Пятое правило

      Лиза вся — для Мишель. Без остатка, без правил, без права на спасение; вся из бесконечно-холодных касаний, ласковых поцелуев в шею и невнятного бормотания — из нагло стекающих по телу ладоней, нетерпеливых выдохов и тихого: «Хочешь?» — насмешливыми искрами рассыпающегося перед глазами.              Вместо внятного ответа Лиза только шепчет что-то неразборчиво и подаётся навстречу чужой руке — сил на то, чтобы чётко озвучить свои желания, увы, не хватает. А ещё не хватает совести и терпения: она послушно приподнимается, помогая стянуть с себя шорты, опускает ладони Мишель на плечи и тянется за очередным поцелуем.              Но Мишель, в отличие от Лизы, совсем не торопится: ласково убирает с чужого лица растрёпанные волосы, снова касается губами синяка на скуле и позволяет себе чересчур неосторожный взгляд глаза в глаза; Лиза привычно теряется в холодных серых и думает, что ещё секунда — и от неё совсем ничего не останется.              — Потерпи.              Чужой непривычно ласковый шёпот заставляет с силой сжать зубы — Лиза мотает головой, опускает ладонь на запястье Мишель и требовательно тянет его ниже; Мишель в ответ смеётся и легко высвобождает руку. Лиза раздражённо втягивает носом воздух, потому что у неё не получается ни терпеть, ни думать: почти месяц отсутствия Мишель в её жизни в сумме с раскуренной на двоих самокруткой растекается по телу чересчур яркой потребностью прикосновений.              — Не могу, — бормочет искренне, надеясь, что Мишель обязательно её поймёт. — Не могу, правда, я…              Лиза безуспешно пытается ухватиться хоть за какую-нибудь мысль, но всё равно с грохотом проигрывает: комната насмешливо плывёт перед глазами, а очередной поцелуй в шею контрольным выстрелом выбивает все ненужные размышления — Лиза подставляется под касания, запускает ладони под блузку и требовательно царапает чужую спину. Мишель с мягкой улыбкой отстраняется, стягивает с себя рубашку вместе с брюками и возвращается обратно: опирается ладонями по обе стороны от Лизы, щекочет волосами лицо и в который раз проверяет на прочность чужое терпение.              — Посмотришь на меня? — просит ласково.              Лиза жмурится от контраста чужого трепета и своего плавящего разум желания — Мишель помещает ладонь Лизе на щеку и оставляет аккуратный поцелуй в уголке губ.              — Я просто соскучилась, — бормочет вдруг искреннее. — Не хочу торопиться, ладно?              Лиза кивает и, поместив одну ладонь Мишель на заднюю сторону шеи, снова тянется за поцелуем. Старается вложить в него весь трепет, всю разрывающую грудь нежность, всё принятие — но спустя пару плавных движений всё равно нетерпеливо выдыхает и толкается языком внутрь. И Мишель, видимо, не выдержав, отвечает: отвечает так, что Лиза с силой сжимает бёдра и еле слышно стонет прямо в поцелуй.              Мишель отстраняется первой — Лиза растерянно хватает ртом воздух и сглатывает.              — Пожалуйста, — шепчет.              Мишель улыбается и снова накрывает чужие губы своими — а после отстраняется и наконец опускает руку. Но у Лизы даже на это не хватает терпения: она дрожащими пальцами помогает стянуть с себя бельё, смущённо жмурится от чужого изучающего взгляда и, наощупь перехватив запястье Мишель, с силой тянет его ниже.              — Пожалуйста, — повторяет, в который раз наступив на горло своей гордости. — Я не…              Лиза и правда не может — ни морально, ни физически: голова глупо кружится, сбитое дыхание вызывает на лице Мишель самодовольную улыбку, а неозвученные — и чересчур откровенные! — просьбы заставляют как-то уж совсем растерянно покраснеть. Лиза бессвязно бормочет что-то про то, что ничего крепче сигарет она рядом с Мишель больше уж точно курить не будет, а в следующую секунду давится хриплым стоном и с силой сжимает свободной ладонью простынь — потому что Мишель вдруг нагло толкается двумя пальцами внутрь.              — Попросишь?              Насмешливый шёпот в шею заставляет Лизу упрямо сжать зубы — она мотает головой, путается ладонью в чужих волосах и, выдохнув, в немой просьбе подаётся бёдрами навстречу. А Мишель, кажется, впервые за всё время уступает: послушно толкается вперёд, ласковыми поцелуями касается разрисованных ключиц и снова бормочет какие-то бессвязные комплименты.              — Тогда посмотри на меня, — шепчет спустя пару секунд, когда сгибает пальцы внутри. — Давай.              Лиза срывается на очередной хриплый стон, но всё равно послушно устанавливает зрительный контакт — Мишель коротко кивает, оставляет несколько поцелуев по линии челюсти и ускоряет темп. Вот только смотреть Мишель в глаза дольше двух секунд у Лизы всё равно не получается, как бы она ни старалась: плавные толчки заставляют прогнуться, с силой зажмуриться и на выдохе провести ногтями по чужой спине — Мишель в отместку прикусывает бледную кожу на шее и вновь грубо толкается.              Лиза растерянно сглатывает, потому что в голове на повторе вертится обжигающая смущением просьба — но ещё спустя пару грубых движений выдыхает и требовательно тянет свободную руку Мишель на себя. Потому что прекрасно знает, что Мишель можно всё — и с Мишель можно всё; и потому что чужая ладонь на шее сейчас ощущается как что-то, о чём Лиза давно хотела попросить — но почему-то никак не решалась.              Мишель удивлённо выдыхает и останавливается, но Лиза только мотает головой и силой опускает ладонь себе на шею.              — Всё нормально, — бормочет сбивчиво. — Я скажу, если что.              А после вновь царапает короткими ногтями чужую спину и показательно насаживается на пальцы — Мишель сглатывает и кивает медленно.              — Блять, — шепчет то ли восхищённо, то ли растерянно. — Ладно…              И переносит вес на свободную руку. Лиза жмурится, хватает ртом воздух, стонет хрипло — неожиданно необходимая ей грубость усиливает и без того яркие ощущения; а после медленно опускает руку. Мишель не спорит: только с силой сжимает ладонь на чужой шее, ускоряет движение пальцев и сама срывается на стон — Лиза нагло прогибается в спине, комкает в ладони простынь и вновь нетерпеливо подаётся бёдрами навстречу.              И всё происходящее будто бы слишком: ярко, сильно, громко; ярче любых размазанных по телу красок, сильнее любых болезненно-сжатых объятий, громче любых юношеских обещаний. Лиза только чувствует, как глупо кружится голова — то ли от накатывающих волнами эмоций, то ли от недостатка воздуха; сжимается вокруг пальцев, не позволяя Мишель толком двигаться, и с очередным хриплым стоном приподнимается на кровати.              Мишель грубо толкается внутрь, чуть сгибает пальцы и сглатывает — а в последний момент вдруг разжимает ладонь и накрывает чужие искусанные губы чересчур ласковым для них обеих поцелуем.              И почему-то именно этот момент для Лизы ощущается гораздо важнее, чем всё то, что было сделано — и не сделано — до.       

***

      Сил и совести хватает только на то, чтобы отползти от Мишель подальше и завернуться в тонкое одеяло — Лиза что-то невнятно бормочет, забирается с головой под подушку и по-юношески глупо краснеет.              — Я больше ничего не курю, — бурчит. — И не пью. И не разговариваю с тобой.              Мишель смеётся и переворачивается на бок: нагло тянет на себя одеяло, откидывает его в сторону и под чужое недовольное ворчание придвигается ближе.              — Перестань, — улыбается. — Давно нужно было сказать, что тебе нравится…              — Не нравится, — глухо перебивает Лиза, отказываясь доставать голову из-под подушки. — Отстань.              — Нравится.              — Нет.              — Нра-а-авится, — Мишель смеётся снова. — Расслабься.              Лиза медленно высовывается из-под подушки и бросает в сторону Мишель уничтожающий взгляд — Мишель в ответ насмешливо щёлкает Лизу по носу и, воспользовавшись чужим замешательством, тянет край наволочки на себя. После непродолжительной схватки подушка отправляется к выкинутому на пол одеялу; Мишель придвигается ближе и оставляет аккуратный поцелуй на обнажённом плече.              — С каких пор ты стесняешься вообще? — смеётся. — Мы вернулись на полгода назад?              — Отвыкла.              Мишель недовольно цокает, но не спорит: протягивает руку, кончиками пальцев касается следов на шее — и от укусов, и от крепко сжатой ладони — и насмешливо бормочет, что это тоже своего рода искусство; Лиза усмехается и послушно подставляется под касания.              И Лиза едва ли может посчитать, сколько раз за последние пару часов она бесконечно повторяла чужое имя — потому что Мишель, кажется, решила отыграться сразу за весь месяц своего отсутствия. Чужие безобидные касания, плавно стекающие вниз по позвоночнику, заставляют вздрогнуть всем телом и пробурчать тихое: «Отстань от меня, пожалуйста»; Мишель смеётся и, вопреки жалобной просьбе, придвигается ещё ближе.              — Я тебя не трогаю, — улыбается, кончиками пальцев осторожно касаясь шрамов на пояснице.              — Вообще-то, трогаешь.              Мишель закатывает глаза, но руку всё равно не убирает; вырисовывает на чужой спине какие-то непонятные узоры, улыбается и вообще выглядит невозможно довольной — Лиза фыркает насмешливо, но через пару секунд всё равно медленно прикрывает глаза, растворяясь в непривычно ласковых касаниях.              А спустя ещё минут десять, когда Мишель осторожно зарывается пальцами в тёмные волосы, Лиза открывает глаза и недоверчиво щурится — подмечает несколько ярких следов на шее, расслабленную улыбку и несвойственный чужому отсутствию искренности ласковый взгляд. И многочисленные мысли, несущиеся чересчур быстрой бегущей строкой, вдруг резко обрываются на середине — будто какая-то ошибка или фатальный сбой.              Потому что Мишель не уходит.              Не сбегает в душ, на работу, по делам или ещё бог знает куда — наоборот, просто с неприсущей ей нежностью гладит кончиками пальцев обнажённую спину и периодически оставляет осторожные поцелуи на щеке, плечах, да и в целом куда дотянется. Лизе наивно хочется застрять в этом моменте навечно, а потому она осторожно переворачивается на бок и тянется за очередным поцелуем. Мишель улыбается прямо в губы — Лиза опирается на ладони и нависает сверху.              — Отыграться хочешь? — бормочет Мишель насмешливо.              — Нет, — Лиза оставляет пару ласковых поцелуев на чужой шее. — У меня сердце остановится. И руки отвалятся…              Мишель смеётся и понимающе кивает; а после зарывается пальцами в тёмные волосы и притягивает Лизу к себе. Поцелуй выходит ленивым, плавным и невозможно нежным — Лиза отстраняется первой и утыкается носом Мишель в шею, просто потому что понятия не имеет, что теперь делать с её в сто крат более ярко вспыхнувшими чувствами. А когда Мишель опускает руки на спину и бормочет тихое: «Ты чего?» — Лиза вдруг чётко понимает, о чём именно пела Земфира в той песне — и параллельно осознает, что у неё, кажется, и правда пунктик на удушение.              Мишель чуть ведёт плечом, заставляя Лизу поднять голову, и несколько долгих секунд вглядывается в чужую растерянность — а после, убедившись, видимо, что всё в порядке, снова подаётся вперёд. И Лиза вдруг чувствует, будто этот момент — наряду с осторожными выдохами и холодными касаниями — теперь выжжен у неё под кожей чем-то большим даже, чем краска от многочисленных татуировок; прижимается ближе, ни капли не стесняясь ни своего, ни чужого отсутствия одежды, отвечает на поцелуй и невозможно глупо улыбается прямо в губы.              Спустя несколько долгих секунд Мишель отстраняется и сглатывает; затем осторожно давит на плечи, заставляя отодвинуться, и, дождавшись, пока Лиза лениво уляжется на живот, вновь плавно касается кончиками пальцев спины. Ведёт руку ниже, снова проводит по блеклым шрамам на пояснице и замирает вдруг — а Лиза в ответ боязливо жмурится, искренне надеясь, что Мишель сейчас просто сделает вид, что ничего не заметила.              — Это…              — Ты знала, кстати, — тут же перебивает Лиза, лишь бы только не затрагивать чересчур болезненную для неё тему, — что косатки — это подводная мафия?              — Чего?              Мишель от неожиданности даже руку убирает — и смотрит на Лизу так, словно та за последние несколько минут всё-таки умудрилась сойти с ума. Лиза пожимает плечами и поднимается: тянется к разбросанным вещам, одевается — потому что ей вдруг невозможно сильно хочется спрятаться — и возвращается обратно — а после прижимается к спинке кровати и, скрестив ноги, бросает на Мишель растерянный взгляд.              — Я пыталась телик включить, — бормочет якобы безучастно, хотя в горле встаёт ком из мерзких воспоминаний. — И не могла понять, как… А потом как канал переключить… Короче, в итоге смотрела документалку про косаток. Они там всех кошмарят, прикинь? Даже акул!              — Лиз…              Мишель спускается с кровати, берёт из стоящего в противоположном углу раздвижного шкафа первые попавшиеся вещи и, наспех одевшись, садится обратно.              — Это моя футболка, — Лиза закатывает глаза, — вообще-то.              Мишель забавно морщит нос и поднимает руки ладонями вверх.              — Да-да, я ношу твои вещи иногда, — улыбается. — Легче стало?              Лиза расплывается в глупой улыбке и тут же чувствует, как давящая виски тревога с недовольным ворчанием забирается обратно в тёмный пыльный угол.              — Да, — кивает быстро-быстро. И, усмехнувшись, показывает пальцами кавычки: — Я не обратила внимание, бла-бла-бла… Пиздаболка.              Мишель недовольно закатывает глаза, но ничего не говорит — только придвигается ближе, тянет Лизу на себя за плечи и сцепляет руки за её спиной.              — Ты можешь рассказать… Если хочешь, — шепчет.              А кончиком носа вдруг ласково ведёт по чужой щеке — и Лиза от этого движения вмиг забывает, как вообще правильно разговаривать.              — Про косаток? — уточняет насмешливо.              — Ага, — Мишель опускает подбородок Лизе на плечо и ласково сжимает объятия, — про косаток.              Лиза растерянно жмурится, потому что ей будто бы физически больно снова ворошить прошлое; но крепко сцепленные за спиной руки отзываются уже давно забытым ощущением спокойствия — и неожиданно ярким желанием всё-таки поделиться самыми болезненными воспоминаниями своей жизни.              — Ладно, — Лиза выдыхает и устало прикрывает глаза. — Это был отец.       

