Пятое правило

      Грохот подъездной двери заглушает даже шум стучащего где-то в горле сердца. Мишель раздражённо запахивает полы расстёгнутого пальто, быстрым шагом подходит к машине, несколько раз подряд нервно жмёт кнопку на разряженном брелоке — и всеми силами старается не думать о том, что сейчас ей как никогда раньше хочется вернуться обратно домой.              Мишель усмехается криво: и когда это безжизненная квартира в центре Москвы успела стать её домом?       Машина приветливо мигает фарами. Мишель со злостью хлопает дверью, заводит двигатель, оглядывает салон. На приборной панели обнаруживает забытый Лизой портсигар — и что за привычка такая постоянно разбрасывать свои вещи? — а на заднем сидении свою заляпанную краской толстовку. Цокает, наивно пытаясь заставить себя разозлиться, но спустя ещё пару секунд всё равно осторожно улыбается и с тяжёлым выдохом упирается лбом в руль.              Сидит так, наверное, пару минут точно, будучи не в силах тронуться с места — кажется, за последние пару недель получилось тронуться только умом. Думает, что Лиза, конечно же, заслужила объяснений — заслужила конкретики, честности, искренности…              Думает, что они с Лизой — обе! — заслужили шанс на то, чтобы просто попробовать.              И тут же раздражённо трясёт головой в попытке избавиться от неуместных мыслей.       Мишель страшно. Страшно настолько, что она глупо цепляется за первую попавшуюся возможность сбежать: забывает в холодной квартире наивную надежду на что-то тёплое и светлое — просто потому что прекрасно знает, что не имеет на это никакого морального права, — оставляет позади чужую — родную — кривую ухмылку и тёплый взгляд почти таких же карих, добровольно отказывается от протянутой ей сильной ладони.              Сбегает из тёплой постели, из крепких объятий, из безмятежного сна — с Лизой ведь и правда спится гораздо лучше; уходит молча, прекрасно осознавая тот факт, что Лиза со своим вспыльчивым юношеским нравом едва ли будет ждать её возвращения.              Лиза, кажется, и так ждала слишком долго — и всё зря.              Мишель медленно выезжает из крепко спящих дворов. Набирает скорость на полупустой дороге и бросает короткий взгляд в сторону магнитолы: четыре двадцать утра. Усмехается — слишком глупое совпадение, — а спустя ещё пару секунд вздрагивает от знакомой мелодии и с невесть откуда взявшейся злостью выдёргивает из разъёма чужую флешку. Одна из любимых песен Лизы смущённо замолкает на полуслове — Мишель с силой сжимает ладонь на руле, а свободной рукой тянется к полупустой пачке сигарет.              Щелчок зажигалки — салон наполняет уже привычно-бессмысленная музыка с радио. Мишель кивает сама себе и одним нажатием кнопки открывает окно наполовину — холодный декабрьский ветер заставляет поёжиться, — а после раздражённо сбрасывает очередной звонок от Киры.              — Сказала же, что приеду, — бормочет недовольно. — Чё названивать-то…              У Мишель к Кире — прошлое. Тёплые воспоминания о уже давно выцветших чувствах, болезненное желание помочь и спасти, бесконечно-наивные попытки заново отстроить в пепел сожжённые мосты.              У Мишель к Лизе — настоящее.       

***

      Хруст битого стекла под ногами, ободранные старые обои и желтоватые подтёки над дверью в ванную комнату — Мишель морщится и с кривой усмешкой думает, что, кажется, слишком много платит собственнику за аренду этой квартиры. Пальто кладёт на тумбочку в коридоре — покрытая толстым слоем пыли вешалка, отвалившаяся ещё невесть когда, всё так же уныло валяется на полу, — и прислушивается: слишком тихо.              Тихо настолько, что по коже рябью пробегает мерзкая дрожь. Мишель втягивает носом воздух, хмурится от характерного затхлого запаха и делает шаг.              Снова хруст.              Мишель вздрагивает и наконец опускает голову: цепляется взглядом за осколки, кажется, разбитой бутылки — или бутылок? — разлитый по полу алкоголь и…              — Кир?              На полу виднеются тёмно-красные капли крови: цепочкой от кухни и до ванной комнаты. Мишель испуганно дёргается, пока в голове проносится недоверчивое: «Не соврала, что ли?..». Через пару секунд снова зовёт Киру по имени — в ответ оглушающая тишина, — а после на ватных ногах делает ещё несколько шагов вперёд и испуганно тянет на себя покосившуюся дверь.              — Бля-я-ять, — выдыхает и опускается на корточки.              И Мишель едва ли понимает, что делать: от вида чужих исполосованных запястий к горлу подкатывает тошнота, а стеклянный взгляд некогда любимых глаз забирается беспомощным страхом под кожу. В чужой крепко сжатой ладони Мишель замечает осколок стекла — и сглатывает испуганно, потому что понимает наконец, что несколько недооценила сложившуюся ситуацию.              Мишель ведь искренне казалось, что Кира просто преувеличила: обиделась на очередную попытку от неё сбежать и, раз уж терять теперь всё равно нечего, решила прибегнуть к банальной манипуляции — а Мишель, конечно же, как и всегда не смогла отказать.              Или просто не захотела.              — Ки-и-р?              Мишель ласково кладёт ладонь на чужую щёку — Кира медленно моргает и, с трудом повернув голову, наконец фокусирует взгляд.              — Привет.              Голос хриплый, выцветший, почти не слышный — будто бы и сама от себя уже чертовски сильно устала.              — Привет, — Мишель улыбается аккуратно.              Кончиками пальцев гладит чужую щёку, отвлекает, смотрит прямо в глаза — а сама медленно опускает свободную руку и осторожно пытается разжать изрезанную ладонь.              Кира резко ведёт плечом и в очередной раз пытается Мишель от себя оттолкнуть — вот только Мишель, как и всегда, чересчур упряма для того, чтобы просто сдаться.              — Дай сюда, — просит мягко. — Пожалуйста, ну…              Кира, плотно сжав зубы, мотает головой, но Мишель всё равно силой разжимает чужие пальцы и забирает кривой осколок стекла. Дёргается и втягивает воздух через плотно сжатые зубы: острый край некогда цельной бутылки оставляет глубокую царапину на тыльной стороне ладони.              — Сука, — шипит Мишель болезненно, пока вид своей и чужой крови снова застывает мерзким комом в горле.              Осколок она, разозлившись, с силой швыряет куда-то в сторону ванной — слышится характерный звон, — а Кира вдруг опускает взгляд на свои окровавленные руки и усмехается криво.              — Ничё нормально сделать не могу, — хрипит. — Я хотела, сука, реально хотела, но, блять, я…              Кира одними губами бормочет тихое, невозможно напуганное: «Страшно» — и на выдохе прикрывает глаза; Мишель в ответ пальцами наивно зажимает особенно глубокий порез на запястье в попытке остановить кровь.              — Конечно, — она старается звучать твёрдо, но голос всё равно испуганно дрожит. — Конечно, блять… Зачем ты вообще…              Трясущиеся пальцы Мишель пачкает в тёмно-красной крови, которая едва ли планирует останавливаться — и только в эту секунду почему-то понимает, что Кира и правда пыталась… Оцепенение спадает будто по щелчку пальцев: Мишель подрывается с места, быстрым шагом уходит в зал и открывает приспособленный под аптечку деревянный ящик стола. В ворохе непонятных таблеток находит запечатанную упаковку с бинтом — слава богу! — несколько ватных дисков в покрытой пылью пачке и наполовину полный пузырёк с перекисью — а после возвращается обратно и снова присаживается перед Кирой на корточки.              Кира толком не позволяет себе помочь: только что-то невнятно бурчит, матерится и дёргает руками — ровно до тех пор, пока Мишель, окончательно разозлившись, не влепляет ей оглушающую пощечину. Характерный звук отталкивается от испачканных стен ванной комнаты, а Кира, выругавшись, наконец затихает.              Мишель заботливо стирает запёкшуюся кровь, обрабатывает перекисью мелкие раны — не случившаяся попытка суицида скорее напоминает истерику от собственной беспомощности, — а широкий порез поперёк запястья, из которого всё ещё сочится тёмно-красная кровь, крепко-накрепко перевязывает бинтом.              — Жить будешь, — резюмирует спустя пару минут. — Пошли.              Кира не спорит: у неё, бледной, как полотно, и явно напуганной всем произошедшим, видимо, совсем не остаётся сил на уже привычные пререкания. Осторожно, шаг за шагом, они добираются до спальни; Кира опускается прямо на пол, устало прижимается к кровати и закрывает глаза. Мишель медленно садится рядом: протягивает руку, убирает со лба Киры спутанные волосы и сглатывает — очередная попытка стать для утопающего спасательным кругом застревает комом отвращения в горле.              — Зачем? — шёпотом хриплым. — Ты раньше никогда не…              У Мишель с Кирой было всякое. И долгожданная тихая гавань, и бесконтрольная ревность, и разбитая в истерике посуда; ночёвки в коридоре реабилитационного центра, крепко сцепленные руки и наивная вера в то, что Кира обязательно справится — если, конечно, искренне этого захочет; несколько передозировок на грани жизни и смерти, хлёсткие пощёчины — но только со стороны Мишель, не более, — и бесконечные признания то в любви, то в ненависти; но уж точно не…              — Я завязать хотела, — выдыхает Кира тихонько. — Три дня сегодня… Было.              Мишель кивает — и на выдохе устало опускает голову на чужое плечо. Но при этом, несмотря на искреннее беспокойство за Киру, всеми силами старается не думать о том, как там Лиза: проснулась ли она, поняла ли, куда Мишель ушла…              Получается, как и всегда, отвратительно.              — Спасибо, — слышится хриплое спустя ещё пару секунд тишины. — Ну, типа… что не кинула.              Мишель тут же отстраняется и упирается в Киру удивлённым взглядом: слышать от неё слова благодарности или извинения сродни восьмому чуду света.              — Я думала, ты, ну… Преувеличила. Даже не особо торопилась, если честно.              — От души, — Кира усмехается криво и вытягивает ноги. — Сдохла бы — было бы на твоей совести.              Мишель опускает взгляд на перебинтованную руку и пожимает плечами.              — А ты разве не этого хотела?              — Нет, — Кира мотает головой. — Ну, то есть, типа, да, но… Я просто заебалась. Вот и всё.              Мишель усмехается криво и проглатывает колкое: «И кто же, в этом, интересно, виноват?».              — Я, типа, не хочу подыхать, понимаешь? Наоборот, я жить хочу… Просто не так.              Мишель, что-то неразборчиво пробурчав, скрещивает руки на груди: в чужие слова, несмотря на сквозящую в уставшем голосе искренность, верится с большим трудом.              — Тебя два года всё устраивало, — цокает. — Больше даже.              Кира пристыженно замолкает. Мишель медленно поднимается с пола, выходит в коридор и забирает из кармана пальто полупустую пачку сигарет. Возвращается обратно — Кира благодарно кивает в ответ на протянутую ей сигарету и зажимает зубами фильтр.              Мишель щёлкает зажигалкой и смаргивает выступившие от едкого дыма слёзы. Наклонившись, поджигает чужую сигарету, затем свою — и вновь обессиленно усаживается рядом.              — Я у Гели была на днях. У неё же сын есть, я говорила, помнишь?..              — Помнишь.              Мишель с силой сжимает зубы и кивает коротко. Геля, конечно, ни в чём не виновата, но любое её упоминание — вкупе с идиотской привычкой звонить и устраивать истерики каждый раз, когда Кира перебарщивает, — тут же растекается уже знакомым раздражением по венам.              — Я пришла, как обычно, вечером, — Кира перехватывает сигарету и что-то неразборчиво рычит от боли в повреждённом запястье. — А там пацан её… Сука, даже имя его не помню, прикинь?              Мишель незаинтересованно кивает, а сама думает только о том, как же всё-таки аккуратно сказать Кире, что им бы, по-хорошему, съездить в больницу.              — Она же лишённая, — от очередной затяжки Кира хрипло кашляет. — И условка ещё. С сыном два раза в месяц видится…              Мишель затягивается тоже и вновь безразлично пожимает плечами.              — Она никакая, сука, была, понимаешь? — выдыхает Кира. — Даже не видела кто, чё перед ней… И пацан этот её… Думал, что она подыхать собралась, бегал там вокруг, типа: «Мама, мама, не умирай»… Я чуть не ёбнулась, отвечаю.              Мишель медленно переводит на Киру взгляд и сглатывает — Кира усмехается криво.              — Я себя вспомнила сразу, — чужой хриплый шёпот заставляет всем телом вздрогнуть. — Как так же маму пыталась всё детство… Пока она в один момент тупо не очнулась, и всё.              И добавляет негромко:       — Я ведь, по-хорошему, наоборот, должна была бежать от этого всего, да?..              Мишель, затянувшись, кивает коротко: Кира, увы, всегда была прямым подтверждением крайне несправедливой поговорки про яблоко от яблони.              — Мне так стрёмно стало, типа… — Кира тушит докуренную сигарету прямо об пачку — слышится запах жжёного пластика, — и сразу же достаёт новую. — Я, короче, мужу её бывшему позвонила с её телефона, попросила пацана забрать… И съебалась, потому что побоялась, что он с мусорами будет.              — Ты… что? Серьёзно?              Мишель хмурится — на Киру подобное поведение совсем не похоже.              — Ага, — Кира кивает. — Ребёнок же не виноват ни в чём… Правда, Геля меня нахуй отправила и на звонки не отвечает, но ничё… Перебесится, как обычно.              В промёрзшей из-за распахнутых окон комнате повисает вязкая тишина. Мишель вздрагивает от налетевшего вдруг порыва ветра и растерянно подтягивает к себе колени.              — Ты всё правильно сделала, — выдыхает спустя несколько секунд раздумий. — Если тебе это нужно было услышать.              И усмехается сама себе, когда понимает, что с Кирой она будто неосознанно ведёт себя в разы грубее — лишь бы только после её очередного ухода не было настолько больно.              — Да похуй мне, — слышится шелест табачной бумаги. — Правильно, не правильно… Мне просто, блять, впервые настолько страшно стало, я…       В чужом голосе проскальзывает уже знакомая паника — та самая, из-за которой Мишель сорвалась на помощь посреди ночи.              А о том, что звонок Киры вновь стал поводом не брать на себя ответственность за собственные чувства, Мишель упрямо старается не думать.              — Я просто реально думала, что соскочу, если… Ну, типа, если захочу, понимаешь? И я захотела, но…              Мишель кивает на выдохе и бросает многозначительный взгляд на чужие изрезанные запястья — там ближе к сгибу локтя виднеются небольшие синяки от недавних уколов.              Кира, заметив чужой взгляд, цокает.              — Знаю, — рычит. — Не начинай.              — Даже не пыталась.              Усталость от всего происходящего разбушевавшейся волной обрушивается на и без того хрупкие плечи — Мишель на выдохе прикрывает глаза и по-детски наивно думает о том, что это совсем не то место, где ей сейчас хочется быть.              Мишель ведь, на самом деле, искренне хочется спрятаться от ошибок прошлого в чужих крепких объятиях — потому что свои обитые проволокой руки Лиза, кажется, никогда не сожмёт настолько сильно, чтобы хоть немного Мишель напугать.              Хочется курить одну на двоих на балконе после очередной бессонной ночи и ласково ворчать что-то о невыносимой студенческой безалаберности; хочется в самом приличном смысле этого слова позволить разрисовать своё тело красками — ровно как и пару дней назад, — а потом целый день глупо-влюблённо рассматривать измазанные чёрно-белой краской запястья; хочется купить старый проигрыватель и кучу русскоязычных пластинок в попытке исполнить мечту детства Лизы и внимательно слушать спутанные рассказы о дискографиях незнакомых исполнителей.              И хочется в конце концов просто позволить ей — или себе? — остаться.              Из бесконечно-тревожных мыслей Мишель грубо вырывает звук входящего звонка. Знакомое имя на экране телефона — банальное «лиза» и ничего более — заставляет тяжело выдохнуть и стыдливо нажать на кнопку блокировки.              Рядом слышится наглый смешок:       — Чё, всё-таки тройничка не будет, да?              Мишель цокает и ладонью несильно бьёт Киру по бедру — а после чуть отодвигается и, стыдливо зажмурившись, переворачивает телефон экраном вниз.              — Жаль, — фыркает Кира в ответ. — Она неплохая, так-то, наивная просто… Ну ничё, с возрастом пройдёт.              Мишель растерянно касается пальцами переносицы.              — Пройдёт. Если кого-нибудь типа тебя встретит.              — Или типа тебя.              — Я не…              — Ну ты же здесь, — грубо перебивает Кира. — А она, очевидно, у тебя дома, раз так названивает посреди ночи.              Мишель сглатывает и даже ничего не отвечает — Кира ведь и без того всегда умела читать её как открытую книгу.              — На тебе чужая футболка, — добавляет безжалостно. — Сомневаюсь, что ты к тридцати годам преисполнилась и начала одеваться в секондах…       — Господи, — цокает Мишель. — Надо было тебя там в ванной и оставить. Молчаливой ты мне нравишься больше.              Кира усмехается и делает пару рваных затяжек.              — Ты больше не носишь наше кольцо, от тебя пахнет её сигаретами и совсем немного краской… И ты без линз, хотя говоришь, что не торопилась… Значит, нельзя было шуметь, так? А ещё…              Мишель переводит взгляд в сторону — туда, куда Кира показывает дрожащей рукой, — и невозможно глупо улыбается. Под чехлом неприлично дорогого телефона лежит засушенная ромашка: Лиза стащила её из гербария одногруппницы, принесла домой и с невероятной гордостью заявила, что зимой цветы воровать негде, а капитализм и размеры стипендии её убивают — поэтому придётся чуть-чуть подождать до момента, когда она станет великой и всеми узнаваемой художницей.              — И, в конце концов, ты позволила себя трахнуть, пока я стояла за дверью, — фыркает. И тут же, усмехнувшись, скалится: — Сука такая.              Мишель смеётся негромко и ладонью устало проводит по лицу: спорить с Кирой нет никаких сил. Да и смысла-то, в общем, тоже — зачем, если она права?              — Изначально было понятно, что у вас не просто секс, — Кира безразлично пожимает плечами. — А сейчас тем более. Но ты всё равно здесь…              — Дело не в тебе, если что, — Мишель усмехается. — Не льсти себе.              — Пизди больше.              Мишель, отмахнувшись, кивает коротко. Кира, конечно, всегда удивляла своей догадливостью и вниманием к деталям, но её рассудительности всё равно извечно мешало неуместно-наивное самолюбие.              — Я поеду. В больницу ехать ты всё равно не захочешь, а больше мне здесь делать нечего.              — Погоди…              Мишель медленно поворачивает голову, а после, так и не дождавшись ответа, делает попытку подняться, но Кира вдруг протягивает руку и опускает её на чужое плечо.       — Глаза у тебя красивые, знаешь?              Мишель вздрагивает и почти что физически ощущает, как врастает корнями в пошарпанный прожжённый пол пятиэтажной панельки.              — Ты постоянно так говорила, — усмехается. — Думаешь, почему я снова начала линзы носить?              Кира стыдливо отворачивается в сторону и прикрывает глаза.              А спустя ещё пару секунд тишины Мишель не верит ни своим ушам, ни бьющемуся в агонии неправильных решений разуму, когда слышит хриплое и полное надежды: «Пожалуйста… Помоги мне».

