Близкий твой — предатель.

Романов дрожит. Тут холодно. Как он сюда попал?.. Сколько времени прошло? Повернуть голову больно, шея ноет. Руки слабы, встать сил нет. Он тяжело выдыхает, опуская голову, на что шея несильно хрустнула, и, будто звон, проносится мимолетная боль по всему телу. Заставляет дрогнуть и приглушено цокнуть. Александр не может вздохнуть полной грудью, это сопровождается сильной болью в груди. Непривычно, оттого и так больно. Кажется, что ребра переломны, хотя, может, так и есть? Воздуха поступает мало, но пока еще достаточно. Санкт-Петербург чувствует так, словно отрезали от сердца половину, что-то в нем порушилось. Не так. Не как всегда. Скрип двери. Походу, кто-то пришел. А кто? Романов тут не по своей воле, верно, похититель… Раздаются шаги, сопровождаемые стуком каблуков. К Романову подходят все ближе и ближе, но голову поднять это его не заставляет. — Товарищ, я к вам обращаюсь, — раздаётся где-то над головой. Видимо, он до этого что-то говорил. Александр непреклонен. Он молчит и не собирается ничего отвечать, что бы они не делали, он ничего не скажет. — Он ведь, царская цаца, что ты от него ждал? — едко и мерзко смеется тот, кто остался у двери, их двое там. Романова это оскорбляет, сильно задевает. Он хмурится и поджимает губы, но лица его сейчас не видно, ведь все равно голова опущена. Когда те две мрази успокоились, помещение погрузилось в молчание. Оно давит еще больше, оно такое неприятное. Тягучее тяжелое молчание. Кислорода становится меньше, вместо этого заполоняет непонятная тяжесть. Тишину прерывает явно раздраженный выдох того человека, который все это время стоял перед Александром. Он хватает его за подбородок, задирая резко вверх. Шея хрустнула вновь, но еще ощутимее, еще больнее. Романов вскрикивает. Невыносимо больно. Кажется, шея скоро сломается. — Ну раз по хорошему вы не понимаете, будет по плохому.

