Из грязи в князи

Я лежу на животе, растянувшись как морская звездочка, ноги широко разведены, зад задран, вся раскрытая и в его плену. Простыня подо мной мокрая — то ли от слюны, то ли от слез, то ли от того, как сильно я теку, пока Святослав Викторович без какой-либо жалости долбит меня в задницу без смазки. Ему нравится, когда узко. Когда внутри так туго, что кажется и не влезет. А он всё равно имеет меня, вдавливается глубже, сильнее, до моего сорванного голоса и истерических рыданий на члене.  — Вот такая разрушенная ты мне и нужна, моя маленькая шлюшка. Горячая, натянутая, тугая, как будто я заново распечатываю эту дырку. Ты кричишь, сжимаешься,  плачешь, а всё равно подставляешься. Потому что тебе это нужно. Ты знаешь, что как только перестанешь подставлять мне свои текущие чувствительные дырки, ты вновь окажешься в доме своих родителей, в нищете и голоде. Скажи мне, чья ты разъебанная пизда?  — Твоя… Умоляю, не останавливайся, аххх… — Ты только посмотри на себя, блядь. Стоишь раком, щели текут, пульсируют, как будто я тебе нужен сильнее воздуха. Чувствуешь, да? Моя толстая залупа раздвигает твою плачущую задницу, ты ведь для этого и живёшь — чтобы услужливо подставляться, чтобы я тебя наполнял, когда мне заблагорассудится. — Да! Блядь… да… ещё! — всхлипываю от обжигающих ударов по ягодицам, он шлёпает по заднице, сильно, не жалея. — Нравится, грязное похабное отродье? Твои похотливые отверстия — мое лучшее бизнес вложение. Ты здесь, чтобы принимать мой член, мою сперму, мои приказы. Если я скажу, ты будешь стоять и принимать в свои ебливые дырки всех моих партнеров, знаешь как они любят крикливых блядей? Двое будут пизду твою растягивать, двое — анально ебать, ещё двоих ты примешь узкой глоткой, посмотрел бы я как ты раскорячишься, насаженная на десяток членов. Ммм, шлюшьей дырке нравится эта идея? Как ты благодарно сжимаешься своей блядской дыркой, ещё, сука, — беспощадно бьет по спине, ягодицам, до визга, бьет и бьет, — работай мышцами резче, оххх дааа, сука, не останавливайся, пульсируй, блять, сжимай изнутри, работай!  Он хватает меня расплаканную и стонущую за волосы, поворачивает голову, чтобы я слышала каждое его слово:  — Тебя не возбуждает обычная ласка. Тебя заводит, когда тебя берут грубо, грязно, унизительно, силой. И ты молишься, чтобы я не останавливался. Хорошая девочка для всех и самая настоящая шлюха в постели для меня... Представь лицо своего отца, если бы он видел, как отменно ты трахаешь свою дырку мной, ммм, дааа, я знал, что тебе понравится, дааа, моя детка стала ещё неистовее и сумасшедшее, охх, бляяять, вот тааак… Я не могу говорить, кричу и закатываю глаза от очередного острого удовольствия, дыхание рваное, запах секса витает в воздухе — острый, тёплый, влажный, насыщенный. Я чувствую его до самого конца — каждый дюйм внутри меня, пульсирующий, горячий. Начинаю сжимать мышцы изнутри, быстро, уверенно, чувствую, как от прокатившегося удовольствия его пальцы стискивают мои бёдра сильнее. Он рычит глухо, низко, стонет в голос — а я только усмехаюсь и устраиваю ему бешеные скачки на члене — резкие, мощные, с хлопками, которые эхом били по стенам. Почти полностью слезаю с члена, и тут же с силой насаживаюсь обратно до предела, вытягиваю его из мокрой тесноты и снова вбираю в голодную дырочку. — Вот так, Анна, работай дыркой, теснее, какая же ты горячая сука! Оххх, дааа, ещё сжимайся, до предела! В тебе узко, как тогда, ммм, когда я впервые отымел эту нежную дырку, когда ты кричала и билась в истерике, а потом сидеть неделю не могла. Тебе нужна эта боль, давление, мат, грязь — только