Январский дождь

В сенях было на удивление тепло; Вишневский сразу почувствовал, как тело начало таять в окутывающем тепле, как снежинки превращаются в холодные капельки и сползают по поверхности куртки. Лысая голова сидит на винтажном бархатном кресле красного цвета; золотой узор из козлиных черепов сминается под весом человеческого тела. Дрожащие руки его скрипят одноразовыми медицинскими перчатками, пальцы аккуратно насыпают бело-голубой порошочек в спичечные коробки и маленькие пакетики, после заворачивая их в фольгу. — Не стой тут, — рычит лысая голова, не отрываясь от излюбленного занятия. — Идёшь прямо, чёрная дверь. — Это... — случайно роняет парень. — Кокс, — гордо подтверждает человек, смакуя каждую букву этого слова и обнажая жёлтые зубы в кривоватой улыбке. Влад поспешил удалиться и направился внутрь самого дома. Коридор встретил жаром и ароматом яблока с корицей. Повсюду горят ароматические свечи. Гладкие коричневые брёвна усеяны россыпью гвоздей: одни удерживают картины на тонкой нитке, другие торчат из стен просто так. Справа висит зеркало в старинной раме; смотря на своё отражение, парень отмечает, что у хозяев уникальный вкус и люди они, наверное, необычные. Отовсюду слышатся голоса и сливаются они в не громкую какофонию: кто-то рассказывает о долларах и бриллиантах, которые чья-то бабушка хранила в бюстгальтере, кто-то о неизвестной Нине из Подмосковья, которая в девяностые стреляла лучше всех и сама после застрелилась. Средь всех звуков он расслышал мягкие женские голоса: они вели напряжённую беседу. Один голос то и дело срывался на повышенный тон. Голос Ники. Скорее. Он неуверенно постучался в массивную чёрную дверь, проклиная всё на свете: деньги, оружие, наркотики, день своего появления на свет, человечество и жестокость, — всё, без чего трудно представить современный мир. Влад заходит внутрь и встречается взглядом с необычайно красивой женщиной: лицо её блестит в тусклом свете огня, особенно выделяются густые ресницы и красная помада на губах. Треугольная чёлка (парень в жизни не видел людей с такой причёской) придаёт образу её готическую изюминку и, как странно не звучит, располагает к себе. Он видит перед собой вылитую Мортишу Аддамс из фильма 1991-го года. Вокруг темно из-за плотных штор, свисающих с окон на пол; серебряный подсвечник на столе освещает середину комнаты: кресло, на котором сидит женщина, дубовый лакированный стол с резными ножками и диван, который повёрнут спинкой к двери. На нём сидит Ника. — Тот самый Влад... Что же, здравствуй, — её чарующий голос подобен колыбельной песне, — Присаживайся. Он опускается на кожаный диван и хочет провалиться в сладкий сон. Желательно навсегда. Рядом сидит Ника. Она нервно кусает губы и перебирает пальцы. — Добрый день, — говорит Влад. — Какой чудный мальчишка, — усмехается женщина. — Благодарю, Инга Фридриховна, — старается отвечать максимально вежливо. — Прелесть! — она хлопает в ладоши, но взгляд её становится холодным в мгновение ока, — Малышка, время показать письмо, — обращается к Нике. Та покорно кивает. — Милый, бумагу! — зовёт Багира. Из темноты показывается фигура — высокая, осанистая, с прямыми плечами, — Февраль. Он короткострижен и безэмоционален, похож на серый труп. Выплывая из мрака, он шипит, будто ядовитая змея: — Ты, сука, — стреляет глазами в Нику, — даже не представляешь, как это серьёзно. Из-за твоего кавалера нас всех тут могли... — Тише, — шепчет ему женщина и принимает из рук конверт. Ника читает рукописное письмо, щурясь из-за плохого освещения, а Вишневский оглядывается и с ужасом понимает, что за секунду человек действительно успел раствориться в густой темноте. Или... не человек? Фев-раль. И вправду больной. — Вслух, малышка. Девушка кашляет. — «Багира, у меня большие неприятности. Парень, представившийся Лебедем, оказался