***

      Где-то на середине рассказа Мишель всё-таки не выдерживает: бурчит себе под нос какие-то проклятия и уходит сначала в гостиную, а затем на балкон — а возвращается уже с пошарпанным портсигаром, зажигалкой и чужим телефоном. Лиза благодарно кивает и жмёт кнопку блокировки: смахивает несколько пропущенных звонков от Алисы и кучу сообщений в общем чате, оставляет в голове пометку обязательно перезвонить друзьям позже, а после откидывает телефон в сторону.              — Иди сюда.              Мишель прижимается к спинке кровати и хлопает ладонью по бёдрам — Лиза в ответ бурчит что-то смущённо-неразборчивое, но всё равно послушно укладывается головой на чужие колени. Мишель чиркает зажигалкой: прикуривает сначала свою тонкую, затем крепкую самокрутку — а после, хлопнув крышкой портсигара, заботливо протягивает Лизе тлеющую сигарету.              — Мне теперь можно курить в квартире?              — Только сегодня, — Мишель цокает недовольно. — И я уже в секунде от того, чтобы нанять какого-нибудь снайпера…              Лиза смеётся и, затянувшись, устало прикрывает глаза.              — Полтора года назад мама сказала, что он пропал без вести… Так что, думаю, обойдёмся без снайперов в этот раз.              Мишель усмехается и затягивается тоже. Лиза чувствует, как чужая ладонь осторожно забирается в её волосы — Мишель успокаивающе перебирает тёмные пряди и всем своим видом показывает, что она и правда рядом; у Лизы происходящее в голове не укладывается. Перед глазами ворохом мелькают воспоминания: вот несерьёзный перелом поясничного позвонка после неудачного падения на тренировке, неудобный корсет на пару недель и запрет на поднятие тяжестей; вот очередная драка с отцом — в этот раз из-за найденной им в кармане куртки пачки сигарет, — нездоровая злость в точно таких же карих и многочисленные удары ногами по спине; вот крики мамы, скорая помощь и первая за четырнадцать лет потеря сознания.              — Мне кажется, я отключилась чисто потому, что поняла, что ног не чувствую, — Лиза затягивается и снова открывает глаза. Бормочет заученно: — Множественные оскольчатые переломы поясничных позвонков. Поэтому и пришлось экстренно оперировать, чтобы достать.              — Бля…              Лиза криво усмехается от сквозящего в дрожащем голосе страха — и пожимает плечами, потому что для неё постоянные отцовские избиения ещё лет в десять стали чем-то самим собой разумеющимся.              — Мне повезло, на самом деле, — усмехается криво, — что спинной мозг осколки не повредили. А то щас бы, бля, всему миру улыбалась… Лёжа.              Мишель растерянно поджимает губы, тушит сигарету в стоящем на тумбочке рядом стакане и уже двумя руками зарывается в чужие волосы — Лиза прикрывает глаза и доверчиво жмётся ближе.              — В меня даже болты вкрутили, прикинь? — бурчит обиженно. — Потом, конечно, вытащили, но сам факт…              — А отец? — уточняет Мишель аккуратно.              — Да загасился и всё.              Лиза затягивается и, поднявшись, тоже тушит самокрутку в стакане — а после укладывается обратно. Лизе вообще едва ли хочется разговаривать: только бы лежать вот так у Мишель на коленях, чувствовать в волосах её пальцы вечно холодные и совсем ни о чём не думать.              — Побоялся, видимо, что я расскажу… А я и так не рассказала, — сглатывает. — Мама попросила, да и я его боялась очень. И любила по-своему тоже, наверное… Соврала, что на улице подралась якобы, а потом дошла до дома и там уже отключилась.              Когда Мишель, тяжело выдохнув, не отвечает, Лиза добавляет:       — Проверка была в школе, но мама меня быстренько перевела на домашнее и подписала бумажку, что претензий ни к кому не имеет. Никто особо не стал париться, потому что я постоянно дралась с кем попало… Вечно от тренера по каратэ получала за то, что руки распускаю.              — Ничего не поменялось, да? — усмехается Мишель.              — Поменялось, — Лиза недовольно фыркает и поудобнее укладывается на чужих коленях. — Я теперь на учёте не стою хотя бы. А тогда стояла… И поэтому никто не удивился даже. Хотя многие, кстати, догадывались, что отец меня пиздит, но… Всем похер, сама знаешь.              Мишель бросает в ответ растерянный взгляд — а Лиза только улыбается криво, потому что прекрасно понимает, что банальные слова поддержки в такой ситуации едва ли чем-то помогут.              — Я даже с психологом занималась дистанционно. Это, типа, была обязательная часть реабилитации. Правда, она странная какая-то была, ну, психолог то есть… Но не суть, — Лиза пожимает плечами. — Короче, спустя два месяца она мне сказала, что мне нельзя больше спортом заниматься. Оказывается, маме об этом сразу после операции врачи рассказали, но она побоялась мне сразу сказать, и… Ну и всё.              — Что? — уточняет Мишель шёпотом.              — Я шла на КМС, — Лиза сглатывает неприятный ком в горле, — до того, как первый раз спину повредила. Думала, восстановлюсь и всё будет нормально, но… В общем, мне сказали, никаких физических нагрузок, спорта и так далее. До сих пор, кстати, спина болит иногда. Особенно когда руками махаю.              — И поэтому вчера ты?.. — Мишель вдруг, нахмурившись, несильно бьёт Лизу ладонью по лбу. — Ты чем думала вообще?              Лиза смеётся и приподнимается на локтях — а Мишель в ответ, видимо, сжалившись, наклоняется и оставляет аккуратный поцелуй в уголке губ.              — Это было справедливо, — Лиза укладывается обратно. — Она заслужила.              Мишель медленно качает головой:       — Нет. Насилие порождает насилие… Сама же знаешь.              Лиза бросает в ответ недовольный взгляд и, почувствовав вдруг резкий укол стыда, закрывает глаза.              — Знаю, — бурчит. — Просто не умею по-другому.              — Я понимаю, — Мишель улыбается и вновь ласково перебирает тёмные пряди. — Но мы сейчас не об этом.              — А о чём?              — О тебе.              Лиза сглатывает и снова закрывает глаза в попытке наивно спрятаться от реальности — просто потому что первый год после операции и правда стал её своеобразным испытанием на прочность.              — В общем, отец приходил, но очень редко… Пытался помириться, но я с ним принципиально не разговаривала, а мама его так и не простила. Она хорошая, на самом деле, просто пила всегда, и поэтому так всё… — Лиза вздрагивает, чувствуя, как давно забытые события нагло забираются дрожью под кожу. — Короче, он забыл свой портсигар однажды, и я его забрала. Я тебе говорила как-то, помнишь?..              Мишель усмехается и кивает молча — Лиза, тяжело выдохнув, продолжает.              — Мне хоть и постельный режим нужно было соблюдать, но я всё равно, когда мама напивалась, шлялась где попало. Ну, то есть, не сразу, конечно, а где-то месяца четыре спустя, когда двигаться более-менее начала. Гоняла с этим портсигаром, перекладывала туда «Тройку» поштучную, типа вся такая крутая, знаешь? — усмехается. — А потом увидела его машину, припаркованную у соседнего дома. Он к моей крёстной ушёл, прикинь? Причём самое смешное, что она же маму и уговаривала постоянно с ним разойтись.              — Блять, — Мишель выдыхает и растерянно трясёт головой. — Я, по-моему, щас уже за вином пойду…              Лиза смеётся и пожимает плечами:       — Мне захвати.              Мишель улыбается и кончиками пальцев аккуратно ведёт по чужой щеке — Лиза наивно жмётся к Мишель ближе и думает, что прикосновения иногда говорят гораздо больше слов.              — Я, если честно, до последнего надеялась, что восстановлюсь и вернусь в спорт, — продолжает шёпотом. — Но мне тренер запретил даже близко рядом со школой появляться. Я тогда со всеми перестала общаться, с мамой вообще не разговаривала особо, потому что она бухала постоянно…              Лиза цепляется за Мишель взглядом и вдруг улыбается криво:       — В конце концов у меня ничего не осталось, и я начала рисовать.              Мишель кивает и ласково убирает с чужого лица волосы.              — Теперь понятно.              — Я с одиннадцати лет в художку ходила, — непривычно заинтересованный взгляд Мишель заставляет Лизу в который раз за вечер потерять суть мысли, — и… Ну, короче, из-за спорта бросила на втором году. Там либо одно, либо второе, совмещать бы не получилось.              Спустя ещё пару секунд Лиза, не выдержав, отворачивается и сглатывает — ведь смотреть Мишель прямо в глаза не остаётся никаких сил.              — Но там преподавательница очень не хотела, чтобы я уходила, — продолжает еле слышно. — У неё даже фамилия была такая подходящая… Третьякова, вот. В общем, я когда восстановилась более-менее, то пришла и попросила меня обратно взять по возможности — она согласилась. И лично со мной занималась какое-то время, чтобы программу нагнать… Ну, а дальше ты знаешь.              — Это… — Мишель выдыхает. — Это пиздец какой-то, Лиз.              — Знаю, — кивает. — Но это ведь в прошлом уже. Я зато для себя поняла, что мне никто не поможет, и поставила себе цель выбраться оттуда. Художку закончила, экзамены сдала хорошо… На домашнем ведь готовиться проще.              Лиза вновь переводит на Мишель взгляд и, улыбнувшись, добавляет:       — С переездом, конечно, Лёша помог, но там я просто по глупости повелась. Я бы и сама справилась, мне кажется.              — Конечно, — Мишель кивает. — Ты сильнее, чем я думала.              — И упрямее.              — Я заметила.              Лиза довольно смеётся и поднимается с чужих коленей — усаживается напротив Мишель, ладони кладёт ей на плечи и чуть склоняет голову вправо.              — Я в тринадцать лет в соревнованиях участвовала с вывихом голеностопа… И всё равно первое место заняла. Улавливаешь, о чём я?              Мишель недовольно цокает, но спустя пару секунд всё равно расплывается в глупой улыбке — Лиза пожимает плечами и медленно тянется вперёд.              — Не будешь по каким попало секс-шопам шастать посреди ночи, — бормочет насмешливо прямо в губы. — Сама виновата.              Мишель вместо ответа кладёт ладонь на заднюю сторону шеи и притягивает Лизу в поцелуй — а спустя пару секунд отстраняется и тяжело выдыхает.              — Мне жаль, что…              — Не надо, — перебивает Лиза. — Я не люблю вот это вот… Было и было, ничё уже не изменишь. Ты спросила — я рассказала, ладно?              — Ладно, — Мишель кивает коротко. — Можно последний вопрос?              Лиза вздыхает устало, но всё равно бормочет тихое: «Давай» — Мишель в ответ улыбается аккуратно.              — Что с мамой?              — Я не знаю.              Лиза отводит взгляд в сторону: где-то глубоко внутри вспыхивает злость за испорченное детство вперемешку со стыдом от того, что они с мамой не разговаривали уже больше года.              — Они и раньше бухали постоянно, но после того, как отец ушёл, она… Не знаю, от неё будто ничего не осталось, понимаешь?              Мишель честно мотает головой — и Лиза в который раз за вечер на контрасте чувствует их фатальную друг для друга разницу.              — Типа, я благодарна ей, конечно, потому что когда я восстанавливалась после переломов, она не пила практически… А потом я её трезвой вообще почти не видела, — Лиза пожимает плечами. — Она меня просила не уезжать, а я всё равно уехала.              — Почему? — спрашивает Мишель осторожно.              — Потому что я её два года, блять, просила не пить! А она всё равно… — ком в горле из так и не пережитой детской обиды мешает нормально говорить. — Мне просто хотелось оттуда сбежать, и я зацепилась за первую попавшуюся возможность.              — И в итоге стало ещё хуже, да? — Мишель кривит губы в усмешке, но в голосе её всё равно звучит плохо скрываемая тревога. — Ладно, я… Спасибо, что рассказала, в общем.              Лиза усмехается криво, но не отвечает, вновь неосознанно закрывая своё прошлое на десять замков — а Мишель, видимо, осознав, что откровенные разговоры на сегодня уж точно закончены, оставляет аккуратный поцелуй в уголке губ и спускается с кровати. И Лиза за такую реакцию невозможно благодарна, ведь последнее, что ей сейчас хотелось бы слушать — это наивные слова поддержки и бессмысленные речи о том, что всё, что ни делается — всегда к лучшему.              — Я в душ тогда, — Мишель легко закрывает такую болезненную для Лизы тему и с шумом отодвигает дверцу шкафа. — И нужно придумать, что поесть, а то я сегодня целый день… И ты тоже, наверное.              — Нет, — Лиза укладывается на спину и скрещивает руки на груди. — У тебя нихрена не было, так что я сходила за дошиком… Ты не готовишь?              — Мне заняться нечем?              — Вопрос снят.              Лиза смеётся снова и, перевернувшись на живот, бросает в сторону Мишель заинтересованный взгляд: та накидывает на плечо полотенце, а после тянется к валяющемуся в кресле телефону.              — Тут есть ресторан недалеко, они допоздна на доставку работают… Паназиатская кухня тебя устроит?              — Пан… Чё? — Лиза непонимающе хмурится. А после добавляет насмешливо: — На Автозаводской есть круглосуточный Бургер Кинг, если что.              — Господи, — Мишель кидает в сторону Лизы разблокированный телефон. — Мало тебе сломанной спины, осталось ещё гастрит заработать, да?              Лиза опирается на локти, тянет к себе чужой телефон и с улыбкой пожимает плечами.              — Закажи что-нибудь… — Мишель делает пару шагов в сторону коридора. — Что-нибудь, в общем. Только фастфуд я не ем.              — Тогда закажу каких-нибудь устриц, — Лиза смеётся. — Для тебя специально.              — Ты мне сколько ещё будешь это припоминать?              — До пенсии, — бурчит. — Тебе всё равно недолго осталось.              Мишель быстрым шагом возвращается обратно и с воинственным видом бьёт Лизу скрученным полотенцем по плечу — а после легко отталкивает от себя наглые руки, пресекая таким образом очередную попытку её отвлечь, и отступает на пару шагов назад.              Улыбается глупо:       — Отстань, а? Мне завтра вставать рано.              А Лиза вдруг в секунду вспоминает, что после этого странного — и вместе с тем безмятежного — вечера обязательно наступит завтра; и растерянно трясёт головой.              — Я не успею уехать, — бормочет осторожно, — если доставку ждать. Ты меня довезёшь, или?..              Мишель тяжело выдыхает и пожимает плечами.              — Давай… завтра. Ладно?       

