Хронический недосып

      За окном уже давно рассвело и на лице играли солнечные зайчики. Но глаза сегодня открываются с огромным трудом. С ещё большим трудом Родион поднимается с дивана.       Проходя мимо зеркала он видит себя. Уставший, смертельно бледный, с синяками ярче грозовой тучи, да глаза совсем потухшие, без тех ярких малахитовых блесков, стеклянные, как у мёртвого. А на голове кошмар, прохожий на то, будто на голове взорвалась макаронная фабрика.       Из транса его выводит пронзительный и рвущий в клочья тишину звонок телефона. На ватных ногах пришлось бежать до него. — Алло, это я. — по ту сторону провода слышен голос Марфы, хриплый и потухший. — Мне кажется, что мы скоро умрём, пап. — Что ты за ересь, Марфуш. Всё будет хорошо — отвечал ей тогда Припятский. Он хотел успокоить брюнетку, хотя понимал, что помочь уже ничем не может. — Можно я приеду к тебе, пожалуйста. — Конечно.       Мужчина кладёт трубку. Его ноги сильнее подкашивает, в глазах темнеет. Что же за чертовщина творится в округе. В глазах всё ещё временами всплывает момент с огромным столбом радиоактивного пламени, бегущих туда, на верную смерть, пожарных. И сердце бешено колотится, словно вспорхнёт и выпрыгнет сейчас яркою птицею из энциклопедий Марфуши.       Но нужно собираться и встречать юную гостью. И только сейчас брюнет замечает, что всё ещё стоит в чужом пиджаке. В нём как-то спокойнее становилось всегда и даже сейчас. ***       Припятский подмечает про себя, что не только он плохо себя чувствует. Девушка тоже была бледнее самого светлого цвета на планете и казалось сияла от этого. Но глаза её ярко сверкали, как и всегда так было. Они сверкали чем-то на постоянной основе — и в грусти, и в здравии. В руках она несла свой любимый небольшой чемодан — подарок отца пятилетней давности. Марфа всегда брала его с собой. — Пап, а дядя Митя приедет прощаться с нами перед смертью? — она печально смотрела на Родиона. Этот вопрос застал мужчину врасплох. Почему же Марфа так уверена, что они умрут? — Мы не умрём, дорогая. — кратко отрезал Припятский, пытаясь подавить чувство паники и тревоги. Руки предательски жутко дрожали и это было сильно заметно. Особенно когда он наливал чай по кружкам, частично проливая мимо.       А в ответ тихо играет радио с какой-то приятной и очень знакомой песней. И Марфа решила запеть, правда после пары слов согнулась в сильном кашле, что был похож скорее на вой какого-то раненого зверя.       Когда она подняла голову, Родион заметил, что по её губам стекала алые капли крови. Он не знал, что ему делать надо, поэтому протянул свой платок, чтоб она вытерла капли со рта и ладоней.       Она тоже была горяча, с высокой температурой. И мужчина видел, ей становится хуже с каждой секундой. Она гасла, как почти потухшая и сгоревшая спичка. Он перенес девушку в спальню и положил к себе на диван. Может отдых спасёт её?       Как выяснилось нести её, пока сам думаешь как не грохнуться в обмомок это довольно тяжело. Да и Припять говорила «Пап, не надо, я сама дойду. Не беспокойся за меня так сильно».       Он положил девушку, бережно укутав в одеяло, а то мало ли замёрзнет вдруг. Хотя в конце апреля было достаточно жарко и холода́ явно не собирались касаться этого места. Спустя примерно полчаса Марфа уснула.       Родион подошёл к окну. За ним шли со специальными приборами люди в костюмах. Они ходили со знакомыми Родьке приборами, ими измеряют радиацию, а через другие шла дождями вода. Создавалось впечатление, будто и вправду пошёл ливень за окном. Хотелось под него выйти и прогулять, а потом улыбаться, пока тебя держит за руку… кхм никто не держит.       Небо продолжало быть таким ясным и лазурным. Точно ли это реальность, а не какой-то старый цветной фильм? Брюнет печально улыбается глядя на него, словно вспоминает что-то хорошее. Но сердце почему-то так щемит и ноет о своем, о печальном, о любовном.       Припятский садится за стол и начинает писать своё письмо. Буквы всё никак не выводятся, да и слов не находится особо. Он нервно тихо постукивает ручкой по дереву. Накатывает волной сильный страх и отчаяние. «Я точно не жилец»       Постепенно находятся и слова. Их слишком много пожалуй, страницы не хватит рассказать о всех переживаниях и страхах ему. Но с каждой минутой слов остановится на бумаге всё больше и больше. Они неровны и немного кривы из-за подрагивающих рук.       Изредка он отстранялся от письма и смотрел куда-то вдаль. А перед глазами всё мелькает те события, тот взрыв и люди. Бедные люди бежали на смерть, почему же им не было так страшно идти прямо по дорожке на тот свет? Хотя пожарные часто встречаются со смертью лицом к лицу, привыкли может.