Ярославом Лебедевым. Сукин сын, а вернее сын Венедикта Лебедева (ген. прокурора нашей области) обвёл меня вокруг пальца. Вчера вечером приехал на место встречи, на Ледяное Озеро, там они и скрутили меня. Выбивали информацию, бляди. Свернули руку, били в живот. Лебедь обещал, что встретится с вами. Ты знаешь. Есть шанс отделаться, потому что малой не так прост — злоупотребляет веществами, играется с таблетками и порошком; коробок сунул в карман себе. Мы с ним договорились. Ты подробности ребятам расскажи и, пожалуйста... Ника ни в чём не виновата. Всё серьёзно. Мне грозит пятнадцать лет. Сахар». — Переверни, — командует Инга Фридриховна. — «Любимая моя Никуша, — у девушки дрогнул голос, стеклянные глаза намокли, — надеюсь, всё обойдётся. Прорвёмся. Знай, что я очень сильно тебя люблю. Знай это всегда. Даже если я не рядом. Люблю. Твой Семён». — Мы встретились с Ярославом, — говорит Багира, — смышлёный парнишка. Всю жизнь доказывает отцу, что он не никчёмный бездарь. Наш Семён оказался лишь очередным звеном в цепочке его самоутверждения... И, как вы понимаете, нужны деньги. — Сколько? — прохрипела Вишневская. Влад боится услышать огромную сумму. Ему холодно в куртке, в тёплом доме, в ароматных яблочных потоках с нотками корицы. Предобморочное состояние. Предсмертное. — Пятьсот тысяч, — твёрдо оглашает женщина. Ника плачет в объятиях Влада, тот хочет укрыть её от Багиры, от этого чёртового криминала, от денег, от неприятностей, от наркотиков, оружия... От всего, что в настоящий момент наполняет их жизнь. — Мне нужно покурить, — растерянно произносит девушка. Уходит. Вишневский один на один с Багирой, с Ингой Фридриховной, с Мортишей Аддамс. Они рассматривают друг друга около минуты, и она внезапно говорит: — Я редко вижу людей с такими глазами. С такой... непростой судьбой. — Вы про что? Свет пляшет по её очаровательному лицу рваными пятнами, пламя свеч ласкает пряный воздух. — Про тебя, Владислав. Я могу рассказать о тебе то, о чём ты в жизни бы не догадался. Выпей, котёнок, — протягивает белую чашку. — Что это? — всматривается в тёмную жидкость. — Кофе. Первый глоток заставил парня сморщиться. Холодная горькая слизь поползла в горло. Мерзко. Знакомое отвращение включает кассету, запись вьётся по бороздам и извилинам мозга. Просыпается. Знакомое чувство. Очень. Отвращение к тому, что находится внутри. — Допивай, — Багира смотрит пристально, словно получая удовольствие от чужих мучений. Она тихо говорит: — Ты влюблён. Вишневский закашлялся, но заставил себя проглотить кофе. Она вглядывается в чашку, рассматривает кофейную гущу, растёкшуюся по алебастровым берегам фарфоровой посуды нефтяными безобразными пятнами. Анализирует причудливые узоры, по кусочкам собирает картину; только неизвестно, что на ней изображено — прошлое, настоящее или будущее? Спрашивает: — Сладко было? — Ужасно горько, — честно отвечает Влад. — Дорогой... Я даже не могу ничего разобрать. Всё смешалось. С тобой происходят удивительные процессы. Метаморфоза. Революция. К сожалению, ты потерялся в лесу своих чувств. Совершенно один, — водит по столу острым ногтём, — Выбирайся поскорее. Ты должен решиться, ведь скоро можешь потерять... В комнату входит Ника, разрывая тьму полоской света из коридора. От неё ужасно пахнет табаком. — Всё будет, Багира, — она стушевалась, — А ты... можешь подвезти нас, пожалуйста? Хотя бы до города. Безумно холодно. — Поехали, — Игна Фридриховна встаёт с мягкого кресла и иссиня-чёрные волосы её рассыпаются вдоль тела. Подходит к Нике. Близко. — Деньги должны быть до третьего числа. Мы ждать не будем. Иначе, — она кладёт девушке в руку письмо, — это будет последним, что останется от Семёна. Они выходят из дома и идут к «Мерседесу». Гоша всё так же чистит старенький «Москвич». Его чёрные глаза смотрят всем троим вслед. Его чёрные глаза