***

на следующий день.

      — Могу забрать тебя после пар, если хочешь, — Мишель зевает. — Сколько у тебя?              — Две по живописи и третьей зачёт по эстетике, — бурчит. — К которому я из-за тебя даже не готовилась.              Лиза устало упирается затылком в спинку переднего сиденья и прикрывает глаза — вчера с Мишель они до поздней ночи ждали доставку, разговаривали обо всём и ни о чём подряд и бесконечно целовались даже, на удивление, без намёка на большее; до тех пор пока Мишель ближе к рассвету всё-таки не уснула на плече Лизы под звуки того самого документального фильма про косаток.              — Эстетике? — Мишель сонно трёт глаза. — Это как вообще?              — Эстетика и теория искусства, — бормочет Лиза с улыбкой. — Эта неделя зачётная, а потом экзамены… К которым я тоже, кстати, не готова.              — И тоже из-за меня?              — Да, — Лиза скрещивает руки на груди и бросает взгляд в сторону тонированного окна — парковка постепенно заполняется машинами. — Ты вообще во всех смертных грехах… А в одном конкретном особенно.              Мишель смеётся и тянется к пачке сигарет, а после, затянувшись, заинтересованно склоняет голову.              — А как у вас вообще экзамены проходят? Типа, просто теория и всё?              — Если бы, — Лиза тяжело выдыхает. — Ну, есть, конечно, и теория, но в основном это развеска и просмотр…              — Чего?              — Ну, в течение семестра рисуешь, потом развешиваешь в специальном зале в нужный день, а потом злые дяденьки и тётеньки на всё это смотрят и ставят тебе оценку, — усмехается. — Некоторые ещё унижают в процессе, если сильно много косяков… Но это так, по-доброму.              — Звучит… — Мишель хмурится, — …сложно. Мы на экономическом просто учили кучу билетов и задачки решали.              Лиза смеётся и пожимает плечами — потому что сессия в её художественном институте ещё с самого первого курса ассоциировалась с «Божественной комедией» Данте.              — Мне до следующей недели нужно столько всего нарисовать, — бурчит жалобно спустя пару секунд. — Я, короче, больше не сплю. А ещё…              Лиза бросает в сторону Мишель растерянный взгляд, просто потому что никак не может набраться смелости на то, чтобы сказать, что в ближайшие пару недель они едва ли смогут увидеться — но её так и не озвученные переживания нагло перебивает чужая усмешка.              — Даже со мной?              Лиза закатывает глаза, но всё равно тянет Мишель на себя за ворот блузки — а после останавливается в секунде от поцелуя и насмешливо щёлкает Мишель по носу.              — У меня и так куча пропусков… Из-за тебя, — улыбается. И добавляет аккуратно: — Так что, да, даже с тобой. В ближайшие две недели точно.              Мишель что-то недовольно бурчит, тушит сигарету в пепельнице и отворачивается — а Лиза мягко поворачивает её на себя за подбородок и думает, что именно сейчас как никогда сильно хочет отчислиться. Потому что неожиданно нагрянувшая сессия наравне со всем происходящим ощущается как что-то бессмысленное и бестолковое; и потому что Лизе невозможно сильно хочется остаться рядом с Мишель — и рисовать, желательно, тоже только Мишель.              — Я постараюсь побыстрее с этим разобраться, — бормочет сбивчиво, — честно.              И Лиза едва ли понимает, зачем она вообще перед Мишель оправдывается — они ведь даже не вместе! Мишель в ответ оставляет пару поцелуев по линии челюсти и ласково треплет тёмные волосы.              — Всё хорошо, — улыбается. — Это ведь важно, так что…              — Ты важнее.              Мишель вздрагивает и растерянно утыкается носом в чужую шею — Лиза ласково гладит Мишель по спине и наивно жмётся ближе, полностью игнорируя тот факт, что уже несколько минут как опаздывает на пары.              — Бесишь.              Чужое едва-едва слышное бурчание вызывает на лице Лизы невозможно глупую улыбку.              — А у меня ты своими художественными штуками позаниматься не можешь? — бормочет Мишель глухо, когда Лиза не отвечает. — Есть же комната свободная…              Лиза чуть ведёт плечом, заставляя Мишель отстраниться, и медленно качает головой.              — Мы ебанемся все мои вещи к тебе перевозить, — усмехается. — И ты будешь меня отвлекать.              А о том, что Мишель всё равно будет её отвлекать даже на большом расстоянии — просто потому что давным-давно поселилась в безалаберной голове, — Лиза тактично решает умолчать.              Мишель вместо ответа медленно подаётся вперёд: снова целует, плавными движениями выбивая из головы Лизы все лишние мысли, снова царапает заднюю сторону шеи — и случайно стирает часть тонального крема, которым Лиза всё утро замазывала следы, лишь бы только не выслушивать очередные нотации от друзей, — и снова улыбается прямо в губы, пресекая неосторожную попытку углубить поцелуй.              — Вали, — двумя ладонями Мишель насмешливо толкает Лизу в плечи, — опоздаешь.              — Уже опоздала.              Лиза заинтересованно пробегается взглядом по чужому лицу, а спустя пару секунд останавливается на губах и снова подаётся вперёд — Мишель в ответ помещает ладонь Лизе на подбородок и силой её от себя отворачивает.              — Ты сейчас вообще никуда не пойдёшь, — бурчит. — Поняла?              — Да я не то чтобы против…              — Лиза!              Андрющенко смеётся и в примирительном жесте поднимает руки ладонями вверх — а после улыбается в ответ на строго сведённые брови и кивает медленно. И Лизе, на самом деле, хочется просто плюнуть на всё, в который раз прогулять пары и наивно потеряться в чужих руках — желательно прямо здесь, на парковке университета, — но, увы, огромное количество неотработанных пропусков — ровно как и почти закончившееся терпение преподавателей, — в этот раз не оставляют ей даже права на выбор.              — Я напишу, — усмехается Мишель, когда Лиза наконец щёлкает дверной ручкой. — Или позвоню…              Лиза закатывает глаза, выходит из машины и с силой хлопает дверью, лишь бы только хоть немного Мишель позлить — а после, не выдержав, обходит машину со стороны водительского сиденья и осторожно стучит кулаком по тонированному стеклу.              — Что ещё? — окно с характерным звуком опускается до середины.              — Видео не забудь снять.              Мишель смеётся и открывает окно до конца; Лиза чуть наклоняется и неосознанно упирается взглядом в едва виднеющиеся из-под блузки ключицы.              — То, на которое ты реакцию поставила? — Мишель подаётся вперёд и тянет Лизу на себя за ворот толстовки. — Недели две назад…              — Я не…              Лиза смущённо жмурится и мотает головой, отказываясь признавать свое поражение — пару недель назад она и правда случайно два раза нажала на сообщение в диалоге с Мишель в попытке это дурацкое видео запустить; а после тут же убрала реакцию и ещё полночи размышляла о том, заметила ли Мишель эту маленькую диверсию.              — Я тоже о тебе думала, — вдруг бормочет Мишель прямо в губы. А после опускает ладонь Лизе на заднюю сторону шеи и, чуть подавшись вперёд, добавляет наглым шёпотом на ухо: — Постоянно.              Лиза сглатывает и сквозь плотно сжатые зубы втягивает воздух — Мишель в ответ с усмешкой давит ей на плечи и, пробормотав тихое: «Удачи», закрывает окно; а после резко жмёт на педаль газа и выезжает с парковки.              И всё, на что Лизе хватает сил — это пробурчать в сторону уезжающей машины какие-то нецензурные обвинения и накинуть на голову капюшон чужой толстовки в попытке скрыть свои глупо покрасневшие щёки.       