Так проходят ещё одни сутки. 27 апреля, 1986 год.

*** — Как авария на электростанции. Блять раньше сказать было нельзя? — эту информацию Дмитрий слышит лишь от других городов по телефону. Почему он сам не в курсе происходящих событий около его города. В голове пульсирует мысль о том, что надо бежать, бежать к нему. О том, что скорее всего его брюнету страшно сейчас. И быстро собиравшись, молнией выбегает из квартиры. ***       Вход города был перекрыт машинами и автобусами с людьми. Проходила эвакуация и пробраться внутрь было очень тяжело. Наверное с помощью удачи рыжему и удалось попасть в знакомые стены города.       Кругом была лишь тишина, даже собаки не лаяли, их и видно не было. Никого черт возьми не было, что напрягало только сильнее. «Я не успею вновь увидеть твои прекрасные глаза» — голове лишь эта фраза, пока Днепровский бежит со всех ног. Не стоит унывать, не стоит унывать. Он старается максимально ускорить шаг, хотя как говорится куда ещё быстрее.       Дверь в квартиру была закрытой, но не запертой. Нет времени, чтоб кричать по этому поводу на Родьку. Киев открывает дверь и входя внутрь слышит тихий и приглушённый грохот из спальни.       Он бежит на звук, думая, что квартиры уже начали грабить какие-то мародёры. Но он видит лишь два, до боли знакомых тела. Кажется, они уже мертвы, но он слышит тихий кашель с примесью каких-то букающих звуков. — Я не думал, что ты придёшь. — слышит Дмитрий знакомый, но уже потухший и совсем хриплый голос. — Все будет хорошо, Родь, всё будет хорошо. — рыжий подходит и приобнимает полумёртвое тело любимого за плечи, а потом прижимает к себе, берет в свои ладони чужую. — Хорошо уже не будет, Митенька. С такими обстоятельствами… — он не успевает договорить и содрагает в очередном кашле. Кровь капает на его колени, задевая рубашку Днепровского. Теперь и она покрылась кровавой росой. Брюнет поднимает голову и смотрит прямо в глаза рыжему. Пытается поцеловать в лоб, но не достает, и поцелуй падает куда-то в подбородок. — Тише, все будет хорошо, солнце моё — Пока ты меня держишь за руки, у меня ничего не болит, Митюш.       Родион чувствует, что его обнимают крепче, чуть ли не впиваясь в тело. Но мужчина уже ничего не ощущает, ни холода, ни тепла. Он шепчет куда-то в шею Дмитрия «я тебя люблю». Родион слышит чужое ускоренное сердцебиение, оно так успокаивает. Но почему-то с каждой секундой слышится всё более и более отдалённо.       И Днепровский чувствует как обмякло чужое тело, сердце брюнета остановилось, навсегда остановилось. Тут же часы пробили ровно три часа дня. Рыжий поднимает голову и смотрит в зеркало, что было напротив.       А за ним отражается он и его мёртвая любовь, они оба были в крови, в ЕГО крови — лица, ладони, одежда.       Тело Роди медленно остывало, но Дмитрий всё надеялся его согреть приговаривая «Родь, Роденька, проснись пожалуйста, не шути так». Он не хотел верит в то, что видел перед глазами. Нет! Нет! Нет! Сейчас Припятский проснется и улыбнется так тепло, что вмиг всё согреет.       Но это всё никак не происходило. Брюнет только сильнее остывал, его глаза отрешённо смотрели куда-то в сторону мёртвым взглядом. Но он улыбался тепло так, словно пытаясь успокоить рыжего. Но всё было мёртвым. И Днепровский аккуратно поцеловал труп в лоб, всё-таки надеясь, что сейчас Родька улыбнётся чуть шире и сощурившись приобнимет его.       Дмитрий просидел среди трупов весь день. А ночью совсем не спалось. Мужчина пробыл её возле уже у навсегда замолчавшего старого радио. Через него было слышно лишь лёгкое потрескивание.