останавливаются на фигуре Влада. Гоша моргает часто и шевелит потрескавшимися губам. Шепчет единственное: «Всё. Будет. Хорошо». *** — Поедем к заброшенной ферме, после свернём в сторону моста, там на Ленинский район и заедем, — Багира поворачивает ключ в замке зажигания, — Всех всё устраивает? У нас машина без номеров, по главной дороге ехать не комильфо, — усмехается. — Базара ноль, — отвечает Ника, — только печку включи, пожалуйста. Знобит. Салон начал медленно греться. Влад сидит на заднем сиденье, смотрит на сестру, что кутается в широкую олимпийку и трясётся, внимательно наблюдает за каждым движением Инги Фридриховны. Женщина водит мягко, плавно. Автомобиль летит со скоростью сто двадцать километров в час, будто плывёт по бескрайнему океану из сахарных облаков. Повсюду мелькают многовековые ели, составляющие стены длинного коридора-дороги. Парень боится заговорить, но слова и обрывки фраз всё крутятся на кончике языка, который Вишневский пытается держать за зубами. «Молчать. Ни звука. Имеешь права дышать и только», — приказывает внутренний голос. — Мышонок, — Багира зовёт тихо, почти шёпотом, — я знаю, что ты хочешь что-то сказать. Эта женщина обладает невероятной силой и, самое страшное, силой неизвестной. Наверное, она одним своим обаянием и взглядом может свести человека в могилу, или же надавив на самое больное — на тайну, секрет, что скрываются от тебя всю жизнь, растут внутриутробно — убить морально. Запустить процесс разложения души на тонкие фибры. Ника, по всей видимости задремала. Её обессиленное тельце сползло с сиденья, голова склонилась вперёд, упёршись подбородком в грудь. — Расскажи про Столярку. Про Гошу, — Влад начал решить с этого. Багира была озадачена вопросом, ожидая услышать иное, но рассказала беспрепятственно: — Горячий парнишка с изломанной судьбой. Жизнь научила его не бояться крови и умело наказывать подлецов. — Почему «Столярка» ? — Он уважает природу, лес; древесина под руками его становится мягкой, как горячее стекло. Людей не любит, вернее, любит, но только честных, а таких сейчас мало. Нечестные люди отняли у него самое дорогое — семью. С инструментами ладит прекрасно, горячо обожает тиски, стамеску, рубанок... Понимаешь о чём я? В совокупности мы получаем Гошу, показывающего своё мастерство столяра на плоти нечестных людей. Влад нервно сглатывает слюну, которая всё ещё горчит от кофе. — Такие экземпляры мы ценим! — Инга Фридриховна рассмеялась и круто повернула руль вправо, — Мышонок, ты меня не обманывай, Гоша интересовал тебя меньше всего! — Как Вы угадали, что я... — Вишневский не хотел продолжать; гематома начала слабо пульсировать. — Легко! Я вижу твою кровь — я знаю, о чём ты переживаешь. Твоя анахата утопала в крови. Бурлила, кипела... Незнакомое ранее слово отчего-то переключило настроение с минора на вызывающий и неподходящий в данный момент мажор. — А сейчас? Может там что-то и... перелилось? — Аха-ха, милый мышонок, с каждым мгновением ты мне нравишься всё больше, — она глянула в зеркало заднего вида и, сверкнув глазами, ответила: — Сейчас: свадхистана. Понятно, как дважды два. Как рак головного мозга. Как разбитое стекло со струящимися по нему ломаными линиями. Как вскрытые вены и кипяток, вытесняющий алую смолу. Понятно. Железобетонно. Так, что уже и не отвертишься. — А что Вы имели ввиду, когда советовали мне решиться? Да и с чем? Что я могу потерять? Багира задумалась. Коробка передач тихо щёлкнула — машина стала ехать медленнее. Мимо проплывает заброшенная ферма, не стесняясь показывать миру гниющие кирпичи и провалившуюся крышу. Хотя, как скрыть своё уродство, если повсюду пластом лежит кристально чистый белый снег? — Любовь. Тебе нужно решиться любить, иначе ты её потеряешь. Остаток дороги ехали в тишине. То ли загородные пейзажи оказались чересчур манящими, то ли изнывающая