Январский дождь

— Раз-два, три-четыре, — театрально-громко командует Ника, лёжа на диване и раскусывая передними зубами очередную конфету с очень аппетитным названием — «Раковые шейки». «Шейка» хрустит во рту так же громко, как прижавшиеся друг к другу ветви искусственной ёлки. Влад ставит двухметровое дерево на пол, под окно, царапая щёку пластиковыми колючками. — Три-четыре, раз-два... Сука! — девушка подхватывается и, чуть не подавившись конфетой, в последний момент ловит ёлку, которая уже достаточно наклонилась назад. — Ну кто ж так ставит, а? — Вишневский Владислав Юрьевич, — парень закатывает глаза, — если Вы забыли, мадемуазель. — Цыц! — Ника берёт в руки разноцветную коробку и командует: — Так, я буду шары вешать, а ты бери мишуру из розового пакета и распределяй по веткам. Сейчас мы из этой голодранки сделаем настоящую конфетку! — Ага, «Раковую шейку»? — Вишневский вытягивает серебристую пушистую полоску и закручивает кончик её на верхушке дерева. — Фу-у, — остатки сахарного месива болезненно запульсировали на молярах. У Ники все руки покрылись блёстками: золотыми, синими, красными, пурпурными. Шары, большая оранжевая звезда, остатки спутанной между собой мишуры, — все украшения пахнут дешёвым пластиком и еле уловимой атмосферой праздника, детства, счастливой семьи. Того, что осталось в прошлом навсегда. Обоих вдруг коснулось чувство чего-то потерянного, отдалившегося. Такого приятного, как горячий чай с мёдом, и волнительного, как первый выпавший молочный зуб. — Влад, — девушка стряхивает блёстки на пол, — ты готов встретиться с родителями? Он ответил, не задумываясь: — С мамой готов, отца видеть не горю желанием. Воздух в комнате стал горячим и тяжёлым, как в печи. — Солидарна, — кивает Ника, — но пригласить одну лишь маму будет как-то некрасиво. Всё-таки давно не виделись... — Да я бы предпочёл батю лет тридцать ещё не видеть, — с грустной усмешкой пробубнил парень. — Сучонок. Вокруг шелестят нелепые слова и фразы; серьёзность данного мероприятия потерялась в моменте, когда Вишневский пытался закрепить звезду на верхушке ёлки, а та треснула прямо у него в руках, осыпав ветви дерева кусочками пластика подобно снегу. — Прикинь чё, — сквозь смех пролепетала девушка, — хочу бросить курить. — Давно пора. — Хочу-у-у много орхидей и фиалок, чтоб всё тут у меня заросло, — она указала пальцем вверх, — и я жила как в джунглях нахрен! — Ты тогда станешь ещё больше похожа на обезьяну. Ника надевает на колючки украшение в виде стеклянного ангелочка и произносит с гордостью: — Обезьяна бы так не смогла. Ёлка рябила перед глазами блестящими шарами, несочетающимися обрывками мишуры всех цветов радуги, склеенной скотчем огненно-янтарной звездой, советскими игрушками. Не нашлось только гирлянды — та, что лежала в розовом пакете, перегорела сразу, как только Влад подключил её к розетке. — Ну что, — спрашивает парень, подсаживаясь к сестре на диван, — когда будем звонить родите... На полуслове его прервал телефонный звонок. Ника принялась искать мобильник в груде коробок и пакетов и, найдя его, вышла из комнаты. Вишневскому подумалось, что вопрос решился сам собой: мама позвонила сестре, та в свою очередь за милой беседой пригласит их с отцом на праздник. «Интересно, отец до сих пор так же придирчив к алкоголю, или он позволит себе выпить пару бокалов шампанского чисто символически?» — размышляет парень. Внезапный грохот разрезает тишину, вырывая Влада из раздумий. — Ника, всё хорошо? — голос тревожно отскакивает от стен