***

      Впервые за долгое время Лиза внимательно слушает преподавателя по академической живописи, потому что, во-первых — это помогает ей отвлечься от навязчивых мыслей о Мишель, а во-вторых — именно по этой дисциплине Лизе нужно будет через полторы недели предоставить две готовые композиции. Даты развески и просмотра Лиза на всякий случай записывает в заметки телефона — и удивлённо дёргает бровями от несвязного — и явно нетрезвого — текста с признанием Мишель в любви; а после снова переводит взгляд на преподавателя, которого, кажется, видит первый раз за последний месяц — и расплывается в довольной улыбке.              По академической живописи у Лизы, как назло, больше всего пропусков — ведь Мишель, сама того не зная, отобрала у неё не только её бесконечное вдохновение, но и желание прикасаться к кистям и краскам в принципе; и если на теоретические пары Лиза продолжала ходить исключительно ради отметки в журнале, то с практическими занятиями такой способ, увы, не сработал.              Студенты разбредаются по просторной аудитории, играющей в университете роль одной из многочисленных мастерских: слышится шум чайника, негромкий смех и скрип стареньких мольбертов. Лиза растерянно касается ладонью затылка и благодарно кивает Алисе, когда та протягивает ей набитый художественными инструментами чёрный рюкзак — а после достаёт оттуда испачканный красками фартук.              — Пожа-а-а-луйста, — тянет заискивающе; Алиса недовольно скрещивает руки на груди.              — Тебе перезвонить сложно?              Лиза виновато поджимает губы и опускает взгляд — ведь вчера — и снова по вине Мишель! — она забыла написать Вилке и узнать, как у неё дела с Дашей, не ответила на многочисленные сообщения в беседе и самым наглым образом проигнорировала несколько пропущенных звонков от Алисы.              — Или занята дохуя?              Алиса раздражённо хватает длинные завязки и будто специально затягивает плотный узел на чужой спине — Лиза резко втягивает носом воздух, но не спорит.              — Ну ма-а-ам…              Туго завязанный на несколько узлов фартук заставляет недовольно нахмуриться; Лиза бросает замученный взгляд в сторону одного из мольбертов, затем подходит ближе и касается кончиками пальцев свёрнутого в рулон холста.              — Натянуть хотя бы поможешь? — бурчит еле слышно.              Алиса недовольно закатывает глаза:       — Мишель свою попроси.              Лиза, не сдержавшись, смеётся — настолько громко и заразительно, что Алиса сдаётся и подхватывает тоже; а ещё спустя пару секунд преподаватель резко хлопает в ладони и просит тишины. Лиза послушно замолкает и, тяжело выдохнув, тянется к мебельному степлеру — а следующие минут двадцать они с Алисой воюют с упрямым холстом, вбивают скобы от центра к краям и одновременно приходят к мысли, что быть художником — это уже невезение, а быть бедным художником, у которого нет денег на готовые холсты с подрамником — это самое настоящее проклятие.              — Всё, — Лиза упирается ладонями в колени, — на сегодня хватит.              С мольберта на неё смотрит девственно-чистый холст — тот, на котором Лиза должна была начать рисовать очередной натюрморт ещё около месяца назад.              — Замечательно, — слышится низкий бас преподавателя. — Заявление об отчислении можешь прямо на нём написать.              Лиза что-то неразборчиво бурчит под громкий смех одногруппников и оборачивается: Андрей Павлович — преподаватель по академической живописи — скрещивает руки на груди и смотрит на Лизу так, будто бы она предала одновременно и честь, и совесть, и родину.              — Да я всё успею, — бормочет Лиза виновато. — Честно…              — Пропуски твои принципиально закрывать не буду, — учитель кончиками пальцев касается полотна, проверяя натяжение холста, и кивает медленно. — Повезло тебе, что на кафедре тебя любят… И что руки из нужного места растут.              — Ага, — Лиза расплывается в довольной улыбке. — Я ещё крестиком вышивать умею… И стихи читать! Хотите, Пушкина вам прочитаю? Только пропуски закройте, пожалуйста…              Преподаватель — который, по забавному стечению обстоятельств, невозможно сильно похож на Александра Сергеевича в его лучшие годы, — изо всех сил старается держать серьёзное лицо; но спустя пару секунд всё равно едва-едва кривит губы в улыбке.              — У меня уважительная причина была, — Лиза тяжело опускается на стул, стоящий перед мольбертом. — Обстоятельства…              — Какие?              — Ебанутые, — еле слышный шёпот откуда-то справа.              — Алиса! — учитель, видимо, не выдержав, смеётся. — Пиши молча.              Лиза усмехается тоже и бегло оглядывает мастерскую в поисках жертв для будущего натюрморта — а спустя пару секунд вдруг замирает испуганно, когда чувствует на плече чужую крепко сжатую ладонь.              — Ещё хоть один пропуск, — цедит Андрей Павлович, — и я тебя даже на порог мастерской не пущу. Поняла?              А затем показывает ладонью на холст и добавляет:       — И не смей халтурить!              — Поняла, — Лиза быстро-быстро кивает и, несмотря на строгий тон преподавателя, улыбается нагло: — Это, что, значит, что я прощена? А можно мне вас обнять?              — Про субординацию слышала что-нибудь?              Лиза довольно смеётся и вдруг подрывается с места: подходит ближе к старому платяному шкафу, на котором, помимо нескольких гипсовых скульптур, лежит ещё и давным-давно отвалившийся от фасада здания фонарь, задумчиво чешет затылок и с громким скрипучим звуком пододвигает ближе один из стульев. Затем со второй попытки снимает со шкафа часть будущего натюрморта, морщится от поднятых вверх клубов пыли и, с грохотом спрыгнув со стула, переводит довольный взгляд на преподавателя; а после ставит фонарь рядом с маленькой гипсовой статуей, раскладывает вокруг несколько искусственных яблок и улыбается самодовольно.              — Оригинально, — кивает преподаватель.              — Гениям, Андрей Палыч, — Лиза сначала стучит двумя пальцами по виску, а после как-то уж совсем ласково гладит ладонью уставший от жизни фонарь, — субординация не нужна.       

