Ещё один брак по расчёту

      Однако медленно и неохотно, а всё-таки зима заканчивалась, и недели за три до Равноденствия прикатила меллеровская фура, как обычно, набитая всяким добром. В том числе стояли в ней и три бочонка вина, выторгованного Катрионой за хвост виверны, — один для женщин, послаще, и пара бочонков креплёного. Возчиком на этот раз был совсем ещё мальчишка, похожий на нахохленного воробья, особенно в своей коричневой суконной куртке и со смешными рыжевато-каштановыми прядками на макушке, торчавшими, словно перья взъерошенной птицы. Глядел он на Катриону почтительно, говорил вежливо, но прямо-таки заставил её пересчитать все мешки, фляги и ящики, проверить все печати и подписать бумагу, где всё это богатство перечислялось до фунта и до пинты, проставив крыжики в каждой строчке.        — Прошу прощения, сира, — твёрдо сказал он, — но это моя работа, и с меня за неё спросят.       Катриона кивнула и взамен выдала ему небольшой бочоночек топлёного барсучьего жира, чтобы консорт мазал им своего дядю с его слабыми лёгкими, и такой же бочонок липового мёда. Хотела ещё окорок медвежий отправить, но усомнилась, станет ли кто-нибудь в столице графства есть такое: для потомственных горожан мясо, наверное, слишком грубое, пахнет резко, и вообще… Когда-то давно слышанное в замке «деревенские гостинцы» не забылось до сих пор — очень уж тон говорившего об этих гостинцах был пренебрежительным. Это сира Маргарита, в детстве «временами просто голодавшая», обрадовалась бы, наверное, в то время любой посылке из деревни, а консорт, его дядя, сводный брат и прочая их родня сами могли послать кому хочешь чего хочешь. Мешок риса, мешок фасоли белой, мешок фасоли красной, мешок какой-то круглой жёлтой крупы… с требованием не ждать никаких праздников, а хотя бы раз в неделю есть не овёс и не ячмень. И нарядный обливной горшок маринованных маслин для сиры Аларики, раз она их любит — всё-то этот Меллер слышит и помнит, даже такую ерунду. Надо бы при нём следить за языком.       Ещё из той же фуры выгрузили обещанное зеркало в полный рост и несколько тюков и коробок. Которые тоже, разумеется, были сосчитаны, осмотрены и отмечены в коротком реестрике.        — Как там мой консорт? — спросила Катриона, пока четверо мужиков, едва дыша, брались понадёжнее за бесценное зеркало, чтобы втащить его в жилые комнаты наверху.        — Поправляется, благодарение Девяти, — довольно рассеянно ответил мальчишка, не сводя напряжённого взгляда со старательных, но явно не особенно умелых грузчиков.        — Поправляется?!        — Он очень сильно простудился на пожаре, сира — у нас горел склад с зерном, а кузен выскочил налегке да ещё помогал вёдра с водой передавать и, видимо, облился.        — Отродья Бездны! — Катриона схватилась за сердце. — А почему я узнаю́ об этом только сейчас?! Написать нельзя было?!        — Потому что ничем не помогли бы, только нервничали бы зря?       Ей захотелось то ли взвыть, то ли зарычать, но она только стукнула кулаком по тенту и, конечно, ушибла мизинец об притаившуюся под просмолённой парусиной железяку.        — Но теперь с ним правда всё хорошо? — смаргивая злые слёзы, спросила она. Вот не хватало ей для полного счастья тоже овдоветь на первом же году брака, как Марене!        — Здоровьем матушки клянусь, что когда я уезжал, кузен уже вставал и даже мог разбирать счета понемногу, — серьёзно сказал мальчишка.        — А вот это всё? — Катриона кивнула на тюки и коробки.        — Это госпожа Сильвер с госпожой Хорн. Дядя попросил их купить, — он чуть усмехнулся, — самое необходимое для двух молодых женщин, которые носят то, что в их селе можно вырастить, соткать и сшить самим, и при этом велел все покупки записывать на его счёт. А у фавориток Веберов и Меллеров свои представления о самом необходимом, сира. Не выговаривайте потом кузену, пожалуйста.       Катриона нахