Secretum Oasis

Серафим весьма давно здесь не был. И вот он на корточках нюхает астры в саду родительского дома, что расположен совсем рядом с побережьем. В цветнике также росли рыжие ноготки. Он оставит свою тоску в этом цветнике. Стали так яро заметны букашки в траве. Одни спрыгивают с листиков, другие перебегают камушки. Тишину изредка нарушает пение зарянки, которая щеголяет рыжей грудкой. Юна с Серафимом нырнули в море, поплыли, чуть-чуть проверяя ногами дно. Катятся долгие, бедные, лиловые волны; пенятся буруны. Серафим посмотрел на опавшие лепестки, что покачивались на прибое, и пробубнил совсем тихо: “Если я когда-нибудь умру, то ищи меня в этих волнах. Благодаря ним я смогу существовать вечно” . Поплыли белесые тучи; они вместе с пожилыми родителями Серафима ужинали. Солнце положило на стены более широкие огненно-красные лучи, свет заострил углы столов и стульев. Все в поле зрения Серафима стало каким-то жидким и бесформенным, цвета начали бледнеть, а звуки заглушаться, еда потеряла свой былой вкус и запах. В сущности говоря, эта потеря связи с реальностью происходила постепенно – только сейчас это стало настолько очевидным. Доев, он вышел на улицу, чтобы при помощи холодного воздуха прийти в себя. Но и на утро он не вернулся. Его нашли с перерезанным горлом. Лепестки, поднятые ветром, застыли в небе; увидев это своими глазами, Юна не смогла оторвать от него взгляд. Его нашли у прибрежной скалы. В расщелине и песке высохшая кровь; лицо фарфорово белое. В Юне что-то оборвалось, она не могла никак побороть свое оцепенение. Однако, другие люди – ещё мелькали люди в белых халатах – прошли спокойно мимо, одни подняли остывшее тело, другие начали смывать кровь. Какая-то женщина, которая выглядела довольно знакомо, увела Юну домой, приложив достаточно много усилий, чтобы хоть как-то сдвинуть ее с места. Юния зашла в комнату Серафима. Он был довольно захламлен: рабочий стол завален всякими тетрадями и книгами, кровать не застелена, книги в полке в неком хаосе, лежа то стоя, то одна на одной, то полураскрытой. На стенах также висело множество картин, бумажек с какими-то каракулями. Покопавшись в тетрадях, она нашла какие-то дневники, сборники своих стихов и коротких историй.       Но тут Юна внезапно вздрогнула – стали слышны настолько громко женские всхлипы, что казалось будто они разносились у самой двери комнаты. Кажется, это была мать Серафима. Ее утешало и одновременно рыдало также множество народу. Юна подумала, что его здесь весьма любили и ждали его приезда. Но ровно после этого ряда выводов у нее промелькнул еще один вопрос: “Почему я не плачу просто как они?” Ее глаза округлились, какой-то лист выпал из рук и упал на пол. “Всем так плохо: они кричат и ревут рекой от отчаяния и тоски… “ Как нарочно, пошел дождь и звук ударяющихся об стекло капель кое-как привели ее в реальность, поэтому она продолжила изучение листов и тетрадей на столе. Юна взяла первый дневник, который попался под руку, и начала выборочно читать: “...Лежа в больнице я думал: когда-нибудь я точно умру… Я давно уже ничего не чувствую и не питаю надежд на оздоровление… Честно говоря, я боюсь смерти, но еще сильнее боюсь жить… может быть, мой страх жить меня в какой-нибудь миг пересилит. На помощь никто не придет. Я и не хочу, чтобы кто-нибудь приходил… Я правда не хотел этого знать. Лучше я бы никогда ничего о жизни не знал и жил дальше, попивая с друзьями на каких-то дискотеках. Может я гнию, но я слишком безразличен к этому, чтобы как-то на это реагировать и предотвращать. Хоть и хочется вернуться к прежней праздной жизни, но думать как это сделать… не хочется… Я однажды увидел диких животных и каких-то призраков у себя в доме, позвонил в приступе страха в экстренные службы. Когда они приехали и увидели меня, который забился в углу и ревел в страхе, указывая на угол, где стоял волк, они повезли меня в больницу… Я даже не понимаю кому верить: мне говорят одно о моей психике – я с этим не согласен, хотя с другой стороны я себя не больше них понимаю” . Эти фразы были записаны практически неразборчивым и маленьким почерком. Редко встречались обрывки фраз, которые состояли из огромных букв. Создавалось ощущение, что человек, пишущий это, весьма и весьма спешил и он чуть ли не лопался от переполняющих его эмоций.       Юния легла в свою кровать уже в гостевой комнате. Будучи довольно зябким человеком она укуталась одеялом так, что глаза едва выглядывали из-под него. К концу дня шок от кончины уже спал. Все-таки она впервые с таким столкнулась: сложно не удивиться.       Вечером следующего дня у набережной Юна села на корточки с палкой в руке. Небо уже отдает темно-синим и света становилось все меньше. Холодный ветер трепал ее спутавшиеся волосы, она сидела неподвижно, но затем начала палкой рисовать какое-то лицо. Рисовала она довольно долго при том, что это лицо она видела буквально вчера. “Забыла, – подумала Юна, – уже смогла забыть…” Она легла спать, ни одна слеза все еще не была проронена.