***

      Спустя две пролетевшие будто за секунду пары Лиза самой первой несётся в столовую; нагло расталкивает зазевавшихся первокурсников, в одном из коридоров сталкивается с Вилкой и Артёмом и, даже не вслушиваясь в их однотипные жалобы по поводу компьютерного проектирования, снова ускоряет шаг. Очередь удаётся занять почти в самом начале: Лиза, в попытке хоть как-то извиниться перед друзьями, платит за обед, сама притаскивает за занятый Артёмом стол многочисленные подносы и устало опускается на качающийся из стороны в сторону стул.              — Я помилована? — смеётся.              — Не подлизывайся, — фыркает непонятно откуда взявшаяся Алиса.              И садится на свободный стул; Лиза пододвигает ближе поднос с едой, тянет на себя гранёный стакан с чем-то, едва ли напоминающим чай, и бросает заинтересованный взгляд вправо. Потому что Алиса, будучи человеком гораздо более ответственным, чем Лиза, уже почти закончила все необходимые для просмотра работы — а после окончания пары задержалась в мастерской по просьбе Андрея Павловича, которому, как обычно, что-то не понравилось в уже почти дописанном карандашном натюрморте.              — Чё он сказал тебе? Нормально всё?              — С перспективой накосячила немного, — Алиса пожимает плечами и пододвигает к себе тарелку с супом, — но там не страшно, поправлю.              — Главное, что не сказал, что яблоки не дышат, — с набитым ртом бурчит Лиза. — Как мне на первом курсе. Я думала, я ему эти яблоки…              Окончание фразы тонет в дружном смехе собравшихся студентов, а Лиза, наконец прожевав, тяжело выдыхает: она за две пары успела только составить композицию — и в процессе несколько раз уронить и без того настрадавшийся фонарь — углём нанести геометрические контуры и начать работать с очертаниями; а параллельно ещё и всеми силами старалась запомнить хотя бы несколько билетов, которые будут на зачёте вместо третьей пары, раза три порывалась написать Мишель — но так почему-то и не осмелилась, — и испачканными руками тянулась к телефону каждый раз, когда слышала звук нового уведомления.              За обедом и глупыми шутками обо всём на свете проходит большая часть сорокаминутного перерыва: Артём, в очередной раз слишком громко рассмеявшись, умудряется пролить чай прямо на светлые штаны сидящей рядом Вилки — и в ответ получает отборный поток разнообразного мата; Алиса с очаровательно-влюблённой улыбкой рассказывает о том, как вчера вечером Диана ушла на встречу с подругами «на полтора часика» — а в итоге вернулась под утро, в хлам пьяная и с замерзшим котёнком под курткой, найденным на остановке; а Вилка на чём свет стоит проклинает предстоящую сессию, очевидно криворукого Артёма и девчонку со второго курса архитектурного, с которой Даша вчера и правда ходила на свидание.              — Лизк, — слышится вдруг насмешливое в тот момент, когда Алиса наконец заканчивает свою историю про их нового пушистого члена семьи, — а чья…              Лиза недовольно сводит брови и тут же перебивает сидящую напротив Виолетту:       — Не называй меня так. Что?              Вилка показательно закатывает глаза и цокает, а после переглядывается с подозрительно широко улыбающимся Артёмом — и, опершись локтями о стол, кладёт подбородок на ладони.              Бормочет вкрадчиво:       — Чья толстовка-то?              — Ой, бля…              Вместо внятного ответа Лиза отодвигает в сторону поднос с посудой, накидывает на голову капюшон и жалобно утыкается лбом в столешницу. От толстовки едва слышно тянет уже привычными сладковатыми духами — Лиза втягивает носом воздух, прячет лицо под огромным капюшоном и невозможно глупо улыбается.              — Моя, — бормочет всё-таки спустя несколько секунд тишины.              — Ага, конечно, — Вилка протягивает руку и легонько толкает Лизу в плечо. — Ты себе что-то покупаешь раз в год… И то на Садоводе.              Лиза поднимает голову и цокает недовольно — а после еле слышно бурчит, что она не виновата в том, что именно на четырнадцатом километре МКАДа ей всегда удаётся сторговаться на как минимум пятидесятипроцентную скидку.              — И она тебе большая, если уж на то пошло, — встревает Артём.              — Оверсайз, — Лиза закатывает глаза. — Вы чё пристали ко мне, а?              — Мишель твоя тебе оверсайз, — фыркает Алиса, не обращая внимания на чужое ворчание. А после поворачивает к Лизе экран телефона с изображением точно такой же толстовки и пожимает плечами: — А на тебе щас надето почти семьдесят кусков, если что.              — Подожди, сколько?

***

      Злополучную толстовку Лиза от греха подальше оставляет в комнате общежития, затем закидывает в рюкзак тетрадь с нагло списанными у одногруппницы лекциями, переодевается в парадную — и единственную! — чёрную рубашку и прячет по карманам джинсов шпаргалки, заранее сделанные Алисой в двойном экземпляре.              Холл в левом крыле университета встречает Лизу мнущимися у двери аудитории студентами — Андрющенко подходит ближе к подоконнику, останавливается рядом с Алисой и нагло заглядывает в чужую тетрадь, испещрённую непонятным почерком.              — Думаешь, поможет? — фыркает насмешливо.              — Мне — да, — Алиса кивает. — А тебя уже даже сам господь бог не спасёт…              Лиза сглатывает, потому что прекрасно знает, что Алиса права: преподавательница по эстетике и теории искусства — а одновременно и по академическому рисунку — Полякова Татьяна Алексеевна — не видела одну из своих самых выдающихся студенток уже больше трёх недель точно; даже несмотря на то, что в начале декабря Лиза — что каким-то чудом умудрилась дойти до аудитории с жуткой головной болью после очередной пьянки — торжественно клялась, что больше пропускать пары она уж точно не будет.              — Самое тупое, что я ей легко все эти её билеты расскажу, — Лиза скрещивает руки на груди и прижимается затылком к стене, — но она меня всё равно завалит, потому что…              — Потому что ты уже должна была предоставить мне теоретическую часть дипломной работы и приступить к практической, — слышится строгий женский голос, — не так ли?              Лиза сглатывает и медленно поворачивает голову вправо: неловко жмурится под насмешливым и будто надменным взглядом — ведь Татьяна Алексеевна, помимо огромного педагогического опыта, обладает ещё и до ужаса отвратительным характером, — выдыхает и с силой сжимает ладонью лямку потрёпанного рюкзака.              — Я уже почти доделала, — бормочет.              И усмехается криво, потому что на ноутбуке Виолетты, который Лиза выпросила для написания диплома, пока что готов только титульный лист — а вместо введения к дипломной работе огромным шрифтом напечатано лаконичное: «Помогите».              Татьяна Алексеевна не отвечает — только одним элегантным движением поправляет сползшие на нос круглые очки, одёргивает странный пиджак в крупную чёрно-белую клетку и, круто развернувшись, уходит в сторону кабинета.              — Я когда на первом курсе её увидела, — Лиза понижает тон голоса и морщится от громкого стука чужих каблуков, — сразу подумала, что она у себя в подсобке плюхи варит… Чисто в перерывах между парами, знаешь?              Алиса хлопает себя ладонью по лбу и смеётся — а спустя пару секунд кивает понимающе.              — И если раньше я просто предполагала, — Лиза насмешливо поднимает вверх указательный палец, — то сейчас я в этом на все сто процентов уверена.              Звук поворачивающегося в замочной скважине ключа заставляет студентов испуганно замолчать — ведь к середине четвёртого курса от группы в тридцать пять человек осталось всего лишь шестнадцать замученных жизнью художников.              Татьяна Алексеевна одним резким движением распахивает дверь аудитории и насмешливо хлопает в ладони, кажется, получая истинное удовольствие от всего происходящего.              — Кто первый?              Лиза пожимает плечами и с тяжёлым выдохом шагает вперёд.              — Я, — улыбается. — Кто, если не я, Татьян Алексеевна?              — Кто угодно, — женщина проходит вглубь аудитории и, дождавшись, когда Лиза наконец подойдёт ближе, бросает насмешливое: — И ты, кстати, не допущена… В курсе?              Лиза от неожиданности опускается на стоящий около стены стул и касается пальцами переносицы, рану на которой Мишель сегодня утром заботливо заклеила новым пластырем.              — В смысле?              Но спустя пару секунд тишины подмечает слегка дёрнувшиеся в улыбке уголки губ — и выдыхает облегчённо.              — Чувство юмора у вас… — бормочет, — …потрясающее.              Татьяна Алексеевна молча подходит к длинному письменному столу и достаёт из верхнего ящика увесистую папку с документацией — а после ладонью подзывает Лизу к себе и медленно кладёт перед ней заполненный от руки бланк с заголовком «Жалоба».              — Ещё в пятницу планировала отнести её в деканат, — Татьяна Алексеевна пальцами стучит по поверхности стола. — За систематические прогулы.              — Ну, не отнесли же, — Лиза, не выдержав чужой строгий взгляд, опускает голову. — Это судьба…              — Я в судьбу не верю, моя дорогая, — Татьяна Алексеевна, вопреки своим словам, раскладывает на столе билеты к зачёту, — и тебе не советую.              Лиза усмехается криво, но не отвечает — стыд за многочисленные прогулы вкупе с хоть и показательной, но всё-таки угрозой отчисления мешает нормально формулировать предложения.              — А теперь будь добра… — преподавательница показывает ладонью в сторону выхода из аудитории.              Андрющенко расстроенно кивает и уже поднимается со стула — у неё почему-то вдруг не остается никаких сил спорить, — но Татьяна Алексеевна в последний момент качает головой.              — …назвать мне хоть одну причину, по которой я должна сейчас допустить тебя до зачёта.              Лиза тут же расплывается в довольной улыбке:       — Вы только что использовали право вето?              — На своё собственное решение? — Татьяна Алексеевна усмехается. — Это не так работает.              Лиза пожимает плечами — в тонкости юридических процессов она никогда не вникала, — кладёт ладони себе на колени и наконец поднимает взгляд.              — У меня есть целых три причины, — улыбается. — Первая — это природное обаяние…              — Допустим. Только это не причина, а характеристика, — Татьяна Алексеевна усмехается и скрещивает руки на груди. — Что ещё?              — Вторая — я готова работать на благо общества… — Лиза сдувает упавшую на глаза чёлку, — …и кафедры. Скоро ведь Новый Год, по-любому нужно будет что-то убрать, украсить… А у меня очень богатая фантазия, сами знаете.              — Ты как будто резюме составляешь, — смеётся Татьяна Алексеевна, — и в твоём случае там будет только графа «достоинства».              Лиза, не выдержав, смеётся тоже, а после добавляет уже гораздо более серьёзным тоном:       — И в третьих, этого больше не повторится. Я же три года даже почти ни разу не слетала с повышенной стипендии… Оступилась один раз, ну, с кем не бывает?              — Я была уверена, что с тобой не бывает, — разочарованно отвечает преподавательница, — поэтому и вызвалась быть твоим дипломным руководителем.              Лиза сглатывает растерянно и, собрав внутри себя остатки смелости, сжимает ладонь в кулак.              — Извините, — бормочет тихое. А после признаётся искренне: — Вдохновения не было.              Татьяна Алексеевна смеётся негромко:       — А ты, думаешь, у меня есть вдохновение?              Лиза пожимает плечами и отводит взгляд в сторону.              — Большая часть из вас будет работать в абсолютно другой сфере, — преподавательница улыбается и чуть склоняет голову, — и почти все мои ученики к тридцати годам забудут элементарные законы перспективы. Не слишком-то вдохновляет, не правда ли?              — Я не забуду, — Лиза смеётся. — Мамой клянусь…              Татьяна Алексеевна усмехается снова и качает головой.              — Я это тебе к тому, — в чужом голосе вдруг слышатся на удивление заботливые нотки, — что на одном вдохновении далеко не уедешь. И на таланте, кто бы что ни говорил…              Лиза заинтересовано поднимает голову — ведь за всё время обучения они с Татьяной Алексеевной ни разу не разговаривали о чём-то не связанном с учёбой.              — Иногда творчество — это просто работа, — продолжает преподавательница. — Рутина. Как в офисе, например…              Андрющенко морщится, но кивает: однотипная работа пять дней в неделю и жизнь от выходных до выходных никогда не входила в её дальнейшие планы.              — Вдохновение, безусловно, играет важную роль, но… — Татьяна Алексеевна улыбается. — Как бы там ни было, не позволяй ему задавать вектор твоего развития. Хорошо?              Лиза расплывается в улыбке — и, неожиданно даже для самой себя чувствует, как странная преподавательница академического рисунка вдруг начинает вызывать у неё уважение.              — На первом курсе это стало самым большим разочарованием, — бормочет, — что любить рисовать и учиться — это разные вещи. Даже отчислиться хотела поначалу, но потом как-то… Не знаю. Научилась балансировать, наверное? До прошлого месяца…              Татьяна Алексеевна с тяжёлым выдохом снимает странные круглые очки и откладывает их в сторону.              — Что у тебя случилось?              — Ничего, — Лиза мотает головой. — Всё уже нормально, вроде… Ну, я надеюсь.              — Ага, — преподавательница смеётся. — А с лицом что?              Лиза с улыбкой пожимает плечами:       — Удары судьбы.              И осторожно касается кончиками пальцев синяка на скуле, который за ночь только увеличился в размерах.              — Прямо по лицу? — насмешливо уточняет Татьяна Алексеевна.              — Да, — Лиза смеётся негромко. — С размаху, если честно.              Преподавательница вновь задумчиво стучит пальцами, усеянными явно недешёвыми кольцами, по столу — а после кивает сама себе и надевает очки.              — Ладно, — и взгляд её, с непривычно мягкого, снова меняется на строгий. — Тяни билет.

