Хронический недосып

***       И сейчас шёл дождь, как тогда, в таком далёком восемьдесят шестом. Изредка с неба пролетали сияющие молнии. Они на некоторое время всё освещали вокруг, но мгновение проходит, и мир погружается во мглу.       Рядом с рыжим маковый букет, в котором помимо алых цветок спряталась светлая полынь. И всё обвято длинной черной атласной лентой. Во тьме лента похожа на огромную и тонкую змею, что словно насмехается над горем.       Вскоре прояснилось небо. Грозовой ливень почти прекратился, падали капли уже заметно реже, да и были поменьше тех, что пролетали час назад.       Дмитрий смотрит в небо такими же глазами, что и в прошлом. Да и небосклон встречает его так же, одинаково. На нем такие же мерцающие звёзды в мрачной тьме ночи. Лес мерцает от слёзных дождевых капель на ветках и кронах.       Днепровский закрывает глаза. Он хочет увидеть те ясные дни из прошлого ещё раз. Пусть когда он откроет глаза, то увидит рядом лазурное небо, да солнце ярче которого ничто не светит, ну и ту звезду, вокруг которой крутится эта планета.       Мужчина поднимается с земли. Рядом всё те же молчаливые могилы двух очень хороших, но забытых миром городов. «Спите сладким сном, любимые» — говорит в сердцах он. Даже при умерших, что никогда его не услышат, он ни за что не скажет этого. Слишком очевидно, слишком как-то странно, да и он должен был говорить все слова, пока Родька и Марфушка были живы.       И он идёт подальше. В место, где стоит уже разрушенная временем и прогнившая местами беседка. Она заметно посерела с тех времён, когда Дмитрий последний раз водил сюда свою любовь. В те времена и глаза сияли в ночи яркими огнями.       В этот момент мужчине мерещится далёкий смех из прошлого, да звонкое пение, переливающееся такое, словно тоненькие колокольчики. Но когда понимаешь, что ты здесь один, накатывает такая сильная тоска по прошлым, минувшим мгновениям. Днепровский соврал бы, если сказал, что ни капли не тоскует и не скучает по прошлому.       И мужчина снова закрывает глаза, представляя что-то из прошлого и фантазируя о чем-то приятном. И вот, будто рядом с ним сейчас все те, кого он так любил в прошлом. Да что о прошлом, сейчас тоже любит всем своим полумёртвым всё ещё бьющимся в груди сердцем.       Словно сейчас, в настоящем ничего не было. А рядом его крепко обнимает брюнет, а среди травы сидит юная, чуть подросшая Марфуша и плетёт из разных пёстрых цветов венки. Она очень сильно любила это делать летом. Один из венков, не самый удачный и кривой, прикреплён к стволу высокой грациозной берёзы, что горделиво свесила свои тонкие чернющие, цвета волос девушки, ветви.       Дмитрий поворачивает голову, чувствует как его чуть крепче обнимают. И видит он родные глаза, удивляющие своей глубиной и яркостью цвета. Похожих глаз он не видел ни у кого другого из живых, ну за исключением Марфы, такой цвет он видел лишь однажды, когда ему подарили кусочек малахита с Урала в ещё более дальнем прошлом. Позже он попросил сделать из этого камня кольцо, которое так и не успел подарить.       Он роется в карманах курткии достает его. В тусклом свете звёзд оно отдает темным зеленым светом. Киев еле заметно улыбается глядя на него, поворачивается в сторону, где казалось недавно его обнимал Родька. Но никого рядом нет, от чего и больно становится.       И ему больно. Очень больно, словно все раны, что Дмитрий получал вспороли одним касанием пальца. Он вертит в руках свой подарок, пытаясь вспомнить все его черты лица, тот горьковатый запах исходящий от угольных кудрей, да улыбку, что согревала в самые лютые морозы, стоило только вспомнить её.       Медленно, короткой светлой лентой восходит солнце на востоке. И небо становится всё белее и белее, звёзды постепенно тускнут, исчезают с ясного небосклона. «…Встанет солнце над лесом, только не для меня…»       Всплывает эта фраза из песни какого-то знаменитого советского мультфильма, на который его когда-то утром заставили идти с Припятью, когда Родион опять ушел раньше на работу. В такие моменты Дмитрий злился, мол он ребенку никто, а сидит и видится с ней чаще, чем она бывает со своим родным отцом.       На это Припятский глупо улыбнувшись в который раз целовал в лоб и говорил, что скоро все поменяется. Скоро всё поменяется.       И всё поменялось, потеряв всё важное Дмитрий ходил внутри небольшой полуразваленной беседки. В ней он только сейчас замечает одну надпись, явно сделанную Родькой, так как в такую даль люди никогда не заходили, да и почерк ещё. Небрежно вырезанное сердце, а внутри него почти пропавшие две буквы «Ми», никто другой на эти буквы не называл Днепровского. Во тьме точно не увидишь. «Я скучаю, Митюш» — пронеслось где-то совсем рядом. Наверное от радиации пошли галлюцинации и кругом мерещатся призраки разбитого прошлого. «Прости, солнце, мне пора идти.» — шепчет в пустоту рыжий, покидая знакомые места. Наверное в будущем он увидит вновь Чернобыль, но это увы, будет не скоро.       Проходя мимо могил Дмитрий, недолго думая оставляет там малахитовое кольцо. Лучше поздно, чем вообще никогда, да и подарок точно бы порадовал Родьку, в этом Киев уверен на все сто двадцать процентов.       Кругом всё цвело яркими полевыми цветами, словно отражение какого-то сказочного поля из снов. Именно это и фотографирует Днепровский, так, на память, чтоб потом в конце дня пересмотреть.       Днём заброшенный город менее мрачный. Главное не попадаться на глаза людей, а то мало ли решат и примут за кого-то.       На небе мечутся и быстро проплывают пушистые облака, постепенно за ними скрывается жгучее летнее солнце. Это лето было прохладнее обычного, но солнце пекло нещадно, что убивало.       Когда ближняя звезда поднялась высоко над землёй, мужчина покинул теперь уже чужие для него земли. Они его не держали уже ничем, да и эмоции все выжгло радиацией ровно в момент, когда тела были закопаны в могилы.       Деревья кругом давно не родные, лес стал сильно поредевшим. Напоминали сказку в жанре антиутопии или игра про какой-то апокалипсис. «Спи спокойно, любовь моя»