Близкий твой — предатель.

После слов Московского Сашу как током прошибает. В ушах даже звенит. Итак слабое тело больше не держит. Крупная дрожь проходит по телу. Так вот почему он чувствовал себя пустым. Совершенно пустым… Все переменилось, весь мир поставлен с ног на голову. А Петербург дрожащими руками касается лица, закрывая невидящие очи. Ладони, кажется, будто упали на лицо. А тело Саши еще раз дрогнуло, когда он рвано вздохнул. В голове вертелось одно слово: «Мертвы.» Смерть это страшно. Слишком страшно. Само слово страшно. Его посыл вечно пугает, вечно. Люди всегда умирали, умирают и будут умирать. На то они и есть люди. Такие жалкие создания, что учинили все мировые скандалы в прошлом. Что думают только о себе. Что не видят ничего вокруг. А города каждый на своем веку решает все сделанное людьми. Каждый мелькнет где-то в истории, написанной все теми же людьми. Города горели, были разорены, разрушены. И все равно людьми. У них есть право их ненавидеть. Считать ниже себя. Так и с Романовым. Люди вокруг умирали. Те, кто причиняли боль неимоверную и те, кто жил не трогая никого. А умирали и родные, и близкие. Горестно становилось всегда Петербургу. Но не бывало такого, чтобы разом все умерли. Просто взяли и будто прекратили существовать… Он помнит, что застал Романовых здоровыми, целыми и живыми. Что-то не складывается. Картина выходит мазнёй. — Все образуется, — звучит грубый Мишин голос ближе, чем был до этого, — Все станет лучше, — говорит Москва это, и ладонь его теплая ложится на запястье петербургское, убирая бледную кисть с лица такого же бледного. — Все будет в порядке. Вот увидишь, Сашенька, — рука скользнула по подбородку, оглаживая его, заставляя повернуть голову в сторону Москвы. — И власть новая будет куда лучше императорской, — заключает Московский. Ни коим образом не дрогнув. Он и хотел это сказать. Санкт-Петербург явно был возмущен в глубине души. — Новая власть? — переспрашивает Александр. — Новая, — кивает Московский. — Но разве никого не осталось? — задумчиво спрашивает Петербург. Михаил вздыхает. — Никого. Зачем ты сам себя насилуешь, заставляя меня вновь говорить о их смерти? — более раздраженно вымолвил Москва. — Я просто хочу знать правду, — выговаривает петербуржец, после чего в комнате повисает тишина. Такая губительная и тревожная, напряженная. В ней витает злоба и огонь. Огонь в душе Московской, что проел ее за все пожары, что прижился там и остается всегда, никогда не потухая. — всю правду, — заканчивает речь Романов, чуть насупив брови. Москву эта речь не вдохновила. Она заставила помрачнеть и прикрыть надменно глаза. В безумных очах на миг, казалось, бы потухает свет. Только вот.. Александр этого не увидит. Даже если сейчас того пожелает. Он увидит лишь непросветную тьму, которая станет его вечным спутником такой же вечной жизни в последствии. — Московский, я тебя не слышу, — вновь подал голос Романов, показывая, что вопрос все еще в силе и что его ничто не пугает и не остановит. Он — Романов. Он — гордость. И гордость всегда была его лучшим другом. Москвич недовольно фыркнул, немного опуская голову, а затем слышится глухой, а притом странно-звонкий хлопок. Голова Санкт-Петербурга отвернулась, а брови сильно нахмурились, рот приоткрылся в негодовании и отвращении. — Итак, с этого дня ты слушаешь меня, — говорит строго Москва. В его голосе нет ничего. Никакой жизни и прежней любви, искренности. — Теперь ты Невский. О том, что ты Романов, можешь забыть, тебе эта мерзкая фамилия не к лицу, — чеканит блондин, проживая взглядом петербуржца, что готов был сам вспыхнуть. — Это переходит любые границы! — уже достаточно громко ругается Александр. — Ничего не объяснил, так еще и смеешь что-то мне указывать! Ставить мне ультиматумы и лишать фамилии! Лишать фамилии, с которой я ходил всю свою жизнь и буду ходить! Я никогда от нее не откажусь в здравом рассудке! Ты уничтожил часть меня и моего сердца, тут виноват только ты! Новая власть… новые имена… которое явно будут! Из-за твоих скверных и завистливых желаний! — срывается столица, говоря все, что испытывает. Он даже не разбирал на факты и художественный и собственный вымысел. Это уже неважно. Это не стоит ничего сейчас. Москва молчит, а тишина наполняется кровью. Кровью, пролитой зря и совершенно напрасно. Наполнена эта комнатка еще и предательством самым искренним и ужасно больным. Доставляет душе лишь нескончаемые страдания и слезы, которые останутся внутри. В мокрой от них внутренности. — Закрой рот, — приказывает москвич, ударяя еще раз по чужому лицу, но куда сильнее, что Санкт-Петербург вздрогнул едва заметно, а голова отлетела в сторону. С губ сорвался лишь хмык, никакого показа боли испытываемой. Молчание и такая же молчаливая неприязнь. — Тебе обидно слышать правду, а, Московский? — язвит шатен, слыша молчащий гнев. Негодование. Оттого, что ему не подчинились. Хотя, он скорее всего это знал. — Более ты тут ничего не решаешь, — отвечает не на вопрос блондин, говоря словно в пустоту. Он отходит к двери, что слышатся злые и тяжелые шаги. — Вскоре я стану вновь столицей, ты будешь обычным городом, — продолжает Михаил, думая этим добить. Ибо звание «обычного города» странно было для Петербурга. Да и не будет он таким никогда. — Понятно, — только выплевывает воплощение Санкт-Петербурга. Слышится звук открывания двери, а затем достаточно оперативный хлопок и более, как понял Саша, Москвы тут не было. Хотелось бы, чтобы это было самым страшным кошмаром, но лицо болит. Сильнее даже остального тела. Но физическая боль — не самое страшное. Вообще, далеко нет. Было больно где-то там, в закромах души, но сейчас это хочется глушить. Страдать по такому извергу не нужно. Знал бы он, что Московский такой — никогда бы не связался. Никогда бы не сказал о том, что любит. Никогда бы не восхищался и мечтал. Никогда. Сейчас Александр сидит все также с повернутой головой и сложенными руками. Уже Невский, сидит смирно и мрачно. В его слепых глазах сейчас ничего, безусловно нет. Тем более. А глаза — зеркало души. А у Невского, у товарища Невского нет ни зеркала, ни души. И быть не может.