***

      Спустя полчаса мучений Лиза наконец выходит из аудитории — прикрывает за собой дверь, показательно кланяется у входа и подходит к подоконнику ближе.              — Долго как-то, — Алиса захлопывает тетрадь. — Сдала?              — Ага, — Лиза отодвигает рюкзак в сторону и усаживается на подоконник. — У-до-вле-тво-ри-тель-но. Я даже не помню, когда в последний раз…              — Когда в последний раз в твоей жизни было что-то удовлетворительно? — с усмешкой перебивает Алиса.              — Нет, ну вот вчера…              — Ой, всё, заткнись!              Алиса морщится от отвращения и мотает головой — Лиза громко хохочет, заставляя стоящих поодаль студентов бросить на неё заинтересованный взгляд, с силой пихает Алису в плечо и показывает ладонью в сторону аудитории.              — Вали, — смеётся. — Нам ещё в мастерской сегодня…              — Тебе, — поправляет Алиса. — У меня дела. Жена, ребёнок… Сама понимаешь.              Лиза не успевает даже попробовать возразить: Алиса хлопает её по плечу, берёт в руки исписанную тетрадь и исчезает за дверью аудитории. Андрющенко бурчит себе под нос что-то невероятно обиженное, но при этом, на самом деле, прекрасно Алису понимает — ведь если бы сейчас Мишель вдруг написала и попросила встретиться, Лиза бы сорвалась с места ровно в ту же секунду.              Но Мишель не пишет. Лиза тянется к телефону, лежащему в кармане штанов, и в который раз за утро открывает закреплённый в самом верху диалог — а после наконец набирает невозможно глупое сообщение, лишь бы только завести разговор.              Indigo77:       Разблокировала меня всё-таки?              И улыбается глупо, потому что ответ прилетает моментально.              Michelle:       ага       надеюсь больше не будешь звонить посреди ночи и в любви признаваться?              Indigo77:       Не уверена, что смогу удержаться.              Мишель отправляет в ответ пару закатывающих глаза смайликов, а Лиза, рассмеявшись, смущённо трёт ладонью заднюю сторону шеи. Она понятия не имеет, о чём вообще с Мишель разговаривать — ведь все их переписки всегда ограничивались бесконтрольным флиртом и откровенными фотографиями, отправленными в самое неподходящее время.              Indigo77:       Так…              Michelle:       ?              Indigo77:       Как ты?              Последнее сообщение Лиза отправляет практически наощупь — а после по-детски блокирует телефон и откладывает его в сторону. Кончики ушей глупо вспыхивают от невесть откуда взявшегося смущения: они с Мишель переписывались, конечно, о многом, но при этом никогда не опускались до банального «Как дела?» — этот вопрос всегда казался чересчур неуместным на фоне бесконечно-откровенных разговоров.              Michelle:       ну       нормально       хочу тебе рассказать кое-что       но щас не очень удобно       я напишу вечером              Лиза удивлённо дёргает бровями и кивает сама себе, совсем позабыв о том, что Мишель её сейчас не видит — а после снова пробегается взглядом по строчкам. Переписка с Мишель — впервые за долгое время без правил и бесконтрольного флирта — ощущается слишком странно; Лиза сглатывает и судорожно думает, что же всё-таки Мишель ответить, но не успевает — стоящий на беззвучном режиме телефон снова вздрагивает новым сообщением.              Michelle:       ладно?)              Лиза улыбается и жмурится неловко, чувствуя себя, максимум, лет на пятнадцать — и дрожащими от глупого смущения пальцами набирает короткое: «Ладно». Перестать улыбаться почему-то не получается — Лиза вновь смущённо трёт ладонью шею, окончательно смазывая остатки тонального крема, и, скрестив руки на груди, упирается взглядом в дверь аудитории.              В голове вьются нелепо-наивные мысли о том, что в этот раз всё уж точно будет по-другому — обязательно будет! — и что безусловная вера в Мишель, на самом деле, на все сто процентов того стоит — нужно просто дать ей немного времени, совсем чуть-чуть подождать, потерпеть, и тогда…              — Чуть не завалила меня на последнем вопросе, — бурчит вдруг непонятно откуда взявшаяся Алиса, — сука старая!              Лиза растерянно трясёт головой, выныривая из своих мыслей, а после смеётся — громко и заразительно.              — Не такая уж и старая, — бормочет. — Да и нормальная она вроде…              Алиса удивлённо поворачивается:       — Тебя подменили? Ты ж её все четыре года…              — Вкусы меняются, — фыркает Лиза. А после с улыбкой дёргает бровями: — И ты же знаешь, что я люблю поста…              — Бля, ты можешь заткнуться, пожалуйста?

***

      С горем пополам Лиза уговаривает Алису немного посидеть с ней в мастерской — вдвоём они возвращаются обратно в общежитие, удивлённо переглядываются, когда обнаруживают в комнате о чём-то разговаривающих Вилку и Дашу, и, синхронно пожав плечами, без лишних вопросов закрывают за собой дверь.              — Сошлись, что ли… — недоумённо бурчит Алиса.              Лиза растерянно чешет затылок и поудобнее перехватывает спортивную сумку, забитую кистями и красками — Алиса в ответ что-то недовольно бурчит и силой забирает сумку себе.              — Хорошо, если так, — Лиза улыбается в ответ на проявленную заботу и прячет руки по карманам вновь надетой толстовки, — а то Вилка сама на себя не похожа.              Алиса перекидывает ремень сумки через плечо и толкает от себя старую покосившуюся дверь общежития.              — Конечно, — фыркает. — Сначала хуйню делаем, потом страдаем.              Лиза, усмехнувшись, обходит длинное пятиэтажное здание и, словно снова подросток, прячется за углом — а после сразу же тянется к портсигару.              — Без хуйни — скучно, — затягивается.              — Ага, — Алиса прикуривает тоже и, зажав сигарету зубами, разводит руки в стороны. — А так, блять, очень весело!              Лиза смеётся снова и свободной ладонью толкает Алису в плечо.              — Дохуя гундишь в последнее время, — улыбается. — Опять бытовуха убила?              Алиса закатывает глаза, но не отвечает — Лиза устало прижимается плечом к кирпичной стене, но уже спустя секунду, опомнившись, делает шаг вперёд и отряхивает ладонью толстовку.              — Блять, я за неё потом не отработаю, — смеётся. — Откуда такие бабки вообще…              — С родаками повезло, видимо, — Алиса пожимает плечами. — Не то что нам.              — Ага, — Лиза кивает. — Тебе так особенно.              Алиса криво усмехается и затягивается снова, ведь она, в отличие от друзей, до пятнадцати лет воспитывалась в детском доме — ровно до тех пор, пока её к себе не забрала бабушка, что на старости лет вдруг вспомнила о существовании внучки.              Лиза сглатывает и протягивает руку: аккуратно касается чужого плеча в качестве немой поддержки, выдыхает и улыбается несмело — Алиса удивлённо склоняет голову.              — Точно подменили… — бурчит.              Андрющенко тут же одёргивает руку и что-то бурчит недовольно — говорить о том, что Мишель, сама того не зная, учит её проявлять эмоции ещё и через касания, почему-то совсем не хочется.              — Так чё, — спустя пару минут тишины Алиса бросает докуренную сигарету на землю и тушит её носком ботинка, — ты мне расскажешь, чё вчера случилось, или мне тебя пытать придётся?       

***

      Работа над экзаменационной композицией продвигается медленно, но верно: Лиза привычно пачкает руки в масляных красках, что-то бурчит про то, что снова придётся тратить деньги на кисти — ведь ужасная привычка не мыть их после окончания работы сделала своё дело, — и параллельно в подробностях рассказывает Алисе о вчерашнем разговоре — за исключением, конечно, раскуренной на двоих самокрутки и последовавшими за этой глупостью смущающими событиями.              Алиса даже почти не перебивает — она нагло сидит прямо на учительском столе, вертит в руках утащенную у Дианы одноразку и периодически осторожно затягивается; а после обязательно бурчит что-то про то, что в мире ещё не придумали ничего лучше крепкого красного «Мальборо».              — Ну, в общем, — Лиза делает пару шагов от мольберта и придирчиво осматривает промежуточный результат своей работы, — ты была права всё-таки. Она боится, и ей нужно время…              Алиса тяжело вздыхает, но не спорит.              — И я сказала, что подожду, — Лиза пожимает плечами и снова усаживается на стул, — если нужно.              — И сколько ждать собираешься? До старости?              Лиза сглатывает и трясёт головой — ей после вчерашнего разговора по-юношески наивно кажется, что в этот раз они с Мишель уж точно не наступят на те же самые грабли.              — Надеюсь, разберёмся пораньше.              Алиса цокает недовольно, но ничего не говорит — Лиза вновь макает кончик кисти в смешанные на палитре краски и, бросив взгляд на стоящий у окна натюрморт, продолжает работу с фоном.              А ещё спустя пару секунд замирает с поднятой вверх кисточкой и удивлённо поворачивает голову, потому что Алиса вдруг признаётся нехотя:       — Понять её можно, на самом деле. Если захотеть.              — Но ты не хочешь?              — Не то чтобы не хочу, — Алиса пожимает плечами. — Просто мне кажется, что ничего хорошего из этого не выйдет.              Лиза тяжело выдыхает и не отвечает — Алиса, конечно, как и всегда, права в своих нравоучениях, но сегодня об этом не хочется думать даже сильнее обычного.              — Ну, если так подумать… — вдруг задумчиво бормочет Лиза спустя пару минут. — Не всегда ведь должно получаться что-то… «хорошее». Разве нет?              — В плане?              — Слушай, ну… — Лиза на выдохе откладывает в сторону кисть и поворачивается, — ты ведь тоже изначально не знала, получится у вас с Ди что-то или нет. И вы в любой момент можете разойтись…              — Спасибо.              Лиза смеётся и подходит ближе: опирается поясницей о письменный стол, скрещивает руки на груди и пожимает плечами.              — Это же всегда лотерея, понимаешь? — улыбается. — А если постоянно всего бояться, можно на улицу вообще не выходить… Вдруг кирпич на голову упадёт.              — Кирпич ни с того ни с сего, — Алиса цокает, — никому и никогда на голову не свалится. А Булгаков хуйни не скажет, так что…              Лиза усмехается и пожимает плечами: ведь она, несмотря на свою любовь к искусству изобразительному, — а ещё к поэтам «серебряного века», — слишком далека от русской классической литературы — не сложилось как-то.              — В любом случае… — Лиза отбирает из чужих рук одноразку, затягивается и морщится, — фу, блять, гадость какая. Короче, ты не можешь быть уверена, что всё сто процентов будет нормально. Вряд ли Дианкин бывший думал, что она от него к девушке уйдёт, так? И Дашка не могла знать заранее, что Вилка ей изменит… И Мишель… Бля, погоди, а почему все вокруг друг другу изменяют?              Алиса смеётся, запрокинув голову.              — Справедливости ради, — бормочет, успокоившись, — Ди никому не изменяла. Разве что эмоционально…              — Это ещё хуже, — Лиза пожимает плечами. — Суть в том, что нужно просто… пробовать? Не попробуешь — не узнаешь. Да, всё может закончиться хуёво, но… Может и нет?              Алиса недовольно сводит брови и хлопает ладонью по столу:       — Ты подменяешь понятия!              — Я по понятиям не живу, — парирует Лиза. — И не ори на меня!              Алиса на выдохе касается ладонью лба.              — Есть разница между тем, чтобы пробовать, — объясняет раздражённо, — и тем, чтобы тупо терпеть.              — Я не терплю, — упрямо спорит Лиза. — Просто я её…              И осекается на полуслове: непроизнесённое «люблю» оседает на языке чувством собственной неуместности и горечью возможных последствий.              — Хуйня, — Алиса трясёт головой. — Любовь — это вообще про другое. Ты её знать не знаешь, это во-первых! Вы только вчера поговорили нормально. Во-вторых — она тебе прямым текстом говорит, что любит Киру свою, а ты всё равно хаваешь… А в-третьих, как только вы начинаете, скажем так, «общаться» — тебя сразу нет, понимаешь?              — В смысле?              — В прямом! — Алиса, окончательно разозлившись, отбирает одноразку и затягивается снова. Бурчит сипло: — Ты на пары сколько не ходила из-за неё? И щас тоже: трубку не берёшь, не отвечаешь путём никому… Как будто стоит ей только появиться, и всё, блять, больше никого вокруг не существует!              В чужом голосе сквозит плохо скрываемая ревность вперемешку с обидой — Лиза виновато опускает голову и упирается взглядом в пол.              — И это я ещё не говорю о том, что её бывшая чуть ли не силой пыталась тебя трахнуть!              Дверь аудитории открывается, как и всегда, в самый неподходящий момент: Лиза прикрывает рот ладонью, пытаясь не рассмеяться, а преподаватель замирает в проёме и удивлённо вскидывает брови.              — Слушайте, я даже спрашивать не буду…       

