила, да? Когда сказала, что любишь кого-то… другого?              Мишель опускает взгляд и, с силой сжав руку Лизы, коротко кивает; Андрющенко усмехается криво, аккуратно высвобождает ладонь и впервые за все полгода думает, что они с Мишель, кажется, безнадёжны.              Слышится щелчок зажигалки.       

***

      Лиза сидит так ещё какое-то время: добивает самокрутку, морщится от боли в разодранной стеклом ладони и периодически бросает на Мишель растерянные взгляды. Мишель молчит — потому что ей, кажется, и говорить больше нечего; и Лиза молчит тоже — хотя её, наоборот, распирает от несправедливости, злости и невысказанных вслух громких слов. Лизе хочется наконец поговорить о них с Мишель — даже если их вместе и не существует вовсе, — хочется искренне спросить, зачем вообще Мишель — раз и правда любит кого-то другого! — её обняла — и зачем позволила обнять в ответ; зачем попыталась поцеловать и даже почти призналась в том, что скучает; и зачем, в конце концов, потащила её к Кире и искренне пообещала, что они обязательно обсудят всё после.              Рядом с Мишель Лизе холодно, больно и страшно — да и согреться об вечно ледяные руки, кажется, невозможно; но Лизе всё равно наивно хочется доказать, что Мишель заслуживает гораздо лучшего, чем Кира: заслуживает крепко сцепленных за спиной ладоней, безусловного доверия и ещё более безусловного принятия; заслуживает ласковых поцелуев в щёку, свежесваренного кофе по утрам и множества старых песен, спетых под аккомпанемент новой акустической гитары; заслуживает тёплых рук, крепко держащих её холодные — терморегуляцию ведь никто не отменял, — долгих разговоров перед сном и плавно-искренних касаний, не обусловленных никакими дурацкими правилами.              Мишель растерянно сглатывает и обхватывает себя руками: на улице всё ещё темно и по-зимнему холодно, а изо рта вместе со сладковатым дымом тонких дорогих сигарет вырываются ещё и клубы пара; Лиза медленно поднимается с лавочки и, вновь наступив на горло своей гордости — и почти погибшему голосу разума, — протягивает Мишель руку.              — Пойдём, — бормочет.              Мишель глупо смотрит на чужую ладонь, моргает непонимающе и, судя по растерянному виду, вообще едва ли понимает, кто она и где находится.              — Куда?              — Домой, — Лиза пожимает плечами. — Люби кого хочешь, мне без разницы, но здесь я тебя всё равно не оставлю… Только ключи от машины мне дай.              Мишель усмехается криво:       — Ещё чего?              — Ну пожалуйста, — Лиза смешно трясёт головой. — Дай мне хотя бы раз в жизни на Мерсе покататься, ну!              А следом добавляет растерянно-искреннее:       — И ты в таком состоянии только до ближайшего столба доедешь… В лучшем случае.              Мишель выдыхает медленно, а после, кивнув, соглашается всё-таки — и наконец несмело цепляется за чужую руку. Лиза тут же тянет Мишель на себя — лишь бы хоть как-то исправить ситуацию после всех сказанных друг другу мерзких слов, — крепко сжимает объятия и бормочет сбивчивые извинения; Мишель замирает сначала, будто бы вновь не позволяя себе расслабиться, а после сглатывает и на выдохе доверчиво жмётся ближе — утыкается носом в шею, бормочет тихое: «Бесишь», а следом добивает искренним: «И ты прости».              И в секунду Лизе становится гораздо проще дышать; она медленно разрывает объятия, забирает из чужих рук протянутую ей связку ключей и бросает растерянный взгляд на пошарпанную девятиэтажку — а после выдыхает и, искренне понадеявшись на то, что больше никогда сюда не вернётся, быстрым шагом вновь подходит к чужой машине. Только в этот раз обходит её с другой стороны: усаживается на водительское сиденье, недовольно подстраивает под себя кресло и со второго раза — потому что в первый глупо роняет ключи себе под ноги, — наконец заводит машину. А после пытается плавно тронуться с места, но, не рассчитав силу, резко стартует вперёд, тут же бьёт по тормозам и что-то шипит себе под нос про то, что какая хозяйка, такая и машина — Мишель, не сдержавшись, смеётся, откидывает назад сиденье и беспечно машет в сторону Лизы рукой.              