в абсолютном безмолвье. Дыхание играет наперегонки с тиканьем часов. Он замечает сестру сразу, как только выходит из комнаты: девушка сидит на полу, непослушные пряди рассыпались на коленях, белые руки закрывают лицо. Телефон лежит посреди коридора, небрежно брошенный экраном вниз. — Что случилось? — Вишневский подбегает к сестре, взволнованно берёт за худые плечи. Сердце его пропускает удар, когда до ушей доносятся тихие всхлипывания. — Накрыли... — Что? — Нас накрыли, — прохрипела Ника. Глаза её смотрят в пустоту, куда-то прямо, бирюза в радужке помутнела. — Филин звонил, — продолжает свой рассказ девушка, не обращая внимания на скатывающиеся по щекам слёзы, — меня на ковёр вызывают. Февраль и Багира. Мы едем прямо сейчас. У Вишневского холодеет в ногах. «Это конец. Это конец. Это конец». От атмосферы праздника не осталось и следа. Кислород приобретает солоноватый аромат и горечь, витающую липкими капельками вокруг. Во рту сушит и отдаёт привкусом неизбежности. — Что же ты наделал, Сёма? — шепчет Ника, — Что же будет, любимый? Как так? Всё напоминает страшный сон: быстрые сборы, выпадающие вещи из шкафа, частые вздохи, причитания. Ника надевает джинсы поверх домашних розовых шорт, путается в длинных рукавах шерстяного серого свитера. Она выбегает из квартиры, впопыхах накинув на плечи олимпийку Влада. Парень от злости срывает собачку с куртки, рычит, смотря ей вслед: — Дура, замёрзнет ведь. Лифт пришёл в исправное состояние очень кстати: металлическая коробочка размером с гроб за считанные секунды довезла их на первый этаж. Влад уже не смотрит на дверь тридцатой квартиры: не до этого сейчас. Он даже не вспоминает, что было вчера; гематома расплылась по животу багровым пятнышком — еле касается шрама над пупком. Не болит, не ноет. Просто есть. Она — олицетворение внутреннего составляющего Вишневского. Пустота — гигантская карстовая воронка под пудровым пластом кожи — обозначается грубыми рубцами на невидимых гранях его сознания. Они скитаются по переулкам как бездомные дети в лохмотьях. Стопроцентное погружение в реальность юного бродяги гарантирует высокая температура, боль в горле и мышцах, замёрзшие ноги и общая слабость. В совокупности — ангина. Покосившаяся остановка отчего-то радует глаз: она напоминает хрупкое временное убежище от промозглого ветра. — Так, — горячо выдыхает Ника, — едем на девяносто седьмом автобусе до конечной. Он приедет, — поглядывает на расписание, — через 4 минуты. Вишневский ненароком засматривается на выцветшую табличку, читает: автобус №97 «ДС ГАСТЭЛЛО — ЮЖНЫЕ МОГИЛЫ». Не внушает доверия. — Ник, а конечная... Девушка отвечает нервно, расчёсывая обветренные руки: — Южные могилы. Хорошее название. Мне нравится. Через долю секунды Ника уже истерично плачет, закрываясь от декабрьской бури в объятиях Влада. — Тише, крошечка, — гладит её по волосам, — выкрутимся. Мы ж Вишневские. — Семён не Вишневский. Ма́лкис, блять! Ну и фамилия... «Мал-кис» — как кислое молоко, как горькая пилюля от мигрени, как застоявшийся кисель, — из всех сочетаний букв на этой планете именно это вызывает у Вишневского рвотный рефлекс. В этом мире он больше всего жалеет свою сестру. И больше всего любит. Наверное. Наряду с этим возникает жалость и к Семёну: к несчастью, его образ слился с образом сестры воедино, поэтому они воспринимаются как единое целое. Вишневская. Малкис. Вместе четыре года. Четыре44-четыр4444е-чет4ыре-4ч4етыре44444444444че-ты-р4р4е... Уже прошло около шести минут, а автобус только подъезжает