***

      В старом холодильнике, украшенном детскими наклейками из жвачек, каким-то чудом находится пара яиц в подложке. И пока Кира, которая почти без уговоров согласилась на добровольную реабилитацию в уже знакомом ей центре, пытается привести себя в хоть немного богоугодный вид, Мишель воюет со старой газовой плитой и старается не смотреть на количество пропущенных звонков.              Игнорировать нагло забирающийся под кожу стыд сложно, но Мишель справляется: с горем пополам разбивает яйца единственной нашедшейся во всей кухне вилкой; нахмурившись, достаёт из старой чугунной сковороды кусочки упавшей туда скорлупы; отмывает от остатков кофе несколько лет назад подаренную Кире кружку и включает чайник; и подметает с пола осколки то ли бутылок, то ли банально разбитого юношеского сердца.              Но мыслями всё равно возвращается в теплую кровать и ещё более тёплые объятия. Жмурится растерянно, пытаясь выбросить из головы плотно засевший образ, партаки-татуировки и бесценное умение слушать и слышать; хриплый спросонья голос, запах бесконечных самокруток и привычку с улыбкой напевать себе под нос какие-то невыносимо грустные песни…              — Хату мне не спали, — слышится насмешливое. — Пожалуйста.              Мишель недовольно цокает, поворачивает голову и бурчит что-то про то, что ещё один неуместный комментарий по поводу её неумения вести быт — и Кира точно получит по лбу сковородкой.              Кира, рассмеявшись, опирается плечом о пошарпанный дверной косяк и одним движением ладони зачёсывает назад мокрые после душа волосы. Мишель всем телом дёргается, когда это движение откликается в сознании неуместным воспоминанием.              Лиза обычно делает точно так же.              — Артур сказал, минут через двадцать приедет, — Мишель растерянно трясёт головой и убирает с плиты сковороду. — Ешь, и…              Взглядом она показывает на чужие руки: в отсутствие бинта капли проступившей крови нагло стекают вниз по исполосованным запястьям.              — Бля…              У Киры — той самой Киры, что не боится ни крови, ни бога, ни чёрта — при виде своих изрезанных рук тут же включается ступор; Мишель тяжело выдыхает, ставит на стол тарелку с чем-то, едва ли напоминающим еду, и молча уходит в дальнюю комнату. Там переодевается в чистую одежду — у Киры в квартире ведь всё ещё есть базовый минимум её вещей, — забирает из ванной пачку с бинтом и возвращается обратно на кухню.              — Дай сюда, — бурчит.              Кира, на удивление, снова не спорит: Мишель перевязывает доверчиво протянутые вперёд запястья, выдыхает и кивает коротко. После насмешливо давит Кире на плечи в попытке заставить её опуститься на кухонную табуретку, но Кира вдруг с кривой ухмылкой качает головой и делает шаг вперёд.              Мишель, как и всегда, отступает назад.              Шаг, шаг, ещё шаг.              Мишель чувствует на талии чужие наглые руки, пытается выдохнуть неуверенное: «Не надо, Кир, я не…», но почему-то не успевает. Абсолютно ненужный поцелуй — своеобразная благодарность, не иначе — растекается непривычным отвращением по венам. Но Мишель всё равно почему-то позволяет, уступает, разрешает: наступает на горло и без того задыхающейся гордости, прячет глубоко внутри желание сорваться обратно домой и попытаться всё объяснить, с завидным упорством врёт сама себе — словом, делает всё, лишь бы наконец забыться и перестать так много думать.              Думать о чужих тёмно-карих, о ласково-трепетных касаниях пальцами вдоль позвоночника, о своей белой рубашке на голое тело, которую Лиза нагло утащила и отказалась отдавать; о нацарапанных на стене заброшенного речного порта глупых правилах, о привычке недовольно закатывать глаза на любую еду, кроме фастфуда, о бесконечном желании беречь и наотмашь позволять оберегать себя в ответ.              Лиза вообще вся — наотмашь; будто бы жизнь слишком коротка, чтобы много думать, не торопиться и смиренно играть по правилам.              Мишель приходит в себя в тот момент, когда самоуверенные ладони забираются под футболку — резко разрывает поцелуй, сжимает чужие запястья и слышит болезненное шипение.              — Прости, — бормочет, тут же разжав ладони. — Прости, просто… Не надо.              Кира цокает, но всё равно отстраняется.              — Лишь бы поломаться, — усмехается. — Я же спасибо сказать…              А после подаётся вперёд и развязным шёпотом на ухо:       — Могу по-другому. Хочешь?              Мишель вздрагивает — чужая неуёмная наглость всегда была её маленькой слабостью, — но спустя ещё пару секунд силой берёт себя в руки, опускает ладонь Кире на подбородок и упирается уставшим взглядом в чужие карие.              — Не хочу.              — Ну и дура, — фыркает Кира, когда насмешливо касается кончиками языков верхней губы. — Два раза не предлагаю.              Мишель закатывает глаза и, разжав ладонь, руками давит на чужие плечи — Кира рассмеявшись, делает пару шагов назад.              — Всё-таки променяла меня на студентку, да? Стоит оно хоть того?              — Если бы нет, — парирует Мишель с ухмылкой, — ты бы за дверью не осталась, не думаешь?              Кира недовольно закатывает глаза и, сделав ещё несколько шагов назад, опускается на кухонную табуретку.              — Что такое? — Мишель скрещивает руки на груди. — Обидно, что она тебе так и не дала?              — Что за люди, блять, — Кира вооружается вилкой и подозрительно принюхивается к лежащему на тарелке блюду. — Всё распиздят вечно. Никакого уважения!              Мишель смеётся и пальцами растерянно касается переносицы, пока думает о том, что Лиза целуется совсем иначе.              — Даже съедобно, кстати, — с набитым ртом бурчит Кира через пару минут.              — Жаль, — цокает Мишель. — Надеялась, что ты отравишься.       

***

      — Вы двое — наказание от Аллаха за все мои грехи.              Артур, задумчиво почёсывая бороду, свободной рукой заводит двигатель дорогой иномарки, пока Мишель дрожащими пальцами пытается пристегнуть ремень.              — А я тогда этот, как его, — Кира, сидящая на заднем сидении, дурашливо высовывает языки и шипит. — Змей-искуситель, во!              — Дура ты, — цокает Мишель. — Пристегнись и замолчи.              Кира в ответ бурчит что-то неразборчивое в глупо-испуганной попытке привлечь к себе внимание, но, так и не получив ожидаемой реакции, обиженно замолкает — словно гиперактивный ребёнок на заднем сидении машины. Мишель устало опирается о спинку и прикрывает глаза. Звук на её телефоне стыдливо выключен, руки трясутся в невозможности перемотать время хотя бы на полчаса назад, а под чужой голубой футболкой, которую она в конце концов отказалась Лизе возвращать, остаточно чувствуются ненужные мерзкие прикосновения.              Отвращение к самой себе заполняет пространство и без того душной машины: перебивает запах чересчур стойкого ароматизатора, заглушает бодрый голос диктора радио, перекрывает громкие звуки вечно неспящего города. Мишель бездумно рассматривает проплывающие мимо автомобили, не обращает никакого внимания на небольшую пробку впереди, устало молчит в ответ на осторожные попытки Артура завести диалог. Но трубку при этом всё равно не берёт — Лиза, очаровательная в своём упрямстве, всё звонит и звонит в попытке достучаться до правды; стойко игнорирует желание попросить Артура остановить машину и сорваться обратно домой на автобусе-метро-пешком — как угодно; и никак не может набраться смелости на то, чтобы наконец признать…              — Выходите давайте.              Мишель дёргает головой и одним движением отстёгивает ремень безопасности. После помогает выйти изрядно помрачневшей Кире, бросает уставший взгляд на двухэтажное здание слева и скрещивает руки на груди.              — Правила ты знаешь… — Артур жмёт на кнопку брелока и машина мигает фарами. — Вести себя хорошо, делать что говорят, к медсестрам не приставать…              Мишель характерно дёргается при упоминании каких бы то ни было правил, но в итоге всё равно позволяет себе мягкую улыбку.              — Лишь бы пристать к кому-нибудь, — цокает. — Ты не меняешься.              — Меняюсь, — еле слышно выдыхает Кира, когда ставит на землю забитую вещами спортивную сумку.              Артур бросает настороженный взгляд влево, а после неловко прячет руки по карманам тёплой куртки и, пробурчав что-то про то, что пойдёт позовёт кого надо, уходит.              — Не хочу больше, — и голос снова хриплый, уставший; Мишель вздрагивает. — Хочешь верь, хочешь нет, я…              — Не верю, — перебивает Мишель. — Просто надеюсь, что ты не проебёшь очередной шанс. Тебе их и так было дано слишком много.              Кира чиркает зажигалкой, ругается себе под нос от боли в перебинтованных запястьях, затягивается.              И наконец озвучивает самый страшный для Мишель вопрос — такой, от которого к горлу тут же подкатывает тошнота.              — Есть варик попробовать ещё раз, если завяжу?              Мишель не отвечает. Усмехается негромко, тянется к пачке сигарет в кармане домашних спортивных штанов, перекатывает на языке грубое: «Настолько сильно испугалась, да?» — но всё равно молчит. Задумчиво изучает взглядом выученный наизусть профиль: острые скулы, привычную полу-ухмылку, очаровательно неподходящую суровому образу ямочку на подбородке — изучает, а сама, на удивление, не чувствует вообще ничего.              Ничего, кроме отвращения, жалости и желания, чтобы Кира наконец-то взялась за ум.              Ничего, кроме сожалений о потраченном времени и упущенных возможностях.              Ничего, чтобы было бы хоть немного похоже на то, что она чувствует к по глупости оставленной в холодной квартире Лизе.              — Нет.              Мишель хотелось бы, чтобы её голос звучал твёрдо и чётко — с уважением к себе, гордостью и долгожданным осознанием, что с ней так нельзя. Но, увы, Мишель говорит это тихо, испуганно и растерянно. Сама не верит, не осознаёт, не понимает — но всё равно едва слышно озвучивает, потому что даже малейшая мысль о том, что они с Кирой могут снова случиться, застывает где-то в горле удушающим приступом паники.              Вместе с очередной затяжкой на лице вдруг расплывается кривая улыбка. Все эти годы Мишель только и жила надеждой, что Кира наконец одумается, возьмёт себя в руки и вырастет достаточно для того, чтобы всё исправить, а сейчас…              — Я больше не…              — Всегда так говоришь, — тут же перебивает Кира. — Не могу, не могу, вот это вот всё.              — Нет, я могу, — Мишель улыбается осторожно. — Могу, просто… Не хочу. Разные вещи.              Кира удивленно поворачивает голову. Растерянная, с зажатой в зубах сигаретой и искренним непониманием в глазах — она чешет затылок пальцами свободной ладони и пожимает плечами.              — Серьёзно? — хмыкает. — Всё-таки из-за малолетки своей?              Мишель силой удерживает внутри себя грубые слова — выяснять сейчас отношения у неё нет никаких сил.              — Нет, — качает головой. — Не из-за неё.              А сама, вопреки озвученным словам, вспоминает, насколько тепло и спокойно ей было в чужих крепких объятиях; насколько важные вещи иногда говорила и делала Лиза; насколько внимательно слушала и слышала; и насколько, в конце концов, крепко держала даже тогда, когда стоило в бессилии разжать ладони.              — Из-за себя? — неуверенно шепчет Мишель спустя пару секунд. И под ещё более не верящим взглядом добавляет: — Да, из-за себя.              — Чё?              — Я столько времени на тебя потратила, — Мишель выдыхает дым и поднимает голову: с неба хлопьями валит снег. — Времени, сил… А зачем?              Кира, затянувшись, зажимает фильтр сигареты зубами и прячет руки по карманам растянутой толстовки.              — Ты это у меня спрашиваешь?              Мишель усмехается и, поёжившись от холода, поднимает ворот пальто. Долгожданный снег путается в светлых волосах, заставляет смешно прищуриться и нагло тушит тлеющую сигарету — Мишель чертыхается и достаёт из кармана зажигалку.              — Ничего я у тебя не спрашиваю, — выдыхает. — Просто устала.              — От чего ты, блять, устала? — Кира с силой сжимает зубы, и Мишель тут же испуганно дёргается. — Таскаться где попало ты устала, или чё?              Злость внутри вспыхивает словно по щелчку пальцев. Мишель делает резкий шаг вперёд и опускает ладонь на чужое плечо в попытке заставить Киру на неё посмотреть.              — Вместо благодарности, да? — шипит. — Надо было тебя там в ванной и оставить! Может, научилась бы хоть немного отвечать за то, что делаешь.              Кира неожиданно теряется: отступает назад и пристыженно опускает взгляд.              — Бля, изви…              — Заткнись, — тут же одёргивает Мишель. — Для чего я всё это делаю, а? Езжу к тебе зачем-то, трачу время, деньги, силы… Нахуя?              — Потому что любишь. Сама же говорила.              Кира озвучивает это негромко, хриплым от недосыпа и выкуренной сигареты голосом, но всё же твёрдо — с чёткой уверенностью в том, что она права.              Мишель усмехается криво — и правда ведь, сама говорила! — и, чуть прищурившись, цепляется взглядом за выцветшие глаза напротив. Смотрит-смотрит-смотрит — и впервые за долгое время чувствует лишь отвращение.              — Любила, — Мишель кивает, а Кира непонимающе хмурится. — Ту Киру, которая научила меня этому, которая уважала меня… Которая никогда бы не изменила, которая никогда бы не…              Ком от неожиданно подкатившей тошноты застревает в горле — ведь за все годы Мишель этого никогда не озвучивала.              — Та Кира, которую я любила, никогда бы не изнасиловала меня.              Мишель буквально физически чувствует, как с плеч падает тяжёлый груз недосказанности. Кира глупо хлопает глазами, лепечет что-то про то, что она, вообще-то, «сама хотела», что, мол, ничего плохого не случилось, и вообще всем же понравилось — хочешь, видео пересмотри?              — Замолчи.              Ладонью Мишель с силой толкает Киру в плечо и делает шаг вперёд, а свободную руку воинственно сжимает в кулак.              — Я спать из-за тебя не могу, — цедит. — Спать, есть, жить — нихуя не могу! Я даже кошмары не запоминаю свои, понимаешь? Просыпаюсь и помню только, что просила остановиться.              — Ты этого не говорила…              — Потому что я не помню! Чем вы меня накачали тогда? Чем думали вообще?              Кира стыдливо жмурится и сглатывает, а по искренней панике в чужих карих Мишель вдруг чётко понимает, что Кира даже близко не осознаёт, что именно натворила.              — По-хорошему, я сейчас должна тебе сказать, что прощаю тебя, да? — Мишель криво усмехается и делает ещё пару рваных затяжек. — Типа, прощаю, иди, вот тебе очередной шанс и всё такое… Но я не прощаю, слышишь?              — Блять, да я же ничего не…              — И не простила, — грубо одёргивает Мишель. — За измену не простила, и за всё остальное… Не надо было изначально соглашаться, знаю, сама виновата… Я просто так ждала, всё это время ждала, что ты наконец одумаешься, скажешь, мол, «давай ещё раз» и всё такое… А сейчас ты это сказала, а я…              — А ты уже нашла себе кого-то ещё, ага, — кивает Кира. — Я поняла уже. Расслабься.              — Да нихуя ты не поняла, — усмехается Мишель. — Дело не в…              Мишель хочет сказать, что дело не в Лизе, но осекается на полуслове — знает ведь прекрасно, что это неправда.              — Просто не так всё должно быть, понимаешь?              — А ты-то откуда знаешь? — Кира тушит сигарету и бросает взгляд на здание больницы. — Сама же возвращаешься постоянно… Тебе же это нравится самой всё.              Мишель пожимает плечами. Тлеющая сигарета обжигает пальцы, ледяной ветер нагло забирается под пальто, перед глазами мелькают картинки совместно проведённых с Лизой вечеров…              — Больше нет.       