Ночь на 30 апреля. 1986 год

      Пошёл дождь. Иногда он перемешивался вместе с раскатами грома и сверканьями белых кривых лент молний. Луны не было совсем видно, от чего и темно было, хоть глаз выколи.       В такие моменты всплывали моменты из прошлого, когда покойники были живы и даже здоровы. Днепровский помнил, как боялась маленькая Марфушка грозы, всё время пряталась за мужчину, а Родька с иронией посмеивался над этим, говоря нежно так: «А чего бояться, ты будь выше её. Может она сама тебя боится?». На некоторое время это срабатывало… ровно до момента появления новой молнии с характерным сильным грохотом.       В берёзовой рощи было на удивление светлее. Отсюда виднелось красивое небо, украшенное сотнями или даже тысячами звёзд. И эту красоту видит только рыжий, что роет сейчас ямы. Рядом с ними уже покоились могильные камни, что Дмитрий принес заранее.       Он медленно опускал тела в ямы. Они оставались покорны своей готовящейся судьбе. Их лица были спокойны, хотя в темноте мало что можно было адекватно рассмотреть. Всё кругом было, как в тумане закрыто пеленой.       Но Днепровский уже ничего не чувствовал. Он не хотел ничего испытывать больше, да и смысла такого особенного теперь в этом не видел. При проявлении любых эмоций у него тот час же начинало ныть сердце.       С каждым куском земли, что падал на мёртвые родные тела оно ныло сильнее, словно истечёт сейчас кровью сквозь одежду.       «Простите, прощайте, солнца мои» — тихо приговаривал рыжий, печально глядя на то, как скрываются трупы в земной толще. Как же они были ему родны и близки, так не хотелось прощаться с ними.       Вскоре тела совсем исчезли среди могильной земли. Мужчина присел рядом с ними, он смотрел в небо. Дмитрий заметил две ярко сверкающие звёзды, что выделялись на фоне остальных блеклых пятен. «Вот куда попадают города после смерти» — проснеслась в него голове такая мысль. В глубине души он понимал, насколько же бредова эта идея. Но она давала некое утешение израненной душе. — Наступает минута прощания. Ты глядишь мне тревожно в глаза… — тихо поет Днепровский, продолжая глядеть в небо. И кажется, что рядом с ним сейчас подхватывает мнимый Родька. Видение приобнимает его и целует в лоб нежно улыбаясь, шепчет на ухо тихое «прощай». И медленно рассыпается в воздухе. «Прости прощай, прости прощай»       Все кругом кажется перестает существовать и время остановилось. Совсем не хочется уходить даже, а наоборот — просыпается желание подольше побыть здесь, вместе с душами родных, вспоминая минувшие счастливые моменты.