к остановке. Внешне он похож на консервную банку, внутренне — на чьи-то бестолковые глаза — в них так же пусто. — Денег нет? — шарясь по карманам чужой олимпийки спрашивает девушка. — Есть, — радуется, как ребёнок, парень, — я позавчера в магазин ходил, ты меня просила, вот тут осталось как раз... — Пусть остаётся дальше. Зайцем поедем, — слабо улыбается. Иногда Влад не понимал свою сестру. Иногда возникало ощущение, что они были рождены совершенно разными существами: он — матерью девятнадцать лет назад, впринципе обычной среднестатистической женщиной, она — неорганической материей в первом тысячелетии нашей эры (не мыслью, не голосом, не космосом, не чувствами). Чем-то нереальным. Из противоположного конца салона на них поглядывает одноглазая старуха: правый глаз её был полупрозрачно-белым, как вязкая мякоть алоэ. Она причмокивала челюстью — Влад это определённо видел. Ника меланхолично провожает взглядом бетонные высотки, парень интересуется у неё: — А что будет там? — осторожно выделяет последнее слово. — Страшно. Разговоры разговаривать будем. Серьёзные. Я волнуюсь. — А что за... Багира? — Главная. Для тебя — Инга Фридриховна. — А Февраль? — Жених её. На голову больной. С ним ты точно говорить не будешь. Даже не запоминай погоняло. Замыленные очертания города сливаются с гущей елового леса. Белый снег. Серый лёд. Мутный глаз старухи. Автобус проезжает остановки одну за другой: «Малинная» — «Телятово» — «Большие Ворота» — «Августовский перекрёсток». Останавливается у деревянной скамейки и столба, и внутри у обоих мгновенно стынет кровь. Три тела покинули транспорт: Влад и Ника не спеша, показывая своё нежелание зябнуть на холоде, и старуха, торопливо перетягивая негнущиеся ноги по комьям слякоти. Влад наблюдал за ней, смотрел на её сгорбившуюся спину, на платок, вышитый хохломой, что укрывал седую голову, на кривую трость толщиной с её ногу, на которую опиралась морщинистая рука. — Пойдём, — огрызнулась девушка. Снег под ногами тормозил движение, словно предостерегая брата и сестру, затрудняя их изнурительный путь. Метель укрывала обоих пушистым одеялом из белых огромных хлопьев; снежинки оседали на прядях волос, на ресницах. Ника резко свернула налево — парень торопливо зашагал следом, спотыкаясь о сосновые корни. Дорога вела вглубь леса. На снежной тропе виднелись толстые прямоугольные рубцы — следы зубцов тракторной шины. — Долго ещё? — тихо спросил Влад. — Нет, — она резко остановилась, и бирюза, затаившаяся в глазах её, проникла каждой своей частицой Владу в душу. — Если всё будет очень плохо, ты меня больше никогда не увидишь. Увидишь, может, но... Нескоро. Ника укусила его в самое сердце. Продавила клыками мягкую ткань. В груди больно кольнуло, а тело окатило промозглым холодом. — Я люблю тебя, — потерянно произнесла она. Эти десять букв укрылись в еловых ветках, между изумрудными иголками, припудренными снегом. Навеки. — Спасибо тебе. И пошла дальше. Порывы северного ветра сбивали её с ног, она пошатывалась, подобно иссохшему кленовому листку в осенней ночи. Вишневский догнал её и укрыл в своих объятиях. Девушка дрожала. — Малой, — на лице её бледном проявилась лёгкая улыбка, — береги себя. — Не говори так, будто там тебя расстреливать будут. Вообще... ничего не говори, — слова застревали в горле. Он крепко сжал девушку в ловушке сильных рук, — Люблю тебя. Очень. Вместе они продирались сквозь хвойный массив и декабрьскую непогоду до тех пор, пока за чёрными стволами и горбатыми сугробами не показались