***

      Все попытки ранним утром вызвать такси к реабилитационному центру оказываются обречёнными на провал: Мишель кутается в совсем не греющее её пальто, курит одну за одной и бесконечно повышает цену в приложении — но Москва, как и всегда, слезам и драмам не верит.              Бесконечные звонки от Лизы наконец прекращаются. Мишель улыбается криво, упрямо пытаясь себя убедить, что всё сделанное всегда к лучшему, а сама наивно думает о том, что если Лиза сейчас позвонит снова, то она обязательно возьмёт трубку.              Но Лиза не звонит — а Мишель, как и всегда, слишком труслива, чтобы взять на себя ответственность хоть за что-нибудь.              — Садись давай, — тяжёлая рука опускается на плечо, и Мишель всем телом вздрагивает. — Довезу. Домой тебя?              — Не знаю, — Мишель устало пожимает плечами. — Понятия не имею, где он.              — Не драматизируй, а?              Мишель, не сдержавшись, усмехается и послушно усаживается на переднее сиденье. Едва слышно просит разрешение на покурить, в ответ получает недовольный кивок и, уже привычно дрожащими пальцами пристегнув ремень, упирается затылком в спинку сиденья. Молчит, потому что стыдно и непонятно — потому что хочется включить звук на телефоне, хочется найти нужные слова, хочется наконец рискнуть и всё-таки попробовать остаться.              Мишель искренне надеется на то, что Лиза всё ещё дома.              — Зачем тебе это всё? — осторожно уточняет Артур, когда тормозит на перекрёстке. — Нет, то есть, я понимаю, но…              — А что, нужно было её кинуть и потом за свой счёт похороны организовывать?              — У меня складывается ощущение, — Артур в привычном жесте касается пальцами уложенной бороды, — что я скоро буду организовывать твои похороны. Спасение утопающих, помнишь?              Мишель усмехается и дрожащими пальцами поудобнее перехватывает тонкую сигарету.              — Дело рук других утопающих, ага.              — Самих, — поправляет Артур. — Дело рук самих утопающих.       Мишель замолкает. Нервно кусает губы, рассматривает проплывающие мимо здания, чуть щурится из-за яркого рассветного солнца — а после выдыхает тихое: «Думаешь, она сможет?».              — Не знаю, — Артур пожимает плечами. — Шанс есть, но много откатов в практике было…              И добавляет спустя пару секунд:       — Она мне сказала, что уедет. Если в этот раз получится — уедет и начнёт всё заново. Это хороший знак.              — Почему?              Артур тяжело выдыхает, но при этом, на удивление, совсем не злится — Мишель осторожно улыбается и думает, что любовь и правда очень сильно меняет людей.              — Когда зависимый человек сам понимает, что его окружение тянет его на дно, и хотя бы теоретически готов от этого отказаться… Это очень важный шаг, понимаешь?              Мишель кивает коротко, а после набирает полную грудь воздуха и поворачивает голову в сторону Артура.              — Я никогда не говорила, но… Она мне изменила. Много лет назад. И изнасиловала… Уже после того, как расстались.              Артур в секунду меняется в лице и тут же становится похож на уже привычную версию себя: сжимает руку на руле, хмурит брови и сквозь зубы вдруг выдаёт ворох нецензурных проклятий на едва знакомом Мишель языке.              А после выдаёт миролюбиво и с улыбкой:       — Я её убью.              — Непрофессионально.              — Зато справедливо.              Мишель негромко смеётся и пожимает плечами.              — Она всегда к тебе ревновала. Ну, то есть, не только к тебе, но… В общем, как-то раз подумала, что мы с тобой… И сказала, что я её разочаровала. А это было последнее, что мне сказал отец, и я… Поэтому я у тебя тогда бизнес отобрала. Доказать хотела.              — Доказала? — хмыкает Артур.              — Десять раз, ага, — Мишель кивает и затягивается. — На днях на Эм всё переписала.       — Правильно. Лучше бы, конечно, на меня, но…              Под недовольным взглядом Артур тут же замолкает и позволяет себе аккуратную улыбку.              — Шучу.              — Не твоё.              На пару секунд повисает неуютная тишина, прежде чем Артур, не выдержав, громко смеётся — и Мишель тут же подхватывает чужой смех. Гомон вечно неспящей Москвы из-за приоткрытого окна автомобиля на пару секунд заставляет подумать, что всё и правда может быть хорошо — нужно ведь только набраться смелости, перестать наконец плыть по течению и сделать хоть что-нибудь для того, чтобы…              Выстывшая от зимнего ветра квартира встречает Мишель отсутствием чужих вещей в коридоре, незаконченным портретом на кухонном столе и уничижительным «Вернись», отправленным всего лишь двадцать минут назад.       

***

      Лиза злится настолько сильно, что не успевает даже как следует осмыслить произошедшее. Злится на себя, на Мишель, на Киру; на оставленную в чужой квартире гитару, на забытый невесть где портсигар, на вновь преданное и униженное доверие.       Ремень спортивной сумки больно врезается в плечо, хлопья снега застилают глаза, а громкий гудок автомобиля заставляет вздрогнуть от неожиданности: Лиза вытаскивает наушник, что-то недовольно бурчит себе под нос и, сделав пару шагов вправо, опускается на лавочку. До общежития остаётся ещё минут двадцать пешком; Лиза оглядывается, подмечает на окнах многоквартирных домов переливающиеся огоньками гирлянды и удивлённо тянется к телефону.              Двадцать седьмое декабря. Лиза хмыкает — вот так подарок на Новый год! — и уныло пролистывает диалоги в Телеграме. Друзья, кажется, уже оставили все попытки хоть как-либо до неё достучаться: последние сообщения от Алисы и Вилки были отправлены ещё до ссоры, а робкое «Как ты там?» пару дней назад от Даши Лиза беспечно оставила без ответа.              Стыд за произошедшее тысячей маленьких иголок забирается прямо под кожу. Лиза тянется к помятой пачке сигарет, чертыхается и одним точным движением кидает её в сторону мусорного бака — а после прячет руки по карманам своей старой толстовки и ёжится от холода. Жмурится от обиды и непонимания, что теперь вообще дальше делать: Мишель всё так же не звонит и не пишет, а идти с повинной к друзьям слишком стыдно — они ведь всегда хотели как лучше, а Лиза…              Слёзы нагло скапливаются в уголках глаз, но Лиза с силой сжимает зубы и трясёт головой, не позволяя себе скатиться в очередную истерику: ведь за последние пару часов скитаний по замёрзшим дворам она, кажется, выплакала всё, что только было можно. Всё, кроме злости на свою — и чужую — глупость, на излишне сильную привязанность к Мишель и на её абсолютное неумение брать ответственность за свои действия.              Лиза опускает взгляд. На правом запястье едва-едва виднеются следы краски, а в голове тотчас вспыхивают картинки того, как Мишель, заявив, что она уж точно не будет в этом участвовать, с искренним смехом убегала от Лизы по всей квартире — но в конце концов всё равно согласилась стать для неё самым особенным холстом.              Вот только смелости Мишель, как и всегда, надолго не хватило.              В очередной попытке не думать слишком много Лиза утыкается в телефон: снова пролистывает диалоги, снова стыдливо жмурится и, выдохнув, открывает чат с Артёмом — снова единственным человеком, который оказывается в сети.              Indigo77:       Доброе.       Мне нужно с кем-то поговорить.       Если сможешь послушать моё нытье — буду очень признательна.              Тёма самогон:       о       явилась не запылилась       а ты где вообще?              Indigo77:       Во дворе. Там, где цветочный, помнишь? Недалеко от общаги              Тёма самогон:       щас, подожди пять сек              Лиза улыбается чужой очаровательной непосредственности и кивает сама себе, а ещё спустя пару минут видит в чате короткое голосовое сообщение.              — Давай домой пиздуй, — слышится ворчание Алисы, — а то последние мозги отморозишь.       

***

      Перед знакомой дверью Лиза несколько неловких минут отряхивает одежду от снега, но постучать так и не успевает — звук открывающего изнутри замка слышится раньше.              — Ну наконец-то! — Диана, протянув руку, чуть ли не силой затаскивает Лизу в квартиру за ворот толстовки. — Она прикинь, ходит только пиздит на всех, и не ест ничего путём. Как будто рассталась с кем-то, ей-богу!              Лиза поджимает губы в попытке не рассмеяться и ставит на пол тяжёлую спортивную сумку.              Диана хмыкает:       — Наигралась эта твоя в семью, да? Неудивительно.              И, не дав Лизе ни малейшей возможности объясниться, сгребает её в объятия. Лиза замирает посреди коридора, словно пойманный врасплох сурок — Диана, рассмеявшись, тут же отстраняется, ласково треплет чужие тёмные волосы и отступает на пару шагов назад.              — Голодная? Хотя, конечно голодная! Она там, поди, одними доставками тебя кормила, да? И чего без куртки? Замёрзла? Щас я суп погрею, подожди. Чай ещё купила вчера, который тебе понравился в прошлый раз, помнишь?              Лиза опускает взгляд в пол в попытке избежать огромного количества вопросов и чувствует, как от стыда у неё горят щёки. Диана проходит на небольшую кухню, щёлкает электрическим чайником и тянет на себя дверцу старого холодильника.              В коридоре повисает непривычная тишина: Лиза неловко стряхивает с волос остатки снега, путается в шнурках насквозь промокших кед и неловко обо что-то запинается, а обращает внимание на это «что-то» только тогда, когда слышит крайне недовольное писклявое «Мяу».              — Господи, блять, — Лиза с трудом снимает с себя кеды и наконец опускается на корточки. — Ты откуда взялся вообще?              — С помойки, — слышится знакомый голос.              — С остановки! — спорит Диана. — А с помойки тут только вы двое.              Серый котёнок — совсем маленький, невозможно смешной и с торчащей в разные стороны шерстью, — нелепо тыкается мокрым носом Лизе в ладони.              — И тебе привет, — Лиза, рассмеявшись, подхватывает котёнка под лапы и усаживает себе на плечо, а тот, испуганно мяукнув, прячется под ворот толстовки. — И тебе.              Лиза поднимается и упирается в Алису растерянным взглядом — та, скрестив руки на груди, недовольно хмурится, но спустя пару секунд всё равно кивает.              — Привет.              Лиза нелепо кусает губы и морщится: котёнок острыми когтями проходится по плечу, а после, наконец усевшись, смешно высовывает из-под толстовки нос.              — Как назвали?              — Кого?              — Кота, — Лиза улыбается аккуратно. — Или так и не придумали?              Алиса недовольно цокает в ответ на глупую попытку перевести тему.              — Пока никак, — пожимает плечами. — Мы уже раз пять из-за этого поругались.              С кухни слышится очаровательно звонкий смех, а Лиза неловко запускает пятерню в волосы.              — У него шерсть очень жёсткая и торчит в разные стороны… Назовите Ёжиком.              — Заебись, — Алиса жмурится, пытаясь не рассмеяться. — Чё не Дикобразом сразу?              — А мне нравится, зай, — выдает Диана в унисон громкому звуку микроволной печи. — Ему подходит.              — Я съезжаю.              В ответ на уже привычное ворчание Алисы Лиза негромко смеётся и наконец проходит на кухню. Там опускает котёнка на пол, усаживается на табуретку и втягивает носом воздух: в тёплой квартире уютно пахнет горячим супом, а из дальней комнаты слышатся голоса остальных собравшихся.              — Блять, а чё ж у меня голова-то так болит… — Артём, чуть было не споткнувшись о вьющегося под ногами котёнка, заходит на кухню и прижимается поясницей к тумбе. — Родите меня обратно, кто-нибудь, а?..              Диана, рассмеявшись, кидает в сторону Тёмы бутылку ледяной воды — тот с тяжёлым выдохом прижимает её ко лбу и болезненно жмурится.              — Ты вчера что только не пил, — Алиса проходит вглубь комнаты и усаживается на подоконник. — И всё Сашке своему порывался написать…              — Ну всё, всё, не позорь меня… — Артём ставит на стол бутылку с водой и легонько хлопает Лизу по плечу. — Слушай, открой, раз пришла, ладно? А то у меня ручки не шевелятся.              Лиза недовольно цокает:       — Предатель.              Но бутылку всё равно открывает и протягивает в сторону, а крышку с силой вкладывает в дрожащую руку Артёма.              — Предателем я был бы, — Тёма фыркает, — если б на улице тебя оставил в таком состоянии. А так…              — Дело говорит.              Лиза оборачивается: на кухню заходит сначала Вилка, а следом за ней Даша.              — Все в сборе, получается, — Лиза благодарно кивает в ответ на поставленную перед ней тарелку супа, а после неловко бормочет: — Только я не голод…              — Ешь давай!