***

      Алиса оставляет Лизу наедине с преподавателем и недописанной картиной — только бурчит напоследок еле слышное: «Проебёшься — убью», ласково треплет чужие тёмные волосы и прикрывает за собой дверь мастерской.              Что-то похожее на стоящую возле окна постановку вырисовывается на холсте только ближе к шести вечера — Лиза устало откладывает в сторону кисть, щёлкает выключателем — на улице стемнело слишком быстро! — и снова оглядывает результат своей работы. На ближайшие сутки холст придётся оставить в мастерской — особенность письма масляными красками, когда просушка занимает даже больше времени, чем сама работа; но Лизе и без работы над композицией есть чем заняться. Чего только стоят домашние задания по колористике, которые нужно успеть закончить до завтрашнего зачёта — а ещё конспекты по истории искусств, без которых упрямый преподаватель ни за что не поставит нормальную оценку, несколько небольших зарисовок в угоду Татьяне Алексеевне, сдать которые нужно было ещё до начала зачётной недели, и — серьёзно? — реферат по физкультуре в распечатанном виде.              Лиза вытирает ладони об фартук — аккуратность никогда не была её сильной стороной, — бросает взгляд на оставленные преподавателем ключи, которые к вечеру нужно будет вернуть на вахту, и тяжело выдыхает — а после с помощью малярного скотча крепит к свободному мольберту лист для черчения и достаёт из рюкзака двухэтажный жестяной пенал, подаренный Алисой на прошлый Новый год.              За работой над простыми зарисовками проходит ещё несколько часов: за окном окончательно темнеет, здание университета пустеет практически полностью, а затянувшийся творческий процесс нарушает только охранник, что стабильно раз в полчаса уточняет, как скоро Лиза собирается освободить помещение мастерской. Отсутствие дневного освещения мешает нормально рисовать: Лиза трёт ладонью уставшие глаза, щурится и добавляет ещё парочку финальных штрихов — а после наконец поднимается со стула и ведёт плечами назад в попытке размяться.              — Мне закрывать уже всё надо, — слышится скрипучий голос охранника, — завтра закончишь…              — Да я уже, — Лиза смеётся и тянется к телефону. — Щас, десять минут, я собе…              Уведомление на экране телефона прерывает мысль на полуслове — Лиза удивлённо хмурится, машет рукой в сторону надоедливого охранника и открывает диалог с Мишель, сообщение в котором уже как два часа висит непрочитанным.              Michelle:       как дела?       художница)              Лиза расплывается в глупой улыбке и тут же набирает ответ.              Indigo77:       Извини.       Захудожничалась… Только закончила, но и то это только потому, что меня из мастерской выгоняют. В общаге продолжу.              Michelle:       сон для слабаков?              Indigo77:       На ближайшие две недели я вампир, да.       Ты как?              Мишель отправляет в ответ какой-то глупый стикер, а после записывает «кружок» прямо с водительского сиденья машины — и Лизе приходится пересмотреть его целых три раза, потому что в первые два она бесстыже пялится на вырез блузки и совсем не слушает то, что там вообще Мишель говорит.              Indigo77:       Блин, я опять всё прослушала. Отлично выглядишь.              Michelle:       мне приехать?)              Лиза удивлённо вскидывает брови и издаёт какой-то непонятный даже ей самой звук — что-то среднее между смехом и смущённым кашлем, — а после отодвигает мольберт к окну — туда, где сохнет натюрморт, — убирает в рюкзак коробку с масляными красками и собирает в кучу все испачканные кисти.              Indigo77:       Нет.       То есть да, но…       Бля(              Мишель в ответ пишет короткое «я шучу» и снова записывает несколько видеосообщений, в которых жалуется на вечерние московские пробки, усталость после работы и так не вовремя закончившиеся сигареты — а в конце концов, видимо, не выдержав, всё-таки бормочет жалобное: «Может, я тебя заберу? А если пожалуйста?».              Лиза расстроенно выдыхает и собирает в кучу всё своё самообладание — а после кладёт телефон экраном вверх на письменный стол и уходит в подсобку мыть кисти. Возвращается спустя минут пять — и мокрыми от воды руками набирает виноватое: «Простии, я правда никак сегодня». И Лизе самой себе хочется дать подзатыльник, ведь ещё неделю назад она даже мечтать не могла о том, чтобы Мишель очередным поздним вечером вот так вот просто уговаривала её приехать в гости и остаться — но сказанные Алисой слова частично заставляют Лизу задуматься о том, что у неё и правда проблемы с расстановкой приоритетов.              Michelle:       извини если давлю       дело не в сексе если что       ну если ты вдруг подумала       короче, если подумала то передумай              Indigo77:       Не подумала. Всё нормально.              Лиза улыбается в ответ на невозможно дурацкую привычку Мишель писать по несколько маленьких сообщений подряд и наконец надевает рюкзак — а после перекидывает через плечо ремень спортивной сумки и выходит в полутёмный коридор. Ключи от мастерской вручает замученному охраннику, что с невероятно важным видом светит фонариком вглубь коридора, бурчит тихое: «До свидания» — и наконец выходит из университета на свежий воздух.              Там сразу достаёт из портсигара кривую самокрутку — вокруг всё равно ни души, — щёлкает зажигалкой и, набравшись смелости, набирает в диалог с Мишель насмешливое: «Так и скажи, что скучаешь»; а ещё спустя несколько секунд подключает наушники и с улыбкой отвечает на входящий звонок.              — Нет, — бурчит Мишель вместо приветствия. — Не отвлекаю?              — Сначала позвонила, потом спросила, — Лиза затягивается и кивает сама себе. — Браво.              Мишель смеётся и ворчит тихое: «Отстань»; Лиза в ответ глупо улыбается и ускоряет шаг. По дороге до общежития жалуется на тяжёлые сумки с инструментами, которые вечно приходится таскать от комнаты до мастерской и обратно, рассказывает про то, что завтра просохший натюрморт обязательно придётся забрать, чтобы ночью продолжить над ним работу, а после делится планами на ночь: закончить несколько небольших зарисовок, сделать домашние задания по колористике и обязательно скачать готовый реферат по физкультуре.              — Я даже немного завидую, — смеётся Мишель. — У меня…              Но что именно «У неё» Мишель так и не договаривает — в трубке слышится отборный мат, звук ворчащего двигателя и звонкое: «Себе побибикай, урод!». Лиза в голос смеётся и делает ещё пару затяжек, пока Мишель кроет трёхэтажным матом какого-то неудачливого автолюбителя — а ещё спустя пару минут, когда ссора наконец утихает, бормочет аккуратное: «Опять понаехали?».              — Не, этот коренной, — смеётся Мишель. — Сразу видно.       Лиза усмехается, поправляет в ухе наушник и тянет на себя дверь общежития.              — Кстати, раз ты сегодня тоже не спишь, — вдруг бормочет Мишель задумчиво, — будешь тогда со мной разговаривать…              — А что, у тебя тоже сессия? — смеётся Лиза.              — Хуже, — вздыхает Мишель. — Бессоница.       