кровью свадхистана не давала парню никакого покоя, через себя Вишневский не пропустил ни одной мысли; на фильтре подсознания толстым слоем, почти на самой глубине, осталось одно слово. И слово это было — «принятие». С недавних пор. С пятнадцати лет. С детства. Его неосуществимая мечта. Его идея-фикс. «Решиться любить». Действительно ранит, режет, скребётся с внутренней стороны. Борется. Борется с Вишневским, с его естеством. Владу всё время казалось, что... «принятие» уничтожит его жизнь. Безусловно, облегчит, но подействует как дешёвый транквилизатор — как краткосрочная мнимая помощь. Ему хочется принять, что он влюблён. Хочется принять космическую гематому. Женю. Хочется. Принять. Он боится быть разрушительным. Сделать больно. Лучше себе, но он как падла боится кромсать и резать, бить и ломать. Просто выпустить боль, расколов лёд лезвием. Боится, как последняя сука. Он смотрит в окно на смешавшуюся снежную кашу: всё снаружи превратилось в скомканный лист бумаги. Всё плывёт из-за аномальных метелей. Вдруг из-за аномальных слёз? Подпирает подбородок рукой, продолжая смотреть на бумажный пейзаж. Такая мокрая ладонь у него сейчас. Ему пиздец как наплевать на Багиру. Пусть салон её чёрного «Мерседеса» превратится в солёное чёрное море. Вдалеке показываются очертания города. Мыльные. Ника тотчас же проснулась. Она болезненно вздохнула и закашлялась. — Подъезжаем, — оглашает Инга Фридриховна. — Дорогая, с-спасибо тебе, я бы... мы бы... — Мать, ты плоха, как никогда, — женщина останавливает машину, — коль не оклемаешься, звони Филину. Не едь. Передай деньги через него. — Всё супер гуд! — вскрикивает девушка и еле еле вываливается из автомобиля. — Влад, — едва слышно обратилась к нему Багира, — пойми мои слова. Надеюсь, свидимся ещё, но не по такому поводу, конечно... Пока-пока! «Мерседес» без номеров уезжает в неизвестном направлении. Перед глазами всё тот же спальный район, узкие дорожки и панельки-крепости, прилегающие своими бетонными стенами друг к другу вплотную. — Я к Наташе, — говорит Ника, — долгану хоть десять тысяч. Хоть пять. Вишневский укутывает сестру в свою куртку, получая в ответ воздушный поцелуй. — Недолго там! Домой возвращайся быстрее! — кричит вслед парень. Он идёт быстрым шагом к подъезду, ощущая неприятное жжение в носу от ледяного воздуха. Боль выбивает из головы все мысли. Всё мыслимое и немыслимое остаётся позади разлагаться в слякоти. Боковое зрение уловило что-то ярко-розовое, назойливое и такое ненужное сейчас. — Влад, привет! — вопит Злата, подскальзываясь и чуть не роняя в сугроб двухлитровую бутылку молока, — А ты чего в таком виде? Чё случилось? — Случилось, — парень вздыхает, — у нас с сестрой проблемы. — Я помню твою сестру, она классная, как там её... Веро... — Просто Ника. Так вот, — он приоткрывает железную дверь, — серьёзным людям мы должны много денег. — Сколько? — спрашивает Злата. — Пятьсот. — Нихуя себе. Вы держитесь там, — хлопает друга по плечу, — я переживаю... за тебя. Подозрительные нотки в её голосе резанули слух, и, попрощавшись, Влад спешит скрыться в подъезде. Ноги устало преодолевают ступеньки одну за одной. Пятьсот. Пятьсот. Пятьсот. Монотонно отбивается с голове. Женя. Его дверь. Тридцать. Тридцать. Тридцать. Каждый толчок сердца в груди отливает всё больше и больше крови. «Решиться любить». И Вишневский действительно решается: прийти к Жене. К Морозову — своему персональному «минус сорок градусов в теле/двести сорок миллиметров ртутного столба артериального давления/нескончаемая тахикардия». Он придёт. Сделает то, что заставит раск алиться воздух. Сотрясёт реальность, выпотрошит печальный план его существования, что составила психика, болезнь, перелом. Оставит белые листы и сам распишет кроваво-красными чернилами фантастический сценарий своей жизни. Он решится. Обязательно. Потом.