***

      Спустя ещё час бесконечных разговоров ни о чём Тёма, что-то едва слышно бурча себе под нос, уходит отрабатывать пропуски по рекламным технологиям; Диана ласково целует Алису на прощание, просит не разнести квартиру, если всё-таки дойдёт до очередной ссоры, и уезжает на собеседование; а Даша, нелепо потоптавшись на месте, уходит в дальнюю комнату — видимо, от греха подальше.              В кухне повисает тишина. Лиза прячет руки по карманам толстовки, Вилка изучает взглядом многочисленные магниты на холодильнике, а Алиса недовольно скрещивает руки на груди.              — Ну?              — Чего?              Лиза бормочет это почти неслышно, и Алиса, видимо, смягчается: тяжело выдыхает, вместе с табуреткой придвигается чуть ближе и в поддерживающем жесте опускает ладонь на чужое плечо.              — Что случилось-то?              — Да ничего, — Лиза пожимает плечами. — Уехала она. Посреди ночи. К Кире, естественно…              Виолетта неразборчиво ругается себе под нос, но толком ничего не говорит, а Алиса, тяжело выдохнув, опускает взгляд.              — Мяу… — слышится вдруг растерянное.              — Солидарна.              Алиса, кивнув, подхватывает котёнка и усаживает себе на колени — тот нелепо крутится на месте, а после сворачивается в клубок и сразу же засыпает.              — Мурчит ещё как трактор… — Лиза тяжело выдыхает и наконец поднимает на Алису взгляд. — Прости.              — И ты, — Алиса кивает. — Я перегнула, знаю, просто…              Лиза стыдливо жмурится и тянется к пачке сигарет, но в ту же секунду несильно получает ладонью по запястью.              — Курить на балконе, вообще-то, сколько раз было сказано? — бурчит Алиса. — И ты не видишь, что ребёнок спит?              Лиза, рассмеявшись, послушно поднимает руки ладонями вверх.       — В своё оправдание скажу, что мне очень стыдно, — бормочет, когда дружный смех утихает. — И что я знала, что так будет…              — Да все знали, что так будет, — Алиса пожимает плечами. — Я бы удивилась, если бы было иначе. То есть, даже не в плохом смысле, просто…              Лиза боязливо жмурится. Стыд за сложившуюся ситуацию дрожью закрадывается под ворот толстовки — мешает нормально говорить, думать, жить…              Алиса устало забирается пальцами в кошачью шерсть:       — Меня просто бесит. Нет, даже не бесит, а… Не знаю, грустно мне, понимаешь?              — И мне, — вставляет свои пять копеек Вилка. — Но я там по большей части из-за Даши психовала, так что… Очень извиняюсь, короче.              Вместе с табуреткой Виолетта придвигается ближе — слышится мерзкий скрип — и доверчиво опускает голову на чужое плечо; Лиза улыбается.              — У тебя есть дом, — вдруг задумчиво бормочет Алиса спустя пару секунд тишины. — Дом, семья… Какая-никакая, но всё-таки! Понимаешь?              И когда Лиза, опустив взгляд в пол, не отвечает, продолжает негромко:       — Тебе всегда есть где жить, что поесть, покурить… Позвони ты мне сегодня и попроси тебя забрать, я бы приехала, понимаешь? Ты, бля, талантливая, честная, смелая… Я таких людей в своей жизни по пальцам могу пересчитать! И меня просто бесит, что ты тратишь своё время на людей, которые этого совсем не стоят.              — Знаю, — Лиза кивает. — Мне просто казалось, что она…       — Когда кажется… — весело выдаёт Виолетта.              Лиза, рассмеявшись, шутливо крестится левой рукой, пока в голове Алисы, судя по задумчивому виду, запускается тяжелый мыслительный процесс.              — Хотя, может и стоит, — слышится вдруг через пару минут.              — Чего? — Лиза хмурится. — Ты же только что…              Алиса пожимает плечами. На несколько долгих минут в старенькой кухне повисает тишина: полуденное зимнее солнце зайчиками скользит по обшарпанным стенам, заставляет Виолетту смешно прищуриться, а сонного котёнка недовольно прикрыться хвостом.              — Просто если так подумать… Никто кроме тебя, — наконец продолжает Алиса, — и кроме неё самой не знает, вот я о чём. Со стороны всегда проще судить: я ведь не была на твоём месте, не общалась с ней, понимаешь?       — И знаешь только плохое, — Лиза понимающе кивает, — потому что я рассказываю только о плохом.              — Ага. А когда у тебя всё хорошо — ты этим не делишься.              Лиза выдыхает и устало прикрывает глаза. А после вдруг, даже не спросив, нужно ли это хоть кому-то из присутствующих, начинает говорить: рассказывает о том, что последние пару недель и правда были чем-то нормальным — без выяснений отношений, попыток сбежать и до чёртиков надоевших правил; неловко бормочет, что Мишель, кажется, и правда старалась — искренне заботилась, неумело делилась своими мыслями и крепко обнимала перед сном; и в конце концов признаётся в том, что Мишель будто и правда…              — Стоит того, чтобы ждать, понимаете? — сглатывает. — Ну, то есть, стоила.              — А сейчас? — аккуратный вопрос Виолетты выдёргивает Лизу из картинок-воспоминаний. — Хочешь сказать, это всё? Я уже как-то, бля, привязалась к ней даже…              Лиза смеётся и пожимает плечами.              — Проблема в том, что если я снова не пойду навстречу, она даже не попытается.              — А ты?..              — А я больше не хочу.       

***

      Ближе к обеду совместным решением друзья отправляют Лизу — изрядно помрачневшую и то и дело вздрагивающую от звука входящих сообщений — поспать. Лиза, конечно, спорит и продолжает повторять, что всё нормально, но в итоге всё-таки соглашается: Алиса заботливо закрывает шторы в комнате, ставит на прикроватную тумбочку стакан с водой, а на кровать опускает котёнка, видимо, в качестве антистресса.              — Поспишь — и всё нормально будет, — улыбается. — Кстати, мы к вечеру, как Дианка освободится, по магазинам поедем… Продукты купить, ёлку надо… Хочешь, можешь с нами? Разбужу тебя.              Лиза делает осторожный шаг вперёд. В чужом голосе легко читается волнение — такое, перед которым все недопонимания легко отходят на второй план.              — Прорвёмся, — Алиса пальцами неловко касается переносицы. — Всё лучше, чем этот твой…              Вместо ответа Лиза делает ещё шаг — и устало упирается лбом в чужое плечо. Алиса удивлённо моргает, но не спорит — а ещё спустя пару секунд крепко-крепко сжимает объятия.              — Спасибо, — открыто говорить о том, что беспокоит, Лизе слишком странно. — Я уж думала, всё…              — Куда ж я тебя дену-то, а? — Алиса сцепляет ладони за чужой спиной. — И справедливости ради, у меня Диана тоже всегда будет на первом месте. Поэтому, если уж совсем честно, в какой-то степени я могу тебя понять… Наверное.              — Я знаю, — Лиза кивает и смущённо выпутывается из объятий. — Разница только в том, что ты в ней уверена. И можешь на неё положиться…              — Ну да. Пока дело не дойдёт до тарелок.              Негромкий смех наполняет комнату. Спустя ещё несколько секунд Лиза устало опускается на кровать и, улёгшись на спину, скрещивает руки за головой — Алиса медленно садится рядом.              — Прикол только в том, что… — бормочет негромко, — тебе реально надо пересмотреть свои приоритеты.              Лиза коротко кивает и укладывается поудобнее — глаза закрываются сами собой.              — Потому что я реально… Я не вывезу вот так играть в одни ворота, понимаешь?              — Понимаю.              — Но с другой стороны, — Алиса упирается взглядом в пол, — я тоже чересчур… Опекаю тебя, что ли?              — Как можешь, — Лиза с тяжелым выдохом открывает глаза. — Я на твоём месте, наверное, так же бы…              Алиса медленно поворачивает голову. Заботливо поправляет старый застиранный плед, улыбается осторожно и пожимает плечами.              — Я много об этом думала, на самом деле, и… Оказалось, что ты сама должна к этому прийти, вот в чём смысл. Хочешь возвращаться — возвращайся. До тех пор, пока не поймёшь, что с тобой так нельзя. Спасение утопающих…              Лиза медленно проводит рукой по лицу и не отвечает. Чужие слова — правдивые, горькие и чересчур болезненные, — откликаются внутри желанием наконец уснуть и, желательно, никогда больше не просыпаться.              — Вытаскивать тебя силой нет смысла, — добавляет Алиса. — Это то, к чему я пришла, пока тебя не было. Но… Постоянно принимать тот факт, что ты буквально готова променять друзей на человека, который тебя ни во что не ставит, я тоже не могу. Понимаешь, о чём я?              — Да, — Лиза кивает наконец. — Правда, я… Просто… Я знала, конечно, что всё так и будет, но всё равно почему-то верила, что получится. Что всё устаканится со временем, потом я её с вами познакомлю, смеяться ещё будем с этого… Она, кстати, хотела, прикинь?              Алиса удивлённо хмыкает и скрещивает руки на груди.              — Серьёзно?              — Да, — Лиза улыбается и сглатывает очередной ком из воспоминаний в горле. — Она… Мне правда казалось, что она хочет. Хочет… Попробовать, что ли? Просто очень сильно боится. И у неё… есть на то причины, в общем.       — Да?              Лиза кивает. Алиса заинтересованно поворачивается и ещё несколько секунд терпеливо ждёт продолжения, но Лиза в ответ медленно качает головой.              — Извини. Там просто очень… Не могу, в общем.              — Ладно, — Алиса медленно поднимается с кровати и прячет руки по карман выцветшей домашней толстовки. — Но даже если так… Ты ведь тоже спасателем не нанималась.              — Не нанималась, — Лиза кивает снова, — поэтому и ушла. Типа, знаешь, если бы она честно сказала, то конечно, а так… Только гитару забыла.       Лиза аккуратно подтягивает плед за край, лишь бы только не разбудить сопящего на её груди котёнка. А сама думает о том, что оставила в квартире Мишель гораздо больше даже, чем просто гитару — там и часть вещей, которые не влезли в сумку, и едва-едва начатый портрет для дипломной работы, и даже маленький скетчбук с изображением Мишель на последней странице. А ещё, конечно, своё бесконечное по отношению к Мишель терпение, безусловное принятие любых, даже самых спутанных мыслей, и невозможно наивные попытки хотя бы раз сделать всё правильно.              — Разбужу тебя к вечеру?              Алиса замирает около двери в комнату и оборачивается. Лизе хочется сказать, что ей искренне жаль — что все предостережения друзей оказались правдой, что Мишель на самом деле совсем не тот человек, с которым могло бы получиться хоть что-то нормальное, что она ошиблась и снова поставила не на ту, но…              — Извини.              Лиза неловко жмурится:       — Да ладно, я не…              — Нет, правда, — Алиса усмехается еле слышно. — Мне, конечно, очень жаль, что я не могу вам всем свои мозги в голову засунуть, но если серьёзно…              Лиза, не сдержавшись, смеётся, а мирно спящий котёнок в ответ недовольно дёргает ушами.              — Было бы здорово.              — И слишком скучно, — Алиса пожимает плечами. — Ты такая, какая есть. И ты, и Вилка… Я правда перегнула в этот раз. Это твоя жизнь, твои решения…              — Ладно, ладно, всё, хорош, — Лиза негромко зевает. — Так и скажи, что просто ревнуешь меня. А Дианка твоя просто прикрытие, да?              Алиса цепко оглядывает комнату, видимо, в поисках чего-то, чем можно в Лизу запустить, но в итоге на выдохе устало машет в её сторону рукой.              — Я тебя поддержу в любом случае, ясно? — бурчит. — До тех пор, пока ты готова делать то же самое в ответ. Поняла?              — Да поняла я, поняла, — Лиза кивает и укладывается поудобнее. — Даже если я уведу твою девушку?              — Лиза, блять!       