в этом случае ты течёшь так, что тебе позавидуют все бордельные бляди, настолько мокро у тебя между ног, что могла бы принять целую ораву членов. Я сжимаюсь. Сильно. Специально. Несколько раз. И он в этот момент рычит от удовольствия, проникая ещё глубже, выбивая из меня дух. — Ты создана, чтобы днём и ночью драли эти сладкие щели, растягивали до предела, заполняли до краев. Жестко. До криков. До слёз. До судорог. И он не останавливается. Долбит меня в бешеном темпе, наматывает на кулак мои волосы, нанизывает на твердый огромный член, шлёпает по ягодицам до красных отметин, а я дрожу, тянусь, выгибаюсь — не чтобы спастись, а чтобы принять больше. Всё тело горит. Грудь тянет. Кожа пылает под его руками. И я сгораю в его руках. Вся. Визжу, задыхаюсь, выгибаюсь под ним, как одержимая, и бормочу сквозь сбившееся дыхание: — Жёстче, папочка… аххх, умоляю… Ему нравится, когда я дёргаюсь под ним, когда задыхаюсь от нехватки кислорода из-за его сильной руки, схватившей меня за беззащитную шею ровно настолько крепко, чтобы внутри стало туго, чтобы всё сжалось. И я сжимаюсь. Сильно. Он знает, что делает. Он чувствует, как мои стенки туго обволакивают его член изнутри, и от этого начинает трахать ещё грубее. Сильнее. Быстрее. Без пауз. — Вот так, чертовка, ммм, — рычит он, прижимаясь ко мне ещё теснее, пальцами доставая до клитора и заставляя сходить меня с ума и буквально по новой начать ебать свою растерзанную дырку его членом. — Ты нужна мне. Такая. Вся. Узкая, мокрая, дрожащая на члене, моя грязная девочка. Он любит ругаться матом. Говорить, какая у него послушная мокрощёлка под боком. Что я создана для того, чтобы быть насадкой для его члена. Что кроме как быть трахнутой — я ничего не стою. А я только стону громче, мокну сильнее, и успеваю сквозь оргазм шептать ему: ещё… пожалуйста… глубже… — Сучка хочет обоссаться на папу? — Пожалуйста… Он начинает тереть беззащитную головку клитора, прямо, резко, не давая мне времени привыкнуть. Его движения были быстрыми, целенаправленными, он точно знал, что делает. Он не жалеет — каждый круг, каждое давление на пульсирующую точку вызывало во мне новую судорогу, новую волну, и с каждой секундой я терялась всё сильнее. Я пытаюсь оттолкнуть его руку, увернуться, но он держит меня крепко. Мои бедра дёргаются, пока член таранит сзади, а его крупные пальцы работают слишком быстро, и я задыхаюсь от силы ощущений. Это было слишком —  невыносимо сладко. — Давай, сука, кончай, — прошипел Святослав Викторович, и в его голосе не было жалости — только грубое желание и полный контроль. Его пальцы тёрли, не останавливаясь ни на миг, жёстко, с напором, доводя меня до безумия. Бёдра дёргались, дыхание сбилось в хрип, и я больше не могла сопротивляться — не хотела. Всё внутри было напряжено до предела, будто струна, натянутая на разрыв. И я сорвалась. Громко. С криком, пронзающим комнату. С дрожью, срывающейся с позвоночника, с телом, выгибающимся дугой, будто всё нутро горело и таяло в его жестоких, точных ласках. Я утопала в этом оргазме, как в буре — разорванная, трепещущая, сломанная в сладости. Я содрогалась под ним, пронзённая  слишком сильной разрядкой. Мышцы внутри всё ещё сокращались, я не могла остановить дрожь, а он и не думал останавливаться. Его движения стали ещё яростнее — он продолжал врываться в анус, сквозь пульсации, сквозь мой стон, сквозь жар, от которого перехватывало дыхание. — Вот так… чувствуй меня всего… — рычал он, сжимая мои бёдра, входя глубоко, быстро, беспощадно. Я задыхалась от переполняющих острых ощущении, тело металось под ним, а он будто терял контроль вместе