дома. Что-то наподобие хутора: отрезанные от всего мира покосившиеся гаражи скрывали за своими стенами и крышами из профнастила немаленьких размеров дом. Около одного гаража стояли машины: чёрный «Мерседес» 1990-го года, зелёный «Москвич», «Ауди» вишнёвого цвета, и пару серебристых «Фольксвагенов». Люди копошились как личинки, бегали по двору, меняли диски на колёсах «Мерседеса», курили и громко смеялись. Поодаль ото всех стоял высокий мужик; он бережно счищал наледь с лобового стекла старенького «Москвича». Ника громко выдохнула: — Идём. Все взгляды были направлены в их сторону; особенно Влада испугал худой человек с татуировками на лице: песчаного цвета кожа была похожа на черновик, — синие наколки занимали всё пространство от подбородка до бровей — а левый глаз был поражён катарактой последней стадии. Сразу вспомнилась старуха. Не добрый знак. Они начали приближаться к бревенчатому дому, как вдруг девушка завопила: — Столярка! Го-о-оша! Иди сюда! От «Москвича» отошёл мужчина и направился в их сторону — смуглый великан с глубокими чёрными глазами. Он внимательно посмотрел на Нику, и во взгляде его ясно читалась искренняя жалость. Он открыл рот и с трудом произнёс: — Жаль, — и обнял её по-товарищески. — Брат мой, — кивком указала на Вишневского девушка, — постой с ним. Я к Багире. Она запрыгнула на крыльцо. Перед тем, как войти в дом, перекрестилась. И исчезла на громадной дубовой дверью. Влад рассматривал молчаливого Гошу: то был парень приятной наружности, с длинными руками и чёрными вьющимися волосами ниже ушей. Пальцы его были грязными, а руки грубыми и морщинистыми. Тёмные печальные глаза таили в себе слишком много боли, об этом говорили веерообразные морщинки во внешних уголках глаз — «гусиные лапки» в народе, какие появляются от большого количества пролитых слёз. — Столярка, — обратился к нему взявшийся из ниоткуда коренастый мужичок в кожаной куртке, — человечка проучить надо. Едешь к мосту в семь, там подберёшь его. И смотри не перестарайся как в прошлый раз, — он добродушно подмигнул и бросил недоумевающий взгляд на Влада. — А это кто? — Брат Ко-о-обры, — заикаясь, ответил Гоша. — Твою налево! Малой, — он похлопал Вишневского по плечу и рассмеялся, — ты, считай, тут среди своих! Коль к нам захочешь, мы тебя как компаньона к Столярке отправим, будете веселиться, а? — он глянул на своего смуглого товарища, — Как раз подмога нужна! Гоша не проронил не слова. Мужичок наклонился к парню и начал тихо: — Сахар... вернее, жених сестрицы твоей, делов наделал фиговых. Плохих. Ой, каких плохих. Главная наша очень недовольна была... Молися за Веронику, отдувается девка за кавалера своего сейчас. — Всё настолько плохо? — стараясь не показывать страха, спросил Влад. — Отнюдь не сладко. Крысе ментовской ствол продать хотел, горку ещё насыпал в спичечный коробок. Договорилися, а те на месте его и скрутили... Внезапно дверь отворилась, и оттуда показалась бритая голова с толстым розовым шрамом. Хриплый голос обратился к Вишневскому: — Зовут тя. Резче. Дыхание прервалось на несколько секунд, ноги сковали невидимые цепи. Руки пробила лихорадочная дрожь. Общее состояние организма можно было характеризовать как предобморочное, или предсмертное. «Вот и всё», — подумалось ему. Гоша схватил его за руку. Шершавая грубая кожа царапнула ладонь. — Не боись, — отчеканил он без единой запинки. — No pasaran! — коренастый мужичок перекрестил Влада и крикнул напоследок, уже когда парень переступил высокий деревянный порог: — С Богом!