***

      Предновогодняя суета мигом выбивает из головы все тревожные мысли. Лиза толкает перед собой тележку, набитую продуктами, и напевает себе под нос прилипчивые новогодние песни — где-то за соседними рядами слышится детский смех, а намотанная Виолеттой мишура по-дурацки щекочет кожу на шее.              А ещё через пару минут изучения витрин в голову Лизе приходит поистине гениальная идея.              — Я хочу спиздить тележку. Что думаешь?              Алиса, рассматривающая новогодние шары в пластиковой упаковке, поджимает губы в попытке сдержать смех. Она упрямо держит лицо до тех пор, пока Диана не исчезает за поворотом в соседний отдел — а затем, повернувшись, с усмешкой щёлкает Лизу пальцем по носу.              — Я думала, ты уже не попросишь. Погнали.              Продуктовый супермаркет в торговом центре выглядит так, будто уже на завтра был анонсирован конец света: на кассах виднеются огромные очереди, кто-то особенно смелый требует открыть ещё одну кассу, а прилавки уныло зияют отсутствием товара.              — Каждый Новый год как последний, блять, — бурчит Артём. — Валите. Я отвлеку.              Лиза, рассмеявшись, отдаёт Тёме «пять» и, уцепив за рукав стоящую рядом Вилку, тянет её по направлению к выходу.       — Если Дианка меня из дома выгонит, я… — слышится бурчание идущей рядом Алисы.              — Не ссы, — Лиза смешно трясёт головой и поправляет чёрную шапку, которую пару часов назад ей заботливо вручила Вилка, — прорвёмся.              И втроём они правда — как и всегда, — прорываются: сначала сквозь огромные очереди на кассе, затем через нескольких грозного вида охранников, а после мимо бесконечной толпы на входе. На парковке торгового центра виднеется парочка забытых тележек — и, пока сотрудник в жёлтой жилетке собирает их в один ряд, Лиза как ни в чём не бывало прикуривает сигарету.              — Самое главное в этой жизни, — бормочет сипло, — это вовремя притвориться тупой. Подержи.              Тлеющую сигарету она вкладывает в руку стоящей рядом Виолетты — затем прячет ладони по карманам пальто, которым поделилась Диана, и медленно подходит к крайне замученному сотруднику торгового центра.              — Разрешите, я одолжу, — улыбается глупо, когда цепляется ладонью за металлический край корзины. — Представляете, там ни одной тележки на кассе. А мне как эти пакеты, на себе что ли нести?       Среднего возраста мужчина окидывает Лизу недовольным взглядом и мотает головой.              — Всё там есть… Я же вот недавно…              — Пойдёмте посмотрим, хотите? — Лиза в доверительном жесте кладет ладонь поверх рабочей жилетки мужчины. — Я весь торговый центр оббегала уже! А у меня пакеты там стоят…              Вот только на очевидно глупые речи работник почему-то не ведётся — и тогда Лиза, бросив все силы на то, чтобы не рассмеяться, очаровательно хлопает глазами.              — И помочь совсем некому, — бормочет на выдохе. — Даже Новый год буду одна праздновать, представляете?              Пальцами Лиза будто бы невзначай стягивает с головы шапку и поправляет волосы.              Мужчина тут же меняется в лице:       — Вам, может, помочь? Давайте я…              Лиза расплывается в глупой улыбке и быстро-быстро кивает.              — Пойдёмте, — в голосе слышится наигранное смущение. — А то я набрала кучу всего, и что-то совсем не подумала…              Мужчина — суровый и короткостриженый — одёргивает жилетку и кивает.       — У меня бывшая жена так делала всегда, — ворчит. — Вечно как нахватает, так ещё и подороже обязательно…              Лиза заводит руку за спину и показывает стоящим поодаль подругам большой палец вверх — а после, даже не вслушиваясь в болтовню сотрудника, идёт за ним следом. Огромная очередь на входе позволяет легко затеряться; Лиза проскальзывает через толпу, накидывает на голову капюшон толстовки и быстрым шагом выходит на улицу через соседнюю дверь.       Вилку с Алисой она находит за углом здания: Виолетта, согнувшись пополам, пытается перестать смеяться, а Алиса добивает раскуренную на толпу сигарету.              — Профессионально, — смеётся, когда выдыхает дым. — Валим, пока он не очухался.              Вилка, наконец отсмеявшись, кивает и хлопает ладонью по ручке тележки:       — Запрыгивай. Прокачу.              — Я?              Но времени на излишние пререкания не остаётся: Лиза ловко забирается в тележку, параллельно что-то бурча о том, что начиналось все с Мерседеса, и цепляется руками за металлическую сетку.              — Не пизданись, — весело выдаёт Виолетта.              — Я уже.              И, под громкий смех рядом стоящей Алисы, с силой толкает тележку вперёд. С горем пополам они преодолевают дорогу — на красный сигнал светофора и под недовольные гудки водителей, — собирают по пути все трещины и ухабы, а в конце концов останавливаются в одном из дворов неподалёку.              Лиза цепляется за протянутую Алисой руку и, чуть было не навернувшись вместе с тележкой, наконец выбирается наружу.              — Нежнее нельзя было? — бурчит, потирая ушибленный бок.              Вилка в ответ красноречиво дёргает бровями.              — Как скажешь — так и будет.              — Господи боже мой…              Алиса проводит ладонью по лицу и, не переставая бурчать, прячет тележку за парочкой невысоких ёлок.              — Всё, потом заберём, — цокает. — Давайте бегом, ну!              Обратно в торговый центр они возвращаются за рекордно короткое время: там расталкивают толпу, забегают в магазин и, как ни в чем не бывало, останавливаются поодаль от кассы.              — Ну наконец-то, — Диана протягивает Алисе один из пакетов, пока Артём складывает оставшиеся продукты. — Куда вы делись-то? Ищу, ищу…              Алиса бормочет какие-то нелепые оправдания и, когда кассир наконец вручает им огромный чек, тянется к очередному пакету.              А Диана вдруг подозрительно щурится, протягивает руку и ладонью касается чужой щеки.              — Холодная… — бормочет задумчиво. — Подожди… Блять, вы чё уже натворили, а?

***

три дня спустя.

      О произошедшем Лиза старается не думать. Блокирует Мишель во всех социальных сетях, удаляет парочку совместных фотографий — на которые Мишель согласилась только чудом! — а после заносит её номер в чёрный список. За прошедшие дни Мишель пытается связаться с Лизой всего лишь пару раз: сначала пишет короткое «прости», а на следующий день наивное «давай поговорим пожалуйста», но Лиза не отвечает.       Лиза, в целом, бросает всю свою выдержку на то, чтобы не идти у Мишель на поводу — но при этом всё равно наивно ждёт, что Мишель наконец позвонит и скажет что-то такое, что обязательно…              — Ты идёшь?              — Да идёшь, идёшь, — бурчит Лиза. — Кто вообще проводит какие-то собрания тридцатого декабря? Совсем ебнулись там?              — Заняться нечем, — кивает идущая рядом Даша. — Что за собрание-то хоть?              — Откуда я знаю, — бурчит Лиза. — Алис?              — А я откуда знаю! — Алиса разводит руками. — Явка обязательна, на этом всё.              — Ты же, блять, староста, — влезает Виолетта. — Ты всё должна знать!              Алиса в ответ бурчит что-то недовольное и несильно пихает Вилку в бок, а Лиза вдруг, остановившись по пути к учебному корпусу, улыбается. Потому что друзья рядом — дурашливые, то и дело смеющиеся над глупыми шутками и препирающиеся из-за всякой ерунды, — в очередной раз подтверждают, что Лиза не одна — и не останется одна до тех пор, пока сама этого не захочет.              Собрание для выпускников, приглашение на которое вчера вечером прислала Татьяна Алексеевна, в итоге оказывается мероприятием по предварительному распределению после выпуска. Кучу уставших и замученных жизнью студентов рассаживают по местам в актовом зале и, пока со сцены декан поздравляет с наступающим новым годом и рассказывает о важности трудоустройства по специальности, Лиза мирно дремлет у Алисы на плече.       — После праздников подобные мероприятия будут проводиться раз в месяц, — монотонный голос Лауры Альбертовны убаюкивает ещё больше. — В апреле состоится ярмарка вакансий: там вы сможете познакомиться с, возможно, вашими будущими работодателями, а впоследствии трудоустроиться. Распределение студентов будет происходить в соответствии с…              Лиза вновь прикрывает глаза. Её чуть трясёт от холода, пока в голове на повторе крутятся картинки последней совместной с Мишель ночи: вот очередной кошмар с участием отца, вот едва-едва слышный шёпот в попытке скрыть разговор по телефону, вот виноватое «Прости» и негромкий щелчок закрывающейся двери.       Темнота. Плотно закрытые шторы и бесполезные попытки до Мишель дозвониться; расцарапанные короткими ногтями запястья и три подряд скуренные сигареты; горький кофе в попытке хоть немного прийти в себя и такие же горькие, абсолютно ненужные самой Лизе слёзы. А после в спешке собранные вещи — лишь бы только сбежать, лишь бы только никогда больше Мишель не видеть! — принципиально оставленная в чужой квартире джинсовая куртка — как и все подаренные художественные инструменты, — и банально сбитые о стены подъезда кулаки.              — Андрющенко!              — Я, — Лиза тут же поднимается с места, попутно пытаясь осознать, как она вообще оказалась в актовом зале. — Здрасте.              — Доброе утро, — среди студентов слышатся негромкие смешки. — Поднимись сюда, пожалуйста.       — А можно не надо?              — Надо, — тон Лауры Альбертовны, как и всегда, непреклонен. — Расскажешь всем, куда ты собираешься после выпуска, раз уж слушать меня тебе не интересно.              Лиза чуть покачивается и, одёрнув чёрную рубашку, которую ей пришлось надеть пару часов назад, по небольшой лестнице поднимается на сцену.              — Подписывай, — Лаура Альбертовна кладет на трибуну какие-то бумаги.              Лиза, не глядя, ставит роспись в трёх местах.              — Кредит на меня оформите, да? — бормочет сонно.              — Больно надо, — декан коротко кивает. — Это согласие. Читай.              — Я на всё согласна, честно, — Лиза сглатывает. — Можно я уже?..              И показывает рукой в сторону лестницы. Алиса с Вилкой, синхронно уткнувшись взглядом в пол, пытаются не смеяться, а Лаура Альбертовна медленно качает головой.              — Нет. Читай.              Лиза сглатывает и, с трудом сфокусировавшись на мелком шрифте, едва слышно зачитывает что-то про персональные данные, выбор направления трудоустройства и возможность летней стажировки.              — По окончанию мероприятия прошу каждого подойти ко мне и подписать необходимые бумаги, — добавляет Лаура Альбертовна, когда Лиза наконец заканчивает. — Всем ясно?              С сидений перед сценой слышится неровный хор голосов.              — Хорошо.              Лаура Альбертовна кивает и ладонью показывает на место за трибуной — Лиза неловко мотает головой и еле слышно шепчет: «Пощадите».              Губы женщины слегка дёргаются в улыбке, но, увы, чересчур недостаточно для того, чтобы наконец сбежать с этой проклятой сцены.              — А теперь расскажи нам, — Лаура Альбертовна ладонью подталкивает Лизу ближе к микрофону. — Куда ты планируешь идти после университета?              — В смысле? — Лиза непонимающе моргает, а ладонями осторожно опирается о поверхность трибуны.              — Через полгода ты защитишь диплом, я надеюсь, — размеренно объясняет Лаура Альбертовна. — А потом куда?              Лиза растерянно касается пальцами переносицы, пока в зале то и дело слышится негромкий смех.              — Ну, как куда? — бормочет прямо в микрофон.              И, не придумав ничего лучше, добавляет:       — Домой…       

***

ночью того же дня.

      Уснуть никак не получается. Не помогают ни двести штук пересчитанных овец, ни приоткрытая форточка, ни мурчащий под боком котёнок — Лиза бездумно листает профиль Мишель в Инстаграме, рассматривает уже наизусть выученные фотографии и в очередной раз читает однотипные комментарии.              Лиза скучает. Скучает настолько сильно, что никак не находит себе места: ей хочется, как и раньше, сорваться посреди ночи с поводка и без спроса приехать в чужую квартиру; снова попробовать поговорить — или просто переспать; снова всё понять и принять; снова позволить Мишель… быть. Просто быть и ничего не требовать взамен; просто ждать и надеяться на лучшее; просто верить Мишель, верить в Мишель, и…              — Бля-я-я…              С тяжёлым выдохом Лиза переворачивается на спину и откидывает в сторону телефон. На экране отображается список заблокированных сообщений, в котором, помимо всевозможного спама, виднеется ещё и диалог с Мишель.              Michelle:       я просто хочу поговорить       объяснить       если не хочешь просто скажи              Лиза болезненно жмурится. Сообщения пришли несколько часов назад — тогда Алиса заявила, что сегодня никто, а тем более Лиза, ночевать в общежитие не пойдёт, а то: «Ищи тебя потом, блять, по всей Москве». И Лиза, на удивление, согласилась: в очередной раз ехать к Мишель она уж точно не собиралась — как бы сильно ей этого ни хотелось! — а потому просто сделала вид, что ничего не произошло — и остаток вечера они с друзьями провели за бесконечными спорами и невесть откуда притащенной Артёмом «Монополией».              Но в заблокированном диалоге вдруг появляется ещё одно сообщение.              Michelle:       лиз?              Очередная наивная попытка Мишель всё исправить — или обесценить? — застывает комом отвращения в горле. Лиза сглатывает, быстро-быстро моргает и тянет на себя телефон.              Michelle:       пожалуйста              Лиза мотает головой и с силой сжимает телефон в руке, а очередные пара сообщений в заблокированном диалоге ощущаются будто несколько подряд ударов под дых.              Michelle:       я виновата, знаю, прости       мне жаль              — Нет, — бормочет Лиза сама себе. — Нихуя тебе не жаль, ясно?              Пальцы неприятно покалывает от невозможности высказать Мишель всё, что наболело — просто потому что Лиза прекрасно знает, что ничем хорошим это, как и всегда, не закончится.              — Жаль ей, блять, ага. Конечно…              Проснувшийся от чужого ворчания кот недовольно фыркает — Лиза, рассмеявшись, кивает и одним резким движением садится на кровати.              — Согласна, — улыбается. — Курить пойдёшь? Ладно, не отвечай. И так знаю, что пойдешь.              Лиза тянет на себя плед и, с трудом закинув его себе на плечи, спускается с кровати. Следом боязливо берёт в руки телефон и от очередного сообщения с силой сжимает зубы — а после жмёт на кнопку блокировки и швыряет его куда-то в сторону подушки.              Michelle:       я скучаю              Лиза Мишель почти не верит.       