со мной. И вдруг его ритм стал сбиваться, движения — резче, напряжённее. Он разрядился мощно, глубоко, с хриплым выдохом, будто сбросил всё напряжение, копившееся до предела. Его руки ещё сжимали меня, тело пульсировало в последнем толчке — а потом резко отпустил. Я почувствовала, как его ладонь с силой оттолкнула меня вперёд, а член с громким хлюпом вышел из расстраханной, обконченной дырки. Моё ослабевшее тело упало лицом в простыни — горячее, вспотевшее, обмякшее от пережитого. Сердце колотилось в груди, дыхание рвалось наружу прерывистыми волнами, а мышцы ещё подёргивались от остаточных судорог. Он использует мою плоть как средство для достижения удовольствия, как место, где можно потеряться, сбрасывать напряжение, снова и снова. Я никогда не сопротивляюсь. Мне и в голову не приходит. Как только он появляется — я уже влажная. Мгновенно. Моё тело реагирует на него, как будто он не человек, а команда. Приказ. Инстинкт. Он — взрослый. Опытный. Холодный. Он редко улыбается. Он смотрит, как будто решает — трахнуть или избавиться уже. И от этого я мокну сильнее, чем когда-либо в жизни. Он может щёлкнуть пальцем — и меня не станет. Исчезну. Без следа. Без шанса. И от этого я становлюсь ещё влажнее. Потому что он опасен, он может уничтожить, но вместо этого он меня трахает. Грубо. Глубоко. Уверенно. Я всегда готова к его члену. Всегда. Как только он входит в комнату — я плавлюсь, трусики становятся мокрыми от одной мысли, что он меня коснется. Что возьмет меня силой, грязно унизит, вдавит щекой  в холодную стену, назовёт шлюхой, вытрахает всю душу — и уйдёт. И мне не надо большего. Я не мечтаю быть с ним рядом — я мечтаю, чтобы он выебал меня так, что потом тело дрожит часами. *** Он подошёл. Пальцами легко провёл по моей пояснице. Ниже. Ниже. Я вздрогнула. — До сих пор пульсирует, — усмехается Святослав Викторович, ведя пальцами по чувствительному и покрасневшему ободку раскрытого ануса, оставляя после себя мурашки и жар. Его голос — хриплый, ленивый, издевательский. — Деньги уже на счету, твои дырки славно постарались.  Почему это заводит меня? Почему я хочу, чтобы он говорил так снова? Ещё грязнее. Ещё хуже? Мыслями я всё ещё там, мгновением назад. Я не кричала — я захлёбывалась в звуках, таких, что сама себя не узнавала. Я чувствовала, как растянута до предела, как пульсирует между ног, как он входит глубже, чем я считала возможным, и всё, что оставалось — сжиматься, стонать и кончать — много, долго, почти в бессознательном состоянии. От власти. От веса. От жестокого, уверенного ритма, от того, как он держал меня, не как женщину — как собственность.  Такова цена моей спокойной жизни.  Пока мой отец рассказывает друзьям и коллегам, как его дочка неустанно трудится на кассе знаменитого гипермаркета и сама оплачивает учебу без их помощи, я усердно принимаю в себя член папика и сладко кончаю от унижения и подчинения. Потому что утопить своё “я” под мужчиной, который может всё — это не падение. Это огромный успех.  Я отдаю тело — он дает мне доступ к жизни, где не надо бороться. Где не нужно быть сильной. Где я просто вовремя раздвигаю свои ноги — и живу лучше большинства. Каждое «Соси!» Каждое «Сжимайся, блядь!» Каждый раз, когда моё горло туго затянуто ремнём, каждый раз когда он оставляет синяки на ягодицах, когда трахает в задницу до крови, каждый след на теле, каждый трах  — это мой путь к лучшей жизни. Он трахает. Я кончаю. Я не строю из себя ничего. Я получаю ровно то, на что открываюсь: удовольствие от вбивающегося в меня толстого члена и деньги, чтобы больше никогда не жить жалкой жизнью своих родителей.