Лиза вновь жмёт на педаль газа — но в этот раз гораздо аккуратнее, чем раньше, — плавно выезжает из запутанных дворов и, с силой вцепившись в руль, уже искренне начинает жалеть о своей затее; но ещё спустя минут пять с горем пополам подстраивается под чужую машину, откидывается на спинку сиденья и плавно набирает скорость. Почти вся дорога до дома Мишель проходит в тишине — кроме, разве что, того момента, когда Лиза спрашивает, в какую сторону повернуть после светофора, а Мишель, усмехнувшись, включает навигатор и жмёт на закреплённый вверху адрес, — и Лиза всеми силами старается не думать о том, что будет, когда они наконец приедут; но всё равно как-то слишком быстро подъезжает к знакомой многоэтажке, не совсем удачно паркует машину под беззлобную чужую усмешку и, заглушив двигатель, замирает.              Мишель молчит: барабанит пальцами по приборной панели, бегает взглядом из стороны в сторону и растерянно кусает губы — а после, выдохнув, всё-таки переводит на Лизу взгляд. И Андрющенко снова наивно плавится, прокручивая в голове банальное: «Ну пожалуйста», а после случайно касается пальцами разбитой переносицы и что-то шипит болезненно.              — Я зайду? — бормочет шёпотом.              И тут же оправдывается следом:       — Мне нужно телефон зарядить и умыться, как минимум, а то меня даже в метро в таком виде не пустят… Я потом сразу уйду, честно.              А Мишель вдруг позволяет себе слабую улыбку и кивает коротко:       — Хорошо.       

***

      И Лиза даже Мишель не врёт — хоть и наивно надеется, что после всего произошедшего она всё-таки не позволит Лизе вновь уйти в никуда посреди ночи; быстро разувается, кладёт на стул в коридоре испачканную чужой и своей кровью куртку и просит разрешения сходить в душ — а после усмехается от аккуратно сложенных на своей полочке вещей, оставленных в квартире Мишель в прошлый раз, накидывает на плечо полотенце и молча закрывает за собой дверь ванной комнаты.              Горячая вода — которую, как назло, в общежитии отключили пару дней назад из-за аварии, — наконец частично приводит в чувство; Лиза растерянно наблюдает за чуть красноватой водой, быстро стекающей вниз, болезненно шипит от боли в ладони и разбитых костяшках и бесконечно прокручивает в голове всё произошедшее за эту долгую ночь — а после моментально приходит к неутешительному выводу, что Вилка с Алисой, когда узнают обо всём произошедшем, единогласно выселят её из комнаты в общежитии.              Затем, чуть было не поскользнувшись на мокром полу, Лиза выходит из душевой кабины: наспех вытирается, одевается в чистую одежду и, в секунду почувствовав себя заново родившимся человеком, трёт болящие от недосыпа глаза — а после наконец боязливо смотрит на себя в зеркало. Рассечённая бровь, разбитая переносица — спасибо, что хоть нос не сломан, — и небольшой синяк на скуле — Лиза облегчённо выдыхает, потому что ей казалось, что будет гораздо хуже, открывает дверь ванной комнаты и тянет громкое: «Ми-и-ш?».              — Что? — слышится усталое откуда-то со стороны спальни.              Лиза чертыхается еле слышно, щёлкает выключателем рядом с ванной комнатой и босыми ногами по-детски шлёпает по полу — опирается плечом о дверной косяк спальни, переводит взгляд на сидящую на краю кровати Мишель и сглатывает еле слышно, мысленно проклиная чужую дурацкую привычку надевать после душа футболку на голое тело.              — Я… — Лиза опускает взгляд, всеми силами стараясь на Мишель не смотреть. — Хотела спросить, может, есть чем обработать?              И показывает пальцем на рассечённую бровь.              — Я боюсь, что шрам останется, — объясняет неловко. А после с усмешкой касается отметины на другой брови: — А симметричные не очень смотрятся, мне кажется.              Мишель усмехается еле слышно, кивает и поднимается с кровати — Лиза вновь смущённо отводит взгляд в сторону, — а затем с грохотом изучает содержимое какого-то ящика, достаёт оттуда баночку перекиси, вату и тюбик какой-то мази и оглушает вдруг требовательным: «Сядь». Лиза вздрагивает и послушно усаживается на край кровати — Мишель подходит ближе, медленно опускается на корточки и сама вдруг растерянно сглатывает. Поднимает взгляд — и Лиза на несколько долгих секунд вновь теряется в этом странно-неправильном моменте, — а после тянет на себя чужую руку, переворачивает ладонью вверх и что-то недовольно бурчит себе под нос.              