***

      — Ты чё не спишь? — Вилка оглушительно зевает и тянется к лежащей на подоконнике балкона зажигалке.              — А ты?              Виолетта пожимает плечами:       — На раскладушке неудобно, между прочим. А на кровать Даша меня не пускает. Мы же теперь, типа, друзья…              — Да ты что? — в голосе слышится наигранное удивление. — На сколько, дня на три?              — До первой пьянки, ага, — Вилка кивает. — Но вообще, я серьёзно…              Лиза кивает. О произошедшем за пару недель отсутствия они не разговаривали: Лиза заметила только, что Даша с Вилкой всячески избегают любой тактильности, но при этом постоянно находятся друг рядом с другом, словно приклеенные.              — Че решили-то? — аккуратно спрашивает Лиза спустя пару минут молчания. — Если хочешь, конечно…              Виолетта прижимается спиной к перегородке и устало прикрывает глаза.              — Она не хочет больше, — хмыкает. — А я всё проебала. Вот и всё.              Лиза затягивается сигаретой и поплотнее укутывается в плед — порывы зимнего ветра из открытого на балконе окна забираются дрожью под кожу.              — Я бы на её месте даже не особо внимания бы обратила, — вдруг бормочет Вилка. — Ну, если бы она с кем-нибудь по пьяни пососалась, понимаешь?              — Даже с бывшим?              — Нет, ну, это ведь другое…              — То же самое.              И, когда Виолетта не отвечает, добавляет:       — Абсолютно то же самое. И ты сама виновата.              Лиза злится. Но даже не столько на Вилку, сколько на Мишель и её бессмысленные сообщения — а когда ещё спустя пару секунд замечает, как Виолетта, отвернувшись, вздрагивает, тушит сигарету и делает шаг ближе.              — Ты чё? — бормочет. — Бля, извини, я…              — Я знаю, что я виновата, ясно? — рычит Виолетта сквозь плотно сжатые зубы. — Мне, блять, уже сто раз об этом сказали все, кому не лень!              Лиза аккуратно опускает дрожащие стыдом ладони на чужие плечи.              — Извини, я…              — Я просто, блять, хочу всё исправить! — Вилка повышает голос. — Но не знаю как, я не знаю, я пыталась, но…              Лиза тяжело выдыхает:       — Есть вещи, которые ты просто не сможешь исправить, понимаешь? И одного твоего желания недостаточно.              Виолетта, зажмурившись, по-детски глупо мотает головой.              — Я даже не думала… Я, блять, была уверена, что всё будет хорошо… Просто со временем, не сразу, но будет…              — Она хочет? — в голосе сквозит по-зимнему тяжёлая усталость. — Ну, попробовать?              Вилка на выдохе утыкается лбом в чужое плечо и прижимается ближе.              — Нет.              Внутри что-то с громким хрустом надламывается. Лиза бы и сама, конечно, поступила точно так же, но наивное желание видеть друзей счастливыми перевешивает любые принципы; Лиза крепко-крепко сжимает объятия и думает, что эта зима, кажется, будет бесконечно долгой.              Воющий за окном ветер заглушает звуки чужих всхлипов — Лиза прижимает Вилку к себе за дрожащие плечи и понимает вдруг, что, на самом деле, понятия не имеет, что в такой ситуации вообще делать. Ведь в подобном состоянии она Виолетту видела, кажется, всего лишь один раз — и больше они об этом не разговаривали, — а Лиза за долгие годы слишком сильно привыкла к тому, что Вилка всегда громче всех смеется, глупее всех шутит и шире всех улыбается.              — Может нужно так, ну, — шепчет глупо, пальцами перебирая спутанные волосы. — Ты ведь её не заставишь, так? Как получилось, так получилось…       — Так из-за меня же получилось, — Виолетта с силой цепляется за чужие плечи в попытке устоять на ногах. — Я не знала даже, я не хотела, не…              — Ну всё-всё, — Лиза ещё крепче сжимает объятия. — Я знаю. А ещё знаю, что всё всегда к лучшему, понятно?              Вилка упрямо мотает головой и всхлипывает снова.              — Пусть просто… Пусть просто идёт как идёт, ладно? А там посмотришь. Может, она ещё захочет попробовать всё-таки, а может ты поймёшь, что тебе это нахуй не надо…              — Надо, — бормочет Виолетта еле слышно. — Правда, надо, я…              — Знаю, — повторяет Лиза. — Но это сейчас. Дай себе время. И ей время. Ладно?              Вилка на выдохе чуть отстраняется, а Лиза, в полумраке увидев заплаканное лицо напротив, аккуратно кладет ладони на чужие щёки.              — Всё хорошо будет, — улыбается мягко. — В любом из вариантов. Веришь?              Большими пальцами Лиза стирает со щёк остатки слёз и всем телом вздрагивает — то ли от холода, то ли от невозможности хоть как-то исправить настолько мерзкую ситуацию.              — Угу, — спустя пару секунд Вилка, выдохнув, кивает. — Уж ты то мне пиздеть не будешь… Не будешь же?              Лиза смеётся:       — Не буду, не буду.              — Это каждый раз будет происходить, да? — слышится вдруг насмешливое.              Вилка резко отскакивает от Лизы, неловко бьётся плечом об оконную раму, а дрожащими пальцами трёт заплаканные глаза — Даша проходит вглубь балкона и осторожно прикрывает за собой дверь.              — Вы меня разбудили, — цокает.              — Мы… У нас ничего не…              Лиза на выдохе касается ладонью лба и принимает решение никак не комментировать очередную двусмысленную ситуацию.              — Ты не обязана передо мной отчитываться, это во-первых, — Даша тянется к общей пачке сигарет. — А во-вторых… Я знаю.              — Наконец-то, блять, мы к этому пришли, — Лиза, не сдержавшись, всплескивает руками. — Стой, подожди, а чё это ты меня со счётов сбрасываешь, а? Я, между прочим, девушка свободная…              — Ты-то?              Лиза, насупившись, замолкает. Даша, усмехнувшись, прикуривает сигарету и наконец переводит взгляд на испуганную Вилку — а после, будто бы интуитивно, шагает вперёд и удивлённо наклоняет голову.              — Ты чего? — ласково. — Что случилось? Я даже ни разу не видела, чтобы ты…              Вилка всхлипывает и мотает головой, а Лиза, завернувшись в плед, толкает от себя балконную дверь.              — Дуры вы две, — бормочет. И показывает в сторону Виолетты рукой: — Но ты больше.              Даша, рассмеявшись, кивает:       — И тебе спокойной ночи.       

***

на следующий день.

      Старенькая табуретка угрожающе потрескивает и то и дело заваливается на бок. Лиза, что-то недовольно бурча себе под нос, наконец лепит на стену край длинной нитки — и, ловко спрыгнув со стула, кивает сама себе.              — Хозяйка, — кричит, — принимай работу!              Артём, согнувшись пополам, уже не может больше смеяться — только хватает ртом воздух и держится за живот; Лиза, не выдержав, смеётся тоже.              — Это современное искусство, Тёма. Шаришь?              — Это пиздец, — бормочет Артём, отсмеявшись. — Нет, серьёзно, это…              — Вы чё, блять, издеваетесь?              В ответ на чужие возмущения Лиза только разводит руками. Около получаса назад в новогодней суматохе Алиса наконец нашла для неё задание: вручила упаковку с разноцветными буквами и заявила, что надпись нужно повесить на стену — а дальше Лиза заручилась поддержкой Артёма и отправилась покорять мир, стоя на шаткой табуретке.              — Ты мне чё сказала? — Лиза очаровательно улыбается. — Я, стена, надпись. Так?              — Так.              — Ну и в чём я не права?              — Так должно было получиться «С новым годом», дура! А получилось…              — Говно с дымом, — Артём, снова рассмеявшись, усаживается на диван. — Оригинально.              — И, как обычно, через жопу, — Алиса кивает. — За-а-ай!              С кухни слышится недовольное: «Я занята», но Алиса уверяет Диану, что здесь дело государственной важности — и спустя ещё пару минут уговоров Диана наконец заходит в просторный зал.              — Господи, — ладони она вытирает об фартук. — Я ещё от вашей тележки не отошла…              И показывает ладонью в угол комнаты. Там, украшенная гирляндой, гордо стоит та самая тележка — только теперь она разукрашена чёрной краской из баллончика, а на пластиковой перегородке, что раньше служила подставкой, кривым почерком Лизы написано меткое: «Бросай утопающим пиво».              — А теперь это, — Диана, не выдержав, смеётся тоже. — Вы больные, ясно вам?              — Подтверждаю, — Лиза кивает. — Зато не скучно!              — Это точно. И поэтому в качестве наказания за вандализм вы двое идёте со мной, — Диана хмыкает. — Кто будет мыть посуду, решайте сами.              В ту же секунду слышится одновременное:       — Не я!              Подготовка к Новому году идёт полным ходом. Алиса — естественно, на полную громкость, — включает «Иронию судьбы» и берёт на себя уборку, Диана, вооружившись крайне недовольными помощниками, занимается готовкой, а Виолетта, как она сама заявляет, «отвечает за вайб» — то есть носится по дому с праздничным гудком и дует в него каждый раз, когда кто-нибудь замолкает.              Телефон Лиза оставляет в комнате, а Мишель всё так же в черном списке. Ведь Новый год она искренне любит, даже несмотря на то, что в детстве этот праздник всегда заканчивался истериками матери и криками отца — а потому ставит себе цель хотя бы сегодня провести его спокойно.              — Нажрётесь раньше времени — убью. Ясно?              Артём уныло кивает и протягивает Лизе открытую банку пива, которую с трудом выпросил у Дианы — Лиза благодарно кивает и делает пару глотков.              — Твоя очередь, — показывает на раковину, а руки безалаберно вытирает о спортивные штаны. — Я половину помыла.              — Я как будто с родителями Новый год отмечаю, — бурчит Тёма. И добавляет виновато-заискивающим тоном: — А можно ко мне друзья придут?              Лиза машет в сторону Артёма ножом.              — Никаких друзей! Семейный праздник!              Тёма смеётся и брезгливо тянется к грязному противню:       — Не, а если серьёзно? Там просто Юлька будет… Мы не особо общаемся, но как бы…              Лиза пожимает плечами и ссыпает в салатницу порезанный огурец.              — Мне вообще без разницы… Стой, подожди, кто?              — Ну, Юля… — Артём неловко чешет затылок. — Вы ещё…              — Блять, ну конечно, — Лиза хмурится, когда наконец понимает, о ком идёт речь. — Я даже путём не помню, как мы переспали, а ещё я назвала её чужим именем. Отличная идея, молодец.              — Да у неё, вроде, парень уже… — Артём неловко чешет затылок. — Был с утра. Так что не парься.              Лиза недовольно цокает и, не переставая бурчать, подтягивает к себе чашку с помытыми овощами — и ещё около часа они втроём проводят за нарезкой салатов и глупыми шутками в унисон плейлисту с советскими новогодними песнями.              Ещё через пару часов, как это обычно бывает, Диана обнаруживает, что в доме закончился весь майонез — и Лиза с Артёмом, как самые провинившиеся, отправляются на поиски работающего магазина…              А когда Лиза видит около подъезда припаркованный серый «Мерседес», сердце её глупо пропускает пару ударов — и надежда на спокойный праздник тает в воздухе прямо вместе с хлопьями разошедшегося вдруг снега.       

***

неделю назад.

      Закреплённый на мольберте холст, угольный карандаш в руке и слепящее полуденное солнце — Лиза цепко оглядывает набросок будущего портрета и глупо-влюблённо улыбается. Возможность вот так рисовать Мишель с натуры отдаётся глубоко в груди чем-то тёплым — так же, как и шум воды из-за закрытой двери ванной комнаты и закипающий электрический чайник.              Утро — начавшееся, как и полагается, в обед — впервые за несколько дней отодвигает тревогу на задний план. В последнее время Лизе постоянно снятся кошмары, а чувство чего-то страшного, но вместе с тем неизбежного, отказывается покидать и без того загруженную лишними мыслями голову — но сегодня, почему-то, Лиза чувствует себя спокойно.              Спокойно, правильно и уместно — будто бы в безжизненной квартире Мишель ей и правда позволено остаться.              — Доброе утро.              У Мишель сонный и хриплый голос, влажные после душа волосы и привычно чужая футболка на голое тело. Лиза щурится от полуденного солнца и думает, что не влюбиться в Мишель было невозможно с самого начала — как бы сильно она саму себя ни обманывала.              Мишель заинтересованно рассматривает своё отражение в зеркале, затем одёргивает огромную белую футболку и медленно проводит пальцами по цепочке следов на шее.              Усмехается:       — Вандал.              Лиза отставляет в сторону мольберт и, чуть наклонив голову, расплывается в довольной улыбке.              — Я не вандал, — жмурится, — я художку закончил.              — Я видела эту надпись на речпорту, — Мишель хмыкает. — Твоих рук дело, значит?              Лиза быстро-быстро кивает и поднимается с кухонного стула — Мишель делает пару аккуратных шагов навстречу.              — Моих, — усмехается. — А мы о чём?              Мишель, закатив глаза, быстро пробегается тонкими пальцами по чужим рёбрам. Лиза дёргается, делает пару шагов назад и, не придумав ничего лучше, зачерпывает из баночки немного краски.              — Иди сюда.              — Ну уж нет…              И следом негромкое:       — Мне собираться надо… Не думай даже, поняла?              Лиза очаровательно щурится и делает пару шагов вперёд — Мишель в ответ недовольно мотает головой.              — Это всё равно моя футболка, — Лиза улыбается и снова шагает ближе. — Так что ты никуда от меня не денешься.              Мишель вдруг останавливается и чуть наклоняет голову вправо. Лиза внимательно рассматривает россыпь нарисованных веснушек, неестественные серо-голубые глаза и очаровательно-смущённую улыбку — а после подходит почти вплотную и опускает испачканную краской ладонь на спину.              — Если сама не захочешь.              Мишель вместо ответа подаётся вперёд за поцелуем.       

***

настоящее время.

      — Лиз!              Лиза резко мотает головой и переводит на Артёма недоумевающий взгляд.              — А?              — Это же не те номера, — хмурится. — Я их ещё в тот раз запомнил… Ты чё зависла-то?              — Бля…              Рука на автомате нащупывает в кармане пачку сигарет. Лиза медленно опускается на лавочку у подъезда, ещё раз пробегается взглядом по незнакомым номерам на очень похожей машине и вдруг смеётся — Артём, выдохнув, усаживается рядом.              — Бля, ты подумала, что…              Чужое любопытство заставляет раздражённо дёрнуть головой.              — Ага, — Лиза цедит это сквозь зубы и чиркает зажигалкой. — Что-то я…       — Хочешь, чтобы она приехала?              — Да нет, — терпкий табачный дым обжигает горло, отчего ответ звучит ещё более неуверенно. — Ничего ведь не изменилось бы… Наверное.              Артём смеётся и понимающе кивает.              — Просто хотелось, чтобы она попробовала, да? Ну, показала, что ей не похуй, или что-то такое?              Лиза сглатывает очередной ком в горле и нелепо жмурится. Перед глазами мелькают воспоминания о том, как Мишель, сколько бы раз она ни приезжала, ни разу не выходила из машины — как постоянно сбегала от разговоров, как делала вид, что ничего не происходит, и как за все восемь месяцев не решилась хотя бы раз снять свои чёртовы линзы.              — Да, — наконец-то отвечает Лиза спустя пару минут тишины. — Она за всё это время даже не позвонила, прикинь? Мне бы пришло уведомление. Только несколько смсок написала, и всё…              — А есть разница?              — Как будто бы, — Лиза хмурится в попытке как можно более точно выразить свои спутанные мысли. — Мне… Мне, наверное, просто хочется быть чем-то более важным что ли? Чем просто сообщения посреди ночи. Понимаешь?              — Понимаю.              — А ещё в последнее время кажется, будто бы всё это нужно было только мне. А она просто плыла по течению.              Артём пожимает плечами:       — Ну, либо она просто знала, что ты рано или поздно придёшь сама. Зачем что-то делать, если за тебя всё равно всё сделает другой человек?              Лиза медленно поднимается со скамейки и тушит об урну почти докуренную сигарету.              — Заткнись, а? — бурчит. — Больно умный, я смотрю.              Тёма смеётся и, в примирительном жесте подняв руки вверх, послушно замолкает.              Ближайший работающий магазин обнаруживается в двух кварталах от дома. Лиза с Артёмом, переглянувшись, покупают несколько пачек майонеза и ящик дешёвого шампанского, затем в соседнем дворе находят детскую горку — и на спор скатываются с неё на ногах, — а после, гремя переложенными в рюкзаки бутылками, убегают друг от друга по скользким тротуарам, с трудом уворачиваясь от криво слепленных снежков.              А уже на подходе к дому Лиза снимает с плеч рюкзак и падает спиной в сугроб — запыхавшийся Артём, рассмеявшись, ложится рядом.              — Мне кажется, нас домой не пустят.              Лиза громко смеётся и трёт пальцами глаза — метко запущенный Артёмом снежок, как назло, попал прямо в лицо.              — По-любому не пустят.              Артём подхватывает чужой смех, а следующие минут пять они вдвоём глупо пялятся на заплывшее тучами небо и совсем ничего не говорят; будто бы каждому и так есть, о чём подумать в тишине неожиданного молчаливого двора.              — Ли-и-из? — слышится осторожное.              Лиза переводит на Тёму взгляд.              — Чего?              — Как думаешь… Сколько от любви до ненависти, а?              — А что? — от чересчур откровенного вопроса снова становится тяжело дышать.              — Я просто ещё пару дней назад был уверен, что влюбился, — Артём улыбается криво. — Ну, типа, снова… А щас не хочу даже его видеть. Никогда.              — Почему?              — Он меня поцеловал, — голос у Тёмы тихий, едва-едва слышный; непривычно. — А потом, когда я хотел поговорить об этом, сказал, что он, вообще-то, не…              Когда тишина неприлично затягивается, Лиза ладонью легонько пихает Артёма в бок.              — Ну?              — Бля, ну, типа… Не пидор, короче. Вот. И что это я во всём виноват.              На долгие раздумия Лизы не хватает — она жмурится, стараясь не смеяться слишком громко, и бормочет:       — Соблазнил, да?              — Иди ты!              Лиза дёргается, когда чужие пальцы забираются под толстовку и пробегаются по рёбрам — и с силой бьёт Артёма ладонью по запястью.              — Руки, — хмурится притворно. — Хотя, справедливости ради, рядом с тобой иногда просыпаются мои пять с половиной процентов бисексуальности.              Артём громко хохочет и смешно машет головой.              — Прости, солнце, — хмыкает. — Я на сто пять процентов гей.              Лиза в шутку бурчит что-то обиженное и смеётся, а после скрещивает руки на груди и упирается взглядом в беззвёздное зимнее небо.              — Говорят, один шаг.              — А? — Артём хмурится.              — Ну, от любви до ненависти.              — А-а-а, — кивает Тёма спустя пару секунд раздумий. — Возможно. А ты что думаешь?              Лиза устало прикрывает глаза. Со стороны соседнего двора слышатся пьяно-счастливые крики, кто-то раньше времени запускает петарды, а кто-то, смеясь, бежит домой, лишь бы только успеть до боя курантов.              — А мне иногда кажется, что это одно и то же.