***

Ад, боль и крики. Хотелось умереть, а не терпеть это все. Хотелось исчезнуть. Но хотелось жить дальше, лишь бы еще хоть раз увидеть Мишу. Саша прекрасно помнит горящую спину и собственные просьбы остановиться, нелепые угрозы. Он помнит горячую слезу, что скатилась по его итак воспламененной от пощечины щеки. Она скатилась быстро, а там и вторая последовала. Не по его воле. Было непросто больно, а было ощущение, что Александр станет скоро одним из святых. Поскольку был самым настоящим мучеником. В какой-то момент все погрузилось во мрак. Болевой шок дал о себе знать. Потеря сознания это лучшее, что могло случиться. Не чувствовать больше этого пламени. Не чувствовать себя униженным и слабым. Петербург слышит голоса, они такие непонятные. Нет, один до боли знакомый, а другой обделен личностью, по крайней мере в понятии Александра. Он старается внимательно прислушаться, дабы понять, кто это. Грубый, резкий голос, который, по всему видимому, отчитывает второго. «Миша?» — разносится эхом в голове у Романова, брови на ранее спокойном и умиротворенном лице приподнимаются. Почти незаметно, но это можно увидеть, если разглядеть. Старается еще сильнее вслушиваться, не в сам диалог, а в голос. Может он ошибся, у Москвы голос всегда был более благозвучным, более нежным. Но те ноты, которые присутствовали в голосе Московского остались. «Миша, точно Миша.» — хоть и немного, но счастливо думает про себя Саша, он ждал этой встречи. Они достаточно давно не виделись. Несколько месяцев. К сожалению, обстоятельства. но в этот раз все было иначе. Почему Миша не написал ни одного письма? Почему? Это крайне тревожило Санкт-Петербург в последние несколько месяцев, а письма со стороны Саши просто не доходили. Был повод для волнения, в стране было черти что, а Московский и уезжал из Петербурга в Москву. Что-то явно серьезное произошло. Разговор затихает, понятно, что не на самой приятной ноте. Московский буквально рявкает в адрес того бедняги, видимо, провинился. Миша никогда просто так голос свой поднимать не станет. Громкий хлопок дверью дополняет раздражение Москвы, тело Санкт-Петербурга едва содрогается из-за слишком громкого звука. Слышен тяжелый выдох со стороны Михаила, и тяжелые шаги, которые разносятся по комнате, приближаясь к Романову. От этой тяжести становится некомфортно, в какой-то мере даже боязливо, но ведь он знает, что это его Миша. Он ведь не сделает ничего плохого, да? Да?.. Спина предательски начала жечь болью. Александр чувствует этот взгляд на себе. Он явно пронзителен, но еще не до конца пронизывает, скорее даже немного сочувственный. Естественно, столица может ошибаться, но собственная чувствительность, даже на ментальном уровне редко подводила. Саша чувствует аккуратное прикосновение к его щеке. Слегка обжигает, поскольку больная щека, до сих пор сохранилось неприятное жжение от пощечины. Романов слабо отворачивает голову, как показ неприятности действий. Михаил сразу же одергивает собственную руку, сейчас будто явнее стал виден нездорово-розоватый оттенок кожи. — Извини. — неискренне говорит Миша и более не прикасается к Романову. — Миша… — достаточно сипло и на грани молчания и шепота произносит Петербург, его уста едва содрогаются. Москва предпочитает молчать, пока Романов не поймёт все сам. Санкт-Петербург пытается открыть глаза, вроде бы, чувствуется, как веки раскрываются, но не видно ничего. Как током пробивает. Кажется, что все не наяву, не может быть так, что не видит он, не видит. От природы у него прекрасное зрение, что же случилось сейчас? Паника, как огромная волна накрывает. Тихая паника, внутренняя, но разум бодрит, а неприятная дрожь проходит по телу. Глаза шире раскрываются, как при искреннем удивлении или даже ужасе. Будто белая пелена легла на серые глаза слепота. Саша старается приподняться в кровати, но не выходит, его останавливает Михаил, положив свою руку в близь ключицы Романова и слегка надавливает. — Не стоит. Тебе следует отдохнуть, — серьезно произносит Москва под шуршание постельного белья. — Миша, я не… — хотел было сказать Романов, некогда взбодренный ситуацией. — Знаю. Не волнуйся, со временем уладится, — на выдохе усталом бормочет Московский. Небольшое молчание, которое перетекает в длинное. Саша думает, стоит ли спросить или лучше все же промолчать и подождать, пока Миша скажет сам? Разрывается. А вдруг Московский и сам понятия не имеет, что это были за твари? Рвано выдыхает и приоткрывает рот, хочет сказать, но все еще мечется между двух огней. — Ты знаешь кто это сделал со мной? — поворачивает голову в сторону Михаила. Видел бы он его лицо. Брови напоминают неправильную галку, которая слишком низка, а губы поджаты. Кажется, словно отвращение испытывает. Алые глаза опускаются вниз смотря будто в бездну. Жгут этот чертов пододеяльник. — Вольно. Я не готов ответить на твой вопрос сейчас, — рявкает Москва, отчего становится странно холодно. Михаил быстро идет к двери, хотя покинуть помещение. Обман чует, Саша чувствует. Что это с ним? Он раньше так не разговаривал с Александром. В детстве, он поднимал свой голос только тогда, когда был рассержен тем, что не понимает Петербург ничего, но это было иначе. Он не злился скорее, а просто не знал, как донести иначе информацию уже. А тут, явное раздражение. Интонация и голос у него и вправду поменялись. — Ты не знаешь или не хочешь говорить? Что вообще твориться, ты можешь объяснить, а, Миш? — уже более настойчиво спрашивает Саша, уловив слова и цепляясь за них, словно кот за ногу. Московский уже было хотел открыть дверь, да уйти отсюда, но вопрос заставил остановится, а руку, что тянулась к дверной ручке замереть. — Я не желаю говорить об этом, по крайней мере, сейчас, — тон становится более спокойным, но голос все равно груб и резок. — Почему так? Я уже не маленький, ты сам понимаешь. Почему такое ощущение, что части меня больше нет? — вроде бы, глупый вопрос задал Романов. А ведь, существенный. Иначе выразиться было нельзя, именно то он и почувствовал в те дни, проведенные в аде. Просто чего-то не хватает, картина не рисуется. Что-то просто взяло и исчезло, оставив дыру, которая затягивает все остальное. — А тебе я, как вижу, не терпится правду узнать? — немой вопрос задаёт Москва, на который сам и отвечает, — Романовы мертвы.