Лиза, выдохнув, вновь отводит взгляд в сторону — просто потому что чисто физически не может смотреть на Мишель в таком положении, — морщится от характерного жжения и всеми остатками сил старается не думать о том, насколько сильно ей хочется прямо сейчас Мишель поцеловать.              — Повернись ко мне.              Лиза вздрагивает: дыхание глупо сбивается, но она всё равно послушно поворачивает голову — Мишель аккуратно обрабатывает её бровь и разбитую переносицу — и сама дышит чересчур рвано, — после откладывает всё лишнее в сторону и вдруг кончиками пальцев ласково ведёт вниз по синяку на скуле. Касание это ощущается чем-то глупым и неправильным, но при этом до безумия им обеим необходимым; Лиза жмурится от вновь накативших резкой волной неуместных чувств, прижимается щекой к чужой руке и на секунду позволяет себе прикрыть глаза — а уже в следующую Мишель поднимается, щёлкает выключателем и обходит кровать с другой стороны.              Комната погружается в темноту — а из-за задёрнутых плотных штор, не пропускающих даже свет луны, не видно вообще ничего, кроме отголосков чужого силуэта; Мишель усаживается на край кровати, чем-то негромко шуршит и, судя по движениям рук, наконец снимает свои бессменные линзы. И сердце Лизы глупо пропускает пару ударов: она без спроса укладывается на чужую кровать, поворачивается на бок и терпеливо ждёт — Мишель ложится рядом ещё спустя пару минут.              И как-то совсем случайно — или, может быть, совсем не случайно, — Мишель оказывается чересчур близко; Лиза чувствует на губах чужое дыхание, протягивает руку — ту, что в сегодняшней драке пострадала меньше всего, — и на ощупь касается чужого плеча. Ведёт кончиками пальцев вниз по руке, вздрагивает от тихого выдоха и почти что силой проглатывает наивное: «Можно?». Просто потому что прекрасно знает, что нельзя — это ведь неуместно, неправильно и нечестно, — но спустя ещё несколько долгих секунд молчания вновь посылает к чёрту свой здравый смысл и, резко перевернувшись, нависает над Мишель сверху.              Ловит губами растерянный выдох — но всё ещё не касается, — опирается о локоть и замирает; Мишель плавно подаётся вперёд и всем телом вздрагивает, когда Лиза кончиками пальцев медленно ведёт вниз по её шее, а после, будто бы резко опомнившись, мотает головой и шепчет еле слышное: «Не надо». Лиза кивает коротко — она ведь и сама понимает, что это было бы одним из их самых худших решений в жизни, — жмурится смущённо и одним ловким движением перекатывается на вторую половину кровати. Укладывается на спину и, неловко коснувшись растрёпанных мокрых волос, пожимает плечами.              — Прости, — бормочет тихое. — Я просто…              — Привыкла, да, — шепчет Мишель в ответ. — Я знаю.              А после переворачивается на бок и, чуть придвинувшись, кладёт ладонь на чужую талию.              — То, про что я сказала… Ну, типа, чтобы ты сама разбиралась, и всё такое… Это не так, — Лиза сглатывает от неожиданности, потому что Мишель вдруг доверчиво прижимается ближе. — Я здесь, с тобой, понимаешь? Если ты хочешь, конечно… Но я просто не знаю, как по-другому это показать, потому что мы больше ничего никогда и не делали, и…              — Лиз… — Мишель еле слышным шёпотом вдруг перебивает поток её бессвязных мыслей.              Лиза чуть ведёт рукой, заставляя Мишель приподняться, а после позволяет ей лечь поудобнее и осторожно прижимает к себе за плечи. И момент этот — наивный, глупый, неправильный, — снова сбивает дыхание и заставляет чувствовать слишком много; слишком много для четырёх правил, чересчур много для просто-секса-и-ничего-более и непозволительно много для них двоих — переломанных, растерянных и будто бы начисто стёртых всеми произошедшими за эту долгую ночь событиями.              — Что?              Мишель не отвечает: молча прижимается ещё ближе, утыкается носом в шею и сильнее сжимает ладонь на талии — а у Лизы глупо трясутся руки и сердце наивно ускоряет свой ход, потому что, нет, Мишель не может её сейчас выгнать — пожалуйста, только не снова, только ещё пару минут, только не…              — Останься.