Secretum Oasis

Почему именно Серафим, откуда он взялся, почему он такой любопытный? Эти вопросы волновали Юнию с первых минут знакомства. Он уже не мог быть чужим, раз он прознал слишком много о ней. В какой-то степени он даже пугал, насколько резко он стал близок к ней. Уже невозможно стать чужими, после стольких откровенний. Белла как единственная подруга Юны знала о ее самоненависти, но не могла чем-то существенным помочь, но старалась хоть что-то сделать в том плане, что веселила ее, знакомила с новыми людьми, водила развеяться и не была против душевных разговоров. Юна благодаря нее могла отвлечься, но удалось найти новый способ отвлечься самостоятельно – чтение. Но Юния – человек. Человек не может жить, когда вокруг нет других людей. Человек не может выжить в одиночестве. Поэтому ее жизнь пуста и печальна. Поэтому она хочет и любви, и физического, и духовного присутствия окружающих. Но есть какой-то неизвестный ей рычажок, который запускается сам по себе, стоит кому-то встать слишком близко. По правде говоря, она была когда-то легка и наивна, как и любой другой ребенок. Но мечты, когда стареют, непременно становятся кошмарами. Детство без отца было бедным, и это продолжалось вплоть до 15-16 лет, пока мать не вышла удачно замуж. Юна иногда думала, почему ожидаемые радость и облегчение, что наступила нормальная жизнь в достатке, не настигли ее. Жизнь всегда была на краю лезвия – хотелось множества вещей, но возможности их получить не было. Первый надлом в душе Юны – несправедливость и неисполненные мечты и потребности, ставшие ее кошмарами в более взрослом возрасте. В тот период она позволила себе влюбиться, но, как впоследствии оказалось, это была первая вещь в ее жизни, о которой она жутко пожалела на многие годы. Подростковая влюбленность, как правило, сопровождается множеством глупостей вследствие неопытности. И Юну это не обошло стороной. Она делала всякие наивные и бессмысленные вещи, полностью отдаваясь ребячеству никак не осознавая этого. Но нашло ли это все тот сакральный и божеский смысл, что она этому всему придавала? Травма несправедливости только ухудшилась, влеча за собой необратимые мысли: “ Но как я могу кого-то любить, если я сама себя ненавижу? Как я могу себя любить, если не понимаю себя? Почему им есть дело до отсутствия кого-то, а до меня нет? “ . Хлынул целый поток дум после того вечера с Серафимом, и этот бесконечно бурлящий ручей продолжался вплоть до следующего заката. Прежде, чем он наступил, Юния весь день с момента пробуждения искала ответы на свои извечные вопросы к себе в книгах, но в какие-то моменты она отвлекалась, чтобы уставить взгляд на свой любимый цветок в комнате и что-то прошептать ему. Солнце все еще беспрерывно светило сквозь окошко в потолке, и появилось неотъемлемое желание погреться на свету. Сама по себе температура тела Юны была довольно низка, поэтому она не только зимой часто мерзла и тянулась к теплу. Когда стемнело, она вышла на улицу, за дом. К счастью, погода была ясная и все звезды были отчетливо видны. Август был ее любимым месяцем, потому как были частые звездопады. Сама концепция космоса заставляла чувствовать Юнию полнейший восторг! Чары бескрайней свободы космоса жутко манили своей загадочностью. Можно просто лежать в траве в простом легком платье и считать звезды. Это наводило уже не просто восторг, а до крайности тихое блаженство и умиротворение. Ее душа была полна таких же падающих звезд и осколков. Внезапно послышались звуки, будто кто-то ступает по траве, полной розовых и фиолетовых полевых цветочков, где-то издали, и эти шаги приближались к девушке. – Я думал ты будешь дома, а ты в этом Богом забытом месте, – послышалось над головой девушки. Серафим склонился над ней, затем сел рядом с лежащей девушкой. – Я тут думала, что о тебе ничего не знаю совсем, – не смотря в его сторону, ответила Юна. Стебли поросли жесткими короткими волосками, поэтому она тоже села, опершись локтями о землю. Остатки росы холодят рукам и ногам, они горят от камней. – Если я тебе начну рассказывать и описывать каждую свою проблему, ты сможешь дослушать меня до конца? – Рассказывай, – бросила девушка с напыщенным видом. – Рассказывать я еще способен, еще можно вспомнить значимые моменты моей жизни, еще можно разобрать из этой копны соломы в кого я превратился за эти двадцать лет. Но почему я таким стал? Мои воспоминания о детстве подожгли и они сгорели быстрее, чем я успел осознать свою личность. Хоть и так, но я не несчастен по этому поводу, и не счастлив, и не равнодушен к себе, – тогда что же я такое? Все же, это не заставит меня молчать, – его бархатистый полушепот мог успокоить моря. – Я спокоен, потому что принял свою неизбежную беспомощность перед прошлым. Я будто обитатель тихих и безмолвных подземных руин, но поскольку я еще есть в сознании других людей, приходится держать груз добрых качеств. Как писал Достоевский: “ Если ты холоден – ты ранишь людей. Если ты чувствителен – люди ранят тебя “. Чего ты хочешь от себя, от жизни, от судьбы? – Все, чего я желаю, – это свобода. Свобода от всех семи чувств. Такие искренние разговоры о чувствах, люди как ты приводят мои мысли к катастрофе. Никогда не было ничего смертельнее, чем вещи которые я себе внушала, ощутив что-то. – Ты хочешь стать каменной, стать себе надгробным камнем и не оставить и щелки для сомнения или веры, для любви или отвращения, для отваги или страха перед определенным? – Ни одно мое желание не сочетается с другим. Вроде и хочется общества кого-нибудь, но такая полнота жизни причиняет боль. Одиночество не менее мучительно. Я не подпускаю к себе никого, потому что либо ожидания слишком высокие, либо меня не научили как любить или вообще интерес теряю. Все сводится к тому, что я боюсь. – Тебя нужно научить достоинству и существованию в обществе? Помедлив с ответом, Юна бросила тихое “да” и встала. – Пойдешь со мной завтра в полдень в мой сад? Юния ушла хмыкнув что-то невнятное – еще не доверяла и не желала полностью принять. Она на деле считала, что холодны к людям те, кто сперва зачем-то осторожничают. Перед сном Юна часто думала об их судьбе с матерью до ее брака с состоятельным человеком. Часто по утрам она слышала, как мать рвет в раковину. Она старалась внушить себе, что для волнений нет причин. Гораздо важнее было, чтобы мать не бросала работу. Они обе терпели, перетерпевали.