      ***

      От выпитого алкоголя чуть-чуть кружится голова. Лиза сознательно отказывается напиваться — слишком уж пагубно это для неё каждый раз заканчивается — и мотает головой в ответ на предложенную Виолеттой самокрутку. В комнате, как и всегда, шум, гам и дым; посреди зала стоит деревянный раскладной стол с кучей тарелок, с телевизора привычно вещают о том, что завтра обязательно будет лучше, чем вчера, а из колонок старого музыкального центра играет какой-то сомнительный новогодний плейлист.              Лиза устало прикрывает глаза. Ей хочется, как в одной из своих любимых песен, просто уснуть, а через пару часов найтись лучшей версией себя под новогодней ёлкой: простившей, принявшей и отпустившей. Но получается только злиться: и на то, что Мишель больше не пишет, и на то, что ни одно из приготовленных Дианой блюд упрямо не лезет в горло, и даже на то, что у Лизы не получается просто напиться и привычно забыть всё как страшный сон.              Мысли о бесполезности последних восьми месяцев мешают нормально наслаждаться праздником. Лиза старается не винить себя — сама ведь говорила, что будет ждать столько, сколько нужно! — но всё равно с силой сжимает кулаки и чувствует, как короткие ногти впиваются в кожу. Думает, что не стоило вообще это всё начинать, что они с Мишель изначально были обречены на провал, что нужно было просто соблюдать правила и не лезть туда, куда не следует…              А следом думает, что если бы у неё была возможность вернуться в прошлое и принять другое решение, Лиза бы всё равно поступила точно так же.              Потому что с Мишель было тепло, спокойно и уютно; и потому что никто из них, если так подумать, понятия не имеет, как было бы правильно.              — Лиз!              — Меня нету, — Лиза кутается в плед и мотает головой. — Я в городе.              — Иди сюда давай!              Что-то недовольно бурча себе под нос, Лиза лениво поднимается с дивана. За окном грохочут салюты, слышатся громкие крики и детский смех — и Лиза, не сдержавшись, улыбается. Ещё около полминуты она тратит на то, чтобы посмотреть на особенно яркий фейерверк, запущенный кем-то прямо во дворе, а после наконец выходит в коридор.              — Чего? — переводит взгляд на стоящую около кухонной двери Алису. — Пить я не буду, я же сказала…              — И правильно.              Лиза резко поворачивает голову в сторону двери. До боли знакомый голос пробегается дрожью по позвоночнику; Лиза замечает чёрное пальто, краем глаза цепляется за дорогие часы на запястье и втягивает носом воздух…              В коридоре едва слышится запах сладковатых духов.              — Какого…              — Привет, — у Мишель голос мягкий, успокаивающий, — всем.              Алиса коротко кивает и пожимает плечами, а Лиза опускает взгляд в пол. Смотреть на Мишель нет никаких сил: в горле застывает ком, а тело тут же прошибает дрожь — сильная настолько, что Лизе приходится устало облокотиться о стену в коридоре.              — Зачем ты…              — Здрасте, — слышится весёлый голос Артёма. — А чего вчера не приехали? Мы уж думали, что вы…              — Мы? Вы? Что? — паника сдавливает горло.              Лиза нелепо озирается по сторонам и даже не может толком сформулировать ни один из своих вопросов — поверить в то, что её друзья вдруг стали частью какой-то сомнительной авантюры с участием Мишель, удаётся с трудом.              — Вилка-а! — громкий и совсем не трезвый крик Артёма заставляет вздрогнуть всех присутствующих. — Иди сюда!              На Мишель Лиза всё так же не смотрит; Артём протягивает руку и, пьяно пошатнувшись, забирает из чужих рук подарочный пакет.              — Зацени!              Подошедшая Виолетта заинтересованно заглядывает в пакет — а после, едва-едва удержавшись на ногах, достаёт оттуда увесистую деревянную коробку.              — Вы… — Лиза на выдохе касается ладонью лба, когда до неё наконец доходит смысл происходящего. — Вы реально продались за бутылку виски?              — Из личной коллекции, между прочим, — фыркает Мишель, видимо, в попытке хоть как-то разрядить ситуацию. — Не моей, правда, но… Шотландский. 25-летней выдержки.       Тёма присвистывает и развязно хлопает Лизу по плечу:       — Прости…              — Руку убрал, пока я тебе её не сломала, — рычит Лиза.              Тёма испуганно ойкает и, уцепившись за Виолетту, уходит в сторону задымленного зала.              В коридоре старенькой квартиры повисает напряжение; Лиза выдыхает, переводит взгляд на Алису и рассерженно сводит брови.              — А ты?              — Ну, а что я? — Алиса разводит руками. — Мишель твоя написала Тёме, они с Вилкой за адрес квартиры запросили бутылку виски и пришли ко мне с повинной. Правда, это ещё вчера…       Мишель виновато выдыхает — Лиза сжимает ладонь в кулак, лишь бы только не шагнуть ближе.              — Ну, короче, я с ними сначала поругалась, а потом думаю, с чего я-то должна решать? — продолжает Алиса. — Тем более, Тёма сказал, что она его несколько часов уговаривала… Так что, раз хочет человек поговорить — значит надо говорить. Иначе это так и будет… Детский сад, блять.              — А меня спросить ты не хотела? — Лиза неосознанно повышает голос. Затем наконец переводит на Мишель взгляд — та пристыженно опускает голову. — А ты? Позвонить нельзя было?              — Так ты же меня заблокировала, — бормочет Мишель растерянно. — Слушай, я правда просто хочу поговорить. Спросить…              — Всё, что было нужно, ты уже сказала, — грубо перебивает Лиза. — Ночью и по телефону.              Мишель вздрагивает и, так и не подняв взгляд, бормочет:       — Ты слышала, да?..              — Представь себе, блять! — Лиза делает шаг вперёд и показывает ладонью на приоткрытую входную дверь. — Уходи.              Алиса безразлично пожимает плечами и выдыхает:       — Сделала всё, что смогла, извини. Тебе пора.              Мишель нелепо мнётся на месте пару секунд, а после вдруг мотает головой, стягивает с плеч пальто и оставляет его на вешалке.              — Нет.              — Что значит нет, блять? — Лиза вновь повышает голос. — Тебе сказано…              — Я хочу поговорить, ясно тебе? И не ори на меня!              У Мишель испуганно дрожит голос, а Лиза бросает все свои силы на то, чтобы просто не шагнуть вперёд, не сгрести её в объятия и не сказать, что всё обязательно будет хорошо и они вместе со всем разберутся — как и всегда.              — Я не хочу с тобой разговаривать.              Лиза нагло врёт — и Мишель, судя по кривой усмешке следом, прекрасно всё понимает.              — Я просто скажу и… И уйду, ладно?       — Уходи сейчас, — Лиза пожимает плечами. — В этом нет смысла всё равно. Зачем ты приехала?              Алиса, стоящая рядом, нелепо чешет пальцами выбритый затылок и пожимает плечами. Лиза же, разозлившись окончательно, разворачивается, чтобы уйти самой, но Мишель в последний момент цепляет её за руку. Касание холодных пальцев обжигает кожу в районе локтя — и Лиза замирает, будто вкопанная, будучи не в силах сдвинуться с места.              — Не хочешь говорить нормально, — Мишель и сама повышает голос, — буду говорить при всех, ясно?              — А что происходит-то?              В коридор из зала выглядывает Юля. Лиза поднимает голову, подмечает относительно трезвый — по сравнению с остальными — взгляд и вдруг расплывается в наглой улыбке.              Собравшись с силами, она с трудом выдёргивает руку из цепкой хватки Мишель и оборачивается.              — Я не собираюсь с тобой разговаривать, — цедит. — И у меня, между прочим, девушка есть. Ясно?              — И у меня, — слышится вдруг мужской бас.              Лиза удивлённо поворачивает голову на звук — рядом с Юлей стоит едва-едва знакомый ей парень с курса помладше.              Алиса хмыкает:       — И у меня тогда, если уж на то пошло.              — Ты охренела совсем? — тон голоса Юли не обещает ничего хорошего.              Спустя ещё пару секунд Лиза чувствует, как на неё обрушивается град ударов от явно не впечатлённой произошедшим Юли — она ладонью бьёт Лизу по спине, плечам и в целом куда придётся, а перерывах между несильными ударами рычит что-то о том, что, ей Лиза, между прочим, и правда нравилась, просто жизнь слишком коротка, чтобы тратить её не невзаимные влюблённости.              Лиза, ловко увернувшись от очередной пощёчины, позорно отступает вглубь коридора.              — Слышала, — фыркает, — что умные люди говорят?       Мишель в ответ только недовольно цокает.              — Ну всё, блин, хватит, я поняла!              От разъяренной Юли Лиза глупо прикрывается ладонями, бормочет какие-то сбивчивые извинения и морщится, когда очередная пощёчина всё-таки достигает своей цели — а в следующую секунду вдруг чувствует, как Мишель нагло цепляет её за руку и, сделав пару шагов в сторону дальних комнат, тянет за собой.              — Куда…              Возразить Лиза не успевает. Мишель буквально силой заталкивает её внутрь комнаты, с громким хлопком закрывает за собой дверь и, остановившись наконец, заходится громким смехом.              — Идиотка, — выдаёт, отсмеявшись. — Всем девчонкам с универа сердце разбила, или ещё остались?              — Я не… — у Лизы от возмущения слова отказываются складываться в предложения. — Ты вообще…              В комнате слишком темно и тихо, а резкое осознание происходящего тут уже ускоряет ритм наивно надеящегося на хороший финал сердца. Лиза едва-едва угадывает впереди себя чужой силуэт — и боязливо отступает в тот момент, когда Мишель делает шаг вперёд.              — Кто тебе сказал, что это не взаимно?              — Отойди, — Лиза сглатывает. — Не подходи даже… Что?              Мишель в примирительном жесте поднимает руки ладонями вверх — а после, чуть потоптавшись на месте, наощупь усаживается на край незаправленной кровати.              Передразнивает:       — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на невзаимные влюбленности. Кто тебе сказал…              — Да ты же только говоришь, блять! — Лиза перебивает снова, лишь бы только не слушать чужие бессмысленные оправдания. — Говоришь, а потом уезжаешь посреди ночи, как будто бы так и надо! Как будто я… Как будто я даже не заслуживаю знать правду! А я…              Вязкая тишина резко обрушивается на тёмную комнату. Подступившая к горлу истерика мешает нормально говорить; Лиза с силой мотает головой и сжимает зубы, лишь бы только вновь не показаться перед Мишель слабой.              — Прости.              — Да с какого хуя я должна тебя прощать, а? — голос дрожит то ли от злости, то ли от обиды, и Лиза в панике прижимается спиной к стене. — Ты… Зачем ты приехала? Забрать меня, как в прошлый раз, а потом снова кинуть, да?              — Нет, — Мишель устало мотает головой. — Не тебя, а… Я к тебе приехала, ясно? Не забирать куда-то или что-то ещё, я просто… Просто хочу поговорить. И…              — Я не хочу.              Лиза чувствует, как слёзы предательски обжигают щеки — и раздражённо проводит по лицу дрожащей рукой.              Мишель поднимается с кровати, подходит ближе. Шаг, шаг, ещё шаг — Лиза вжимается спиной в стену в невозможности сбежать как можно дальше и упрямо мотает головой.              — Не трогай меня.              Но Мишель, впервые за долгое время, не слушает. Опускает холодную ладонь на чужую щеку, кончиками пальцев ласково стирает слёзы и аккуратно поворачивает Лизу на себя за подбородок.              — Посмотри на меня, — шёпотом.              Лиза сжимает зубы и жмурится — в полумраке комнаты чужие касания отдаются электрическими разрядами вдоль позвоночника.              — Пожалуйста, — Мишель сглатывает. — Я просто… Я хотела приехать раньше. В тот же день. Мне просто нужно было… Блять, это неважно, ладно, я… Прости меня.              — Чтобы ты снова сбежала, когда наиграешься?              — Я не…              Мишель вновь аккуратно касается чужой щеки: пальцами ведёт по обветренной коже, выдыхает и осторожно заправляет прядь тёмных волос за ухо. В движениях легко читается нежность — и Лиза, не сдержавшись, едва-едва подаётся навстречу руке.              — Я испугалась, — шепчет Мишель еле слышно. — Испугалась, потому что поняла, что с каждым днём всё сильнее в тебя влюбляюсь, и… И сбежала. Дело не в Кире, я… Да, ей нужна была помощь, но…              — Уходи, — Лиза бормочет это почти неразборчиво, сглатывая волнами накатывающую истерику. — Пожалуйста, уходи, я… Я не могу, слышишь? Уходи.              Мишель упрямо мотает головой и, чуть придвинувшись, утыкается носом в чужую шею. Лиза дёргается, но отстраниться всё равно не может — а потому просто замирает, не в силах наконец Мишель от себя оттолкнуть.              — Я думала, мне будет легче, — шепчет Мишель негромко. — Будет проще, не так страшно, я… Я потом только, когда с больницы ехала обратно, поняла, что не хочу…              — С больницы? Что?              Мишель выдыхает и прижимается ближе.              — Неважно. Дело не в этом, я просто… Я не успела. Хотела приехать, всё объяснить, а когда вернулась, ты… Мы с тобой разминулись минут на двадцать.              Лиза сжимает в кулаки дрожащие руки, лишь бы только не позволить себе вновь потеряться в чужих объятиях.              — Значит, так нужно было, — бормочет. — Судьба, значит.              — Нет, конечно, — Мишель усмехается. — Нет никакой судьбы. Мне просто нужно было тебе сказать, что…              — Не надо.              У Лизы и правда нет никаких сил продолжать этот бессмысленный разговор, но Мишель это, кажется, совсем не интересует.              — Что мне жаль. Что я скучаю, правда, очень, и… Что я хочу быть с тобой. Вот и всё.              — Что? — Лиза растерянно сглатывает и чувствует, как злость тут же уступает место искреннему удивлению. — В смысле?              — В прямом, — Мишель носом аккуратно ведет по чужой шее, а после оставляет короткий поцелуй на щеке. — Ну знаешь, отмечать с тобой праздники, ходить на свидания, забирать с учёбы или с работы, неважно… Жить вместе, возможно? Если захочешь, конечно. Путешествовать, смотреть что-то, я… Я поняла это только тогда, когда уехала. Прости.              И от сбивчивой тирады Мишель у Лизы внутри с грохотом рушатся города. Чужая искренность сбивает на своём пути все предостережения-обещания, всё нежелание идти навстречу, все нелепые попытки защититься от бессмысленности происходящего. Мишель слишком близко — и ещё несколько недель назад Лиза за озвученные ею слова отдала бы буквально всё, что угодно, но сейчас…              — Слишком поздно, да? — голос у Мишель тихий, выцветший.              Лиза с силой сжимает зубы в попытке убедить себя, что так будет лучше.              — Да, — бормочет негромко, хоть и сама себе совсем не верит. — Прости, я… Хватит, ладно?              — Тебе не за что… — Мишель мотает головой и отступает назад. — Всё хорошо. Я понимаю, правда, я бы, наверное, и сама не… Не знаю. Я пойду.              Лиза коротко кивает. Смотреть на Мишель слишком сложно: хочется шагнуть вперёд, привычно сцепить руки за чужой спиной и до утра бормотать что-то успокаивающее, будто после очередного кошмара; Лиза, сглотнув, упирается взглядом в пол.              — Мне просто важно было, чтобы ты знала, понимаешь? — Мишель делает пару шагов назад и ладонью нащупывает дверную ручку. — Знала, что мне важно… Что ты мне важна.              Слышится характерный щелчок замка.              — Я не хочу больше, — дрожь в голосе выдает Лизу с потрохами и Мишель, кажется, прекрасно это чувствует.              Но снова верить в Мишель слишком страшно. Снова подпускать её чересчур близко, снова позволять себя аккуратно касаться, снова бесконечно целоваться и не спать по ночам…              Снова терять.              — Уверена?              Лиза поднимает взгляд и, наконец набравшись смелости, смотрит Мишель прямо в глаза.              — Да.       Мишель коротко кивает и улыбается. Больше совсем ничего не говорит — только медленно поворачивается и тянет на себя дверную ручку. Полоска света из коридора заставляет Лизу чуть прищуриться, а в следующую секунду Мишель, видимо, напоследок, оборачивается снова.              Лиза, нахмурившись, замирает.              — Стой.       