***

      За бессмысленной болтовней обо всём на свете — от зачёта по эстетике до испортившихся в последнее время сигарет с кнопкой — проходит ещё полчаса. За это время Лиза успевает сходить на кухню, поздороваться там с Настей из группы Виолетты и поморщиться от в очередной раз засорившейся раковины; с тяжелым выдохом обнаружить, что купленная несколько дней назад пачка пельменей закончилась — а значит, хочешь не хочешь, но всё-таки придётся идти в магазин; и закрепить на мольберте очередной лист, от вида которого где-то внутри тотчас вспыхивает желание просто лечь на пол и лежать так до тех пор, пока долги сами себя не закроют.              — Я ещё не начала, а уже заебалась, — Лиза устало опускается на кровать и сдувает с лица растрёпанные волосы. — Ты там до утра собираешься в пробке своей стоять?              Мишель смеётся и бурчит что-то неразборчивое, а после широко зевает — Лиза в ответ трёт ладонью глаза и зевает тоже.              — Завязывай, — ворчит. — И так спать хочу.              — Потому что спать надо по ночам, а не… — усмехается, — …документалки смотреть. Хотя я бы всё равно не уснула.              Лиза ложится спиной на кровать и упирается взглядом в потолок — а после, сглотнув, спрашивает аккуратно:       — Почему?              — Да я давно уже нормально не сплю, — усталость в чужом голосе заставляет Лизу тяжело выдохнуть. — Либо бессонница, либо кошмары… Даже не знаю, что хуже.              — Да, я помню.              Лиза растерянно касается ладонью переносицы и добавляет:       — Как ты живёшь вообще?              — На снотворных, — Мишель смеётся, — успокоительных и красном полусладком. А что?              Лиза усмехается, но не отвечает, даже несмотря на то, что ей невозможно сильно хочется стать тем самым человеком, с которым Мишель будет спокойно и комфортно — и с которым она, по всем законам банальных романтических фильмов, всё-таки научится нормально спать по ночам.              Спустя ещё несколько секунд тишины Мишель бормочет тихое: «Ну наконец-то, блять» — и, судя по звукам в наушниках, наконец выезжает из пробки. Лиза глупо улыбается и прикрывает глаза: прислушивается к знакомой музыке, играющей из магнитолы, снова зевает и думает о том, что ей с Мишель комфортно даже просто молчать — особенно сейчас, когда вместо недосказанности осталась только не всегда приятная искренность, а вместо правил — трепетное желание касаться даже без — ну почти! — намёка на большее.              — Кстати, — снова слышится голос Мишель пару молчаливых минут спустя. — Выйдешь?       — Чё?              Лиза даже на кровати приподнимается от неожиданности: больно бьётся затылком о спинку, шипит какие-то проклятия и трёт ладонью ушибленную голову.              — В смысле?              — В прямом, — Мишель смеётся. — Я б и пораньше тебя забрала, если б не пробки.              Лиза расплывается в улыбке и, несмотря на невероятное в своей наглости нарушение личных границ, не чувствует по отношению к Мишель ни капли злости.              — Это не обязательно, конечно, но если хочешь…              — Типа, — Лиза усмехается, — предлагаешь посидеть в машине двадцать минут рядом с общагой? Спасибо, что ты не на четырке.              Мишель, видимо, моментально понимает, о чём речь — и, рассмеявшись, отвечает:       — Её, кстати, тоже я купила. Подарок.              Лиза тяжело выдыхает и, сама себе пожав плечами, решает не говорить о том, что Кира ей предоставила абсолютно иную версию событий.              — Так что? — в чужом голосе слышится улыбка. — Вместо четырки…              Мишель вдруг замолкает — Лиза, нахмурившись, терпеливо ждёт продолжения.              — …шестидесятитрёшка! — довольно выдаёт Мишель спустя пару секунд раздумий. — А вместо двадцати минут — предложение, от которого ты, я надеюсь, не сможешь отказаться.              Лиза смеётся:       — Звучит как-то… Неприлично.              — И давно ты делала что-то приличное? — Мишель усмехается. — Вчера? Вряд ли.              Лиза в ответ бурчит что-то невнятное и снова глупо краснеет от накативших вдруг ворохом воспоминаний — а после поправляет чуть было не выпавший наушник и всё-таки спускается с кровати.              — В общем, — аккуратно бормочет Мишель, видимо, так и не дождавшись внятного ответа, — я хочу… Нет, то есть, предлагаю… Блять, как сложно-то…              — Мне уже страшно, — Лиза усмехается криво. — Говори давай.              — Ты можешь взять сейчас всё, что тебе прям необходимо, а остальное мы докупим, — бормочет Мишель на выдохе. — Ну, завтра, конечно, потому что сейчас уже всё закрыто. Останешься у меня, и…              Лиза замирает. Озвученное Мишель «мы» едва ли укладывается в голове — а Мишель тем временем, видимо, разволновавшись, снова начинает тараторить.              — Комната есть, я даже трогать тебя не буду, честно… Ну, то есть, буду конечно, но не слишком часто… Наверное.              Лиза, растерявшись окончательно, улыбается — очаровательная привычка Мишель начинать болтать слишком много в важные для неё моменты отзывается внутри глупо учащённым сердцебиением.              — Какая разница, — продолжает Мишель, — готовиться в общаге или у меня? У меня даже покомфортнее будет, наверное… На пары отвезу…              — Подожди.              Мишель послушно замолкает — Лиза внимательно рассматривает облупившуюся на соседней стене краску, хмурится и думает. Думает о том, что преждевременный переезд к Мишель — хоть и на время сессии, но всё-таки! — едва ли входил в её планы на ближайшее будущее; думает, что это всё, наверное, слишком неправильно — и что по-хорошему стоит попросить у Мишель хоть каких-нибудь объяснений; думает, что нельзя вот так с разбега бросаться в омут с головой — и что в этот раз Мишель, если захочет, обязательно её уничтожит…              — Ты же сказала, что хочешь быть рядом, — вдруг шепчет Мишель спустя пару минут молчания. — Так будь.              И Лиза выбирает быть.       

***

      По тёмным коридорам общежития Лиза пробирается словно дезертир: то и дело оглядывается по сторонам, прислушивается к многочисленным голосам из-за дверей и глупо ускоряет шаг, когда слышит легко узнаваемую в тишине поступь вахтёрши. Оправдываться ни перед кем не хочется: ни перед грозой всего общежития, которая, если захочет, может и вовсе Лизу в такой поздний час не выпустить; ни перед невесть куда запропастившейся Виолеттой; ни перед кем-либо ещё.              Лиза и сама едва ли понимает, что делает — но вместо того, чтобы просто развернуться и пойти обратно в комнату, толкает от себя старую покосившуюся дверь и втягивает носом морозный воздух. За спиной у неё рюкзак с минимумом вещей — максимум на пару дней, не больше! — через плечо перекинут ремень спортивной сумки — в ней дорогие краски в старом пластиковом контейнере, кисти и набор карандашей, — а в правой руке — специальная сумка с деревянным планшетом внутри и чистыми листами для черчения.              Около двадцати минут назад Мишель, так толком ничего и не объяснив, пробормотала тихое: «Жду на парковке возле общаги» — и, даже не дождавшись ответа, отключилась — а следующие минут пять после окончания разговора Лиза просто глупо смотрела в одну точку, пытаясь хоть немного осознать произошедшее. Но бесконечные размышления в конце концов так и не привели ни к чему серьёзному; и поэтому сейчас Лиза, глупо тряхнув головой, спускается с покатых ступенек — и, поудобнее перехватив многочисленные сумки, ускоряет шаг.              Вот только до парковки дойти не успевает — потому что рядом с мужским общежитием слышит, как на зло, слишком знакомый голос.              — Лиз?              — Бля…              Лиза оборачивается — чуть поодаль Артём приветливо машет рукой.              — Иди сюда!              Лиза снова чертыхается себе под нос, но всё равно послушно подходит ближе — и цепким взглядом осматривает собравшуюся у подъезда толпу. Но ни Вилки, ни Даши, ни — слава богу! — Алисы рядом не обнаруживается — Лиза расслабленно выдыхает и переводит взгляд на Артёма.              — Переезжаешь? — хмыкает он. А после неловко хлопает по плечу сидящего рядом парня и улыбается криво: — Знакомься, кстати. Сашка.              Лиза тут же расплывается в хитрой улыбке и протягивает руку — высокий кудрявый парень поднимается, пожимает ладонь и кивает вместо приветствия; а после, под удивлённым взглядом Лизы, садится обратно на лавочку — и вальяжно закидывает руку на плечо сидящей рядом девчонке. Артём тут же отводит взгляд в сторону — а Лиза, окончательно растерявшись, растерянно чешет выбритый затылок.              — Так чё ты… — бормочет Тёма спустя пару секунд, — …куда собралась-то?              — Так это… — Лиза неловко касается ладонью переносицы, всеми силами стараясь не смотреть на то, как незнакомая ей девушка что-то с улыбкой шепчет на ухо сидящему рядом Сашке, — …в мастерскую!              — Не закрыто ещё? — Артём подозрительно щурится. — Время-то уже…              Лиза отводит взгляд в сторону и пожимает плечами.              — Ключи попросила на вахте, — бормочет, — там-то поудобнее будет, чем в комнате…              Но и без того нереалистичная легенда рушится под звуком входящего звонка — Лиза быстро жмёт кнопку блокировки и одной рукой с трудом набирает в диалог с Мишель короткое: «Лечу.».              Артём усмехается криво и, поднявшись с лавочки, тычет в сторону Лизы указательным пальцем.              — Пиздаболка, — фыркает. — К Мишель, да?              Лиза недовольно закатывает глаза, но после всё равно кивает — Артём, рассмеявшись, хлопает её ладонью по плечу.              — Тогда удачи.       — Ага, — Лиза растерянно пожимает плечами. — Тебе тоже…              Тёма одними губами шепчет: «Потом расскажу» — и протягивает уже почти скуренную сигарету — Лиза делает несколько глубоких затяжек, кивает и, бросив бычок на землю, тушит его носком ботинка. После бурчит тихое: «Ладно, спишемся» — и, развернувшись, уходит.              По дороге до парковки думает обо всём подряд: и об очевидно разбитом сердце Артёма, который уж точно заслуживает лучшего, и о Виолетте с Дашей, которые невесть куда пропали и обе не отвечают на сообщения, и даже о том, как Алиса с Дианой назовут котёнка; а в себя приходит только тогда, когда багажник серой машины медленно открывается.       Лиза с тяжёлым выдохом сгружает в автомобиль сумки — и криво улыбается от того, что Мишель даже не выходит помочь, — а после наконец открывает дверь и, отряхнув бессменные кеды от снега, садится на переднее сиденье.              — Тебе не холодно? — бормочет вдруг Мишель ни с того ни с сего.              — А? — Лиза удивлённо поворачивает голову. — А должно быть?              — Ты в кедах и толстовке, — Мишель фыркает и заводит машину, — а на улице минус.              — Зато в душе плюс, — Лиза смешно жмурится и откидывается на спинку сиденья.              Мишель недовольно закатывает глаза и ничего не отвечает; Лиза тянет руки к магнитоле, выбирает в списке режимов свою уже подключенную флешку и прибавляет звук.              — А ещё меня греет твоя толстовка за семьдесят кусков, — усмехается. — Нормально всё у тебя?              — У меня? — Мишель смеётся тоже и выезжает с парковки. — У меня вообще всё отлично.              А после бросает на Лизу очаровательно-мягкий взгляд и добавляет негромко:       — А минут пять назад стало ещё лучше.              Лиза глупо улыбается и отводит взгляд в сторону окна, всеми силами стараясь не выдавать своего смущения — а следующие несколько минут дороги нетерпеливо трясёт ногой в ожидании хотя бы одного светофора. Как только машина тормозит на перекрёстке, Лиза тут же тянет Мишель на себя за ворот белой официальной рубашки — свободной ладонью зарывается в волосы, вечно искусанными губами накрывает чужие и, не сдержавшись, улыбается прямо в поцелуй.              У Лизы до кончиков пальцев — нежность; трепет до сбитого дыхания и наивное тепло где-то под рёбрами. Мишель целуется осторожно и медленно — одну ладонь помещает на заднюю сторону шеи, второй сжимает свою же толстовку и бесконечно прижимается ближе, упрямо отказываясь Лизу отпускать.              Будто бы Лиза может просто взять и уйти — и будто бы у Лизы хоть когда-нибудь хватит смелости на то, чтобы просто взять и уйти.              Откуда-то сзади сигналят многочисленные автомобили, а Мишель неосознанно становится виновницей небольшой пробки, но при этом всё равно почему-то не отстраняется. Лиза беспомощно цепляется дрожащими пальцами за ткань чужой рубашки, свободной рукой ласково перебирает светлые волосы и всеми силами старается продлить неожиданно искренний момент ещё хотя бы на пару секунд — но в следующее мгновение всё равно разрывает поцелуй и негромко смеётся в унисон требовательному гудку чужой машины.              Мишель улыбается мягко — а после снова подаётся вперёд и заботливо убирает с лица чужие растрёпанные волосы. Лиза довольно жмурится и думает о том, что её крайне скудный спектр эмоций, оказывается, совсем не приспособлен к такому количеству Мишель в её жизни — а Мишель тем временем бормочет тихое: «Я тоже скучала, ага» — и как ни в чём не бывало трогается с места на жёлтый сигнал светофора.