✽✽✽

Грозовое небо в августе. Знойные ветры. Черные тучи. А на востоке голубая полоска, тонкая, прозрачная. На нее больно смотреть. Ее появление – пытка для глаз и души. Ибо зрелище красоты нестерпимо. Тем более осознание пробуждения ото сна, которое не включало в себя муки реальности. Красота приводила Юну в отчаяние. Ветер нес за собой не только листья, но и тоску. Она шла по неасфальтированной дороге их поселения. Юна видела только ограду сада. Высокие, прекрасные деревья стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки приветствовали Юнию тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали какие-то слова любви. Открыв калитку и зайдя в этот цветник Серафима, она его там и увидела, сидящего на скамейке под деревом. Птички стадами пролетали в воздухе и, не боясь его, садились ему на плечи и руки и радостно били его своими милыми, трепетными крылышками. Наконец, Юна увидела как в зависимости от порывов ветра струятся лучи света на Серафиме. Они как бы говорили ни о чем, но казалось что ему хотелось согнать поскорее страдание с лица юньского. Создалось ощущение, что знание Серафима было глубже и выше, чем у обычной науки; ибо наука ищет как объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; Серафим же и без науки знал, как ему жить, и Юна это поняла, но она не могла понять его знания. Он рассказывал о других людях, и она не могла понять той степени близости, с которою Серафим смотрел на них. Понимая слова, она никогда не могла проникнуть во все их значение. Чужие люди оставались как бы недоступными ее уму, зато сердце ее как бы проникалось ими безотчетно и все более и более. Но Юния в свою очередь указывала ему все время на звезды и говорила о них с ним о чем-то, чего он не мог понять, но был убежден, что Юна как бы чем-то соприкасалась с небесными звездами, в особенности с падающими. Были моменты, когда они были веселы и резвы как дети. Они блуждали по своим прекрасным рощам и лесам, они пели свои прекрасные песни, питались ягодами, выросшими за домом. В какой-то день они проходили мимо полянки, где играли дети-дошкольники. Едва Серафим их увидел, то на него начали постепенно накатывать какие-то непонятные ощущения, которые заставили ходьбу сойти на нет: – Я не понимаю что на меня нахлынуло. Детей я видел десятки раз, но лишь сейчас понял эту существенную разницу между ребенком и взрослым – не в плане роста, возраста и развития ума. Я мало что помню из детства, но четко знаю, что тогда я хотел стать взрослым как можно быстрей: я хотел убежать и порвать все связи с окружающими на тот момент людьми. Но в то же время оставалось это ребячество, были планы на будущее, какие-то мечты и увлечения. Однако в забытый мной момент жар в моем сердце погас и никогда не разгорится вновь; весенние воды в моих глазах замерзли и превратились в лед. Тогда я понял, что безвозвратно повзрослел, переступил эту черту, – Серафим осекся, услышав отдаленный детский смех. – Затем я узнал с какой теплотой все остальные люди вспоминают детство, сравнил их с собой. В детские года моя ненависть только росла – полные тепла и нежности воспоминания изменились и приняли другой вид. Теперь я больше никогда не вспомню ничего о ласке, сердечности и сладости тех времен. Все это время взгляд Юны застрял на одном только месте и спустя какое-то время уже выдала: – Ты, как я вижу, совсем не тревожишься на этот счет, а скорее смирился. – Это верно. Смирение в моем случае – самое рациональное решение: от спокойного размышления толку гораздо больше, чем от порывов отчаяния.