***

      Бесконечно-тревожные мысли отказываются собираться в адекватные предложения. Новогодние салюты гремят в унисон бьющемуся где-то в горле сердцу, руки дрожат, а вторая подряд сигарета на голодный желудок растекается мерзкой тошнотой по телу — или Лизу просто тошнит от всего происходящего.              Мишель растерянно жмётся ближе. Плечом к плечу они стоят под одним на двоих пледом и молча курят — и Лиза никак не может набраться смелости на то, чтобы наконец попрощаться.              — Ты говорила что-то про больницу, — шепчет почти неслышно, лишь бы только задержаться ещё хоть на чуть-чуть. — Расскажешь?              Мишель пожимает плечами. Затягивается — а сладкий дым тонких ягодных сигарет почему-то не вызывает у Лизы ничего, кроме раздражения.              — Она пыталась…              Лиза кивает:       — Я слышала.              Мишель с силой цепляется ладонью за оконную раму балкона и сглатывает.              — Я думала, врёт, — пожимает плечами. — Уехала, потому что это было проще, чем что-то решать…              — А я разве просила тебя что-то решать?              Очередной запущенный прямо во дворе салют заставляет негромко выругаться; Мишель усмехается и, разжав ладонь, осторожно протягивает руку. Замирает за секунду до касания — Лиза опускает взгляд, глупо смотрит на чужую ладонь и сглатывает.              Отпустить Мишель почему-то не получается.              Пальцы сплетаются сами собой: Лиза вздрагивает от очередного бессмысленного, горящего наивной надеждой прикосновения, и закрывает глаза; город вокруг искрит нежностью и электричеством.              — Рано или поздно пришлось бы, — Мишель ласково гладит пальцами чужую ладонь. — Я решила действовать на опережение.              Лиза едва слышно усмехается и пожимает плечами.              — В рехабе она, — хмыкает Мишель ещё спустя пару секунд. — Попросила помочь, и…              — И?              — И поцеловала меня.              Лиза болезненно жмурится и предпринимает нелепую попытку выдернуть руку, но Мишель вдруг ещё сильнее сжимает её ладонь. Держит крепко, доверчиво жмётся ближе, не отпускает — а когда Лиза наконец оставляет свои бессмысленные попытки сбежать, вдруг начинает говорить.              Едва слышным, бесцветным шёпотом признается, что сознательно ответила на поцелуй — а пришла в себя только тогда, когда поняла, что думала совсем не о Кире; смаргивает слёзы и бормочет, что только по приезде домой осознала наконец, во что за последние пять лет превратилась её жизнь — и ещё несколько дней пыталась понять, осталось ли у неё ещё хоть что-то, кроме этой болезненной привязанности; а после вдруг, помолчав несколько секунд, бормочет тихое: «Спасибо».              — За что?              — Ты показала, что можно по-другому, — Мишель доверчиво опускает голову на чужое плечо. — Даже если не получится ничего, я… Просто поняла, что можно иначе.              — Не получится, — Лиза кивает.              Но, вопреки своим словам — спокойным и твёрдым, потому что на очередную истерику больше нет сил, — вдруг тушит сигарету и тянет Мишель на себя.       Лизе хочется попрощаться.              Мишель всхлипывает, жмется ближе, утыкается носом в шею.              Лизе хочется Мишель защитить.              Нелепые слёзы обжигают кожу, остаются пятнами на футболке, пробегаются дрожью по позвоночнику.              Лизе, как и всегда, хочется до основания разрушить весь этот чёртов мир, лишь бы только Мишель больше никогда не плакала.              — Я позвонила ей тогда, — бормочет Мишель неразборчиво, в подступающей волнами истерике. — Вечером. Телефон Артур забрал, но я попросила дать ей трубку, и…              — Тише, ну, — Лиза пальцами аккуратно зарывается в светлые волосы. — Всё нормально.              Ничего нормального в происходящем, конечно же, нет, но Лиза чисто физически не может продолжать держать Мишель на расстоянии — не сейчас.              — Я просто спросила, за что, — Мишель с силой цепляется за чужие плечи, и Лиза ещё крепче сжимает объятия. — Спросила, что… Я же никогда не думала, что оно так всё, понимаешь?              — Понимаю.              Мишель выпутывается из объятий и всё-таки не выдерживает: усаживается прямо на пол, вытягивает ноги, а затылком прижимается к кирпичной стене балкона. Лиза, выдохнув, закрывает окно — лишь бы только Мишель не замёрзла — и устало усаживается рядом.              — Ты не виновата, — шепчет. — Слышишь?              Мишель пожимает плечами.              — Она сказала, что всё это время часто думала, что мы были ошибкой, — усмехается. — И что ей часто снилась Юля. А во сне говорила, что она её предала, не спасла, променяла… И поэтому Кира срывалась на мне. Вот и всё.       Лиза сглатывает и на выдохе прикрывает глаза.              — Блять…              — Всё это время она думала, что не заслуживает жить, ну, вместо неё… И…              — И доказывала это, — Лиза кивает. — Я поняла.              — А я столько лет, понимаешь? Столько… Столько времени, столько сил, и ради чего? Ради кого, блять?              Лиза придвигается ближе и опускает ладонь на чужое бедро, а ещё спустя пару секунд Мишель плавно накрывает её руку своей. Пальцы вновь наивно сплетаются — и впервые за эту бесконечную ночь Лиза думает, что совсем не хочет Мишель отпускать.              Не сегодня.              — Ты не виновата, — повторяет. — В том, что уехала, что испугалась, что не сказала мне — да. Но не в том, что позволяла так с собой обращаться, понимаешь?              И, когда Мишель не отвечает, добавляет ласково:       — Я ведь знаю, о чём говорю, помнишь?              Мишель замолкает. Дрожащими пальцами она гладит чужую руку, обводит едва зажившие костяшки пальцев, ласково касается запястья — а Лиза вдруг наивно думает, что хочет застрять в этом моменте навечно.              Когда ещё не нужно ничего решать, не нужно думать о том, как будет лучше, не нужно прощаться. Когда ещё можно просто…              — Я восхищаюсь тобой, знаешь? — шепчет Мишель; Лиза трясет головой в попытке выпутаться из грохочущих тревогой мыслей. — Ты через столько всего… Я настолько сильных людей не встречала ещё, правда.              — Не то чтобы я хотела, — Лиза пожимает плечами. — Ну, быть сильной, я имею в виду. Просто не было выбора.              На балконе повисает тревожная тишина. Где-то вдалеке гремят салюты, со стороны коридора слышится звонкий смех друзей, а старенькая балконная дверь угрожающе поскрипывает. Лиза пытается набраться смелости на то, чтобы наконец позволить Мишель уйти — но в следующую секунду, чуть повернувшись, усмехается.              — Блять, — бормочет Мишель испуганно. — Откуда…              На колени её нагло запрыгивает невесть откуда взявшийся котёнок: крутится на месте, принюхивается и смешно машет хвостом — а после наконец укладывается и начинает мурчать.              — Он громких звуков боится, — Лиза улыбается мягко, — поэтому его сегодня целый день было не видно, не слышно…              Мишель ласково зарывается пальцами в жёсткую шерсть и усмехается:       — Теперь я точно не смогу уйти. Котом придавило.              — Миш…              — Да знаю, — перебивает. — Шучу просто. Я же говорю, я хотела приехать раньше, но… Мне нужно было понять, нужна ли мне ты или просто… Просто хоть кто-то.              — И как?              — Ты.              Лиза упирается взглядом в кирпичную стену и ловит себя на мысли, что ей невозможно сильно хочется Мишель поверить — хочется, но почему-то никак не получается.              — Я вообще ещё вчера собиралась, мы же договорились с Артёмом… Но не смогла, — усмехается. — В последний момент струсила. В итоге до речпорта доехала…              — Ты мне оттуда сообщения ночью писала?              Мишель кивает.              — Я не знала, доходят ли они тебе, но… Знаешь, какое пятое?              Резкая смена темы заставляет Лизу нахмурится:       — Чего?              — Правило, — Мишель улыбается. — Помнишь, ты спрашивала? Я долго думала, и… Вчера написала его.              Лиза жмурится. Слушать Мишель — искреннюю, доверчивую, глупо пытающуюся всё поправить, — невозможно; верить в Мишель снова — слишком страшно; а закончить всё прямо сейчас — как будто бы слишком… глупо?              Мишель аккуратно высвобождает руку и тянет Лизу на себя за подбородок. И Лизе, конечно, хочется отстраниться, собрать по полу остатки своей гордости и всё-таки поставить во всём происходящем точку — но вместо этого она плавно подаётся вперёд и сглатывает.              — Не надо, — шепчет.              А сама пальцами зарывается в растрёпанные светлые волосы в болезненно-юношеском желании никогда больше Мишель не отпускать.              — Не буду, — Мишель кончиками пальцев ведёт по линии челюсти. — Если не хочешь.              И Лиза в этот момент готова поклясться всеми несуществующими в этом глупом мире богами, что она так больше не может.              По телу разрядами пробегаются искры: то ли от долгожданных прикосновений и обоюдно сбитого дыхания, то ли от взгляда Мишель — взгляда искреннего, честного…              Настоящего.              — Какое? — едва-едва слышно.              — Никаких больше правил, — шепчет; чужое дыхание обжигает губы и заставляет вновь аккуратно податься вперёд. — Просто… Останься? И я останусь. Хочешь?              Лиза упрямо мотает головой. Мишель, зажмурившись, пальцами касается тёмных волос, а Лиза, несмотря на задыхающуюся в агонии гордость, кладёт руку на чужую щёку. Дрожащими пальцами заботливо стирает слёзы — Мишель улыбается и вдруг ласково, словно кот, гладится о чужую ладонь.              — Скажи.              Лиза вздрагивает и пальцами ведёт по щеке. Дрожащими нежностью руками касается линии челюсти, шеи, ключиц…              И с грохотом сдаётся на тихом, едва-едва слышном: «Пожалуйста, прости меня». Глупое юношеское сердце заходится громким стуком и, кажется, падает прямо к чужим ногам — Лиза выдыхает, сглатывает ком из сожалений в горле и доверчиво утыкается носом в шею.              — Хочу, — шепчет. — Конечно хочу, блять, я… Я просто…              Мишель кивает и чуть отстраняется — Лиза с тяжёлым выдохом прижимается лбом ко лбу и закрывает глаза.              — И я хочу, — выдыхает. — Я здесь, с тобой, ладно? Я не уйду больше.              Лиза не отвечает.              Так они и сидят в искренней тишине сумрачного балкона: запутавшиеся, растерянные, непонятые ни друг другом, ни этим странным миром вокруг. Сидят до тех пор, пока Лиза в очередной раз добровольно не шагает в пропасть — и, отстранившись, не тянет Мишель на себя за подбородок.              — Можно?              Взгляд — искренний, глаза в глаза, — в секунду разрывается искрами.              А вся напускная рациональность Лизы, вся обида, злость и непонимание тонут в едва-едва слышном: «Можно».              Лиза опускает руку и чувствует, как Мишель аккуратно переплетает их пальцы. Держится ещё пару секунд, прежде чем наконец чувствует, как Мишель целует её сама: ласково, осторожно и до сбитого дыхания трепетно.              За окном вновь разрываются фейерверки, а Лиза зарывается свободной ладонью в волосы и не может больше ни о чём думать.              Лиза понятия не имеет, что будет дальше.              — Оставайся, — бормочет сбивчиво, пока, отстранившись, оставляет короткие поцелуи по линии челюсти. — Куда ты сейчас поедешь, ночью, ну… Не надо. Оставайся, ладно?              Мишель в ответ чуть сильнее сжимает чужую руку, а большим пальцем ласково гладит тыльную сторону ладони.              — А завтра? — шепчет.       Лиза прижимается ближе, утыкается носом в шею, дрожит вся.              — Не знаю, — выдыхает. — Правда я…              Мишель чуть ведёт плечом, заставляя Лизу поднять голову, и целует снова.              А спустя пару секунд, выдохнув, бормочет сбивчиво:       — Всё хорошо. Тебе и не нужно…              Лиза едва ли верит в банальное «Всё хорошо», но Мишель прижимается ближе, бормочет что-то о том, что безумно сильно соскучилась, оставляет несколько смазанных поцелуев на шее.              Лизе безумно страшно — но Мишель, кажется, страшно не меньше.              Крепко сжатые объятия разгоняют мрак промёрзшего балкона и сосредотачиваются теплом где-то под ребрами.              Лиза улыбается.              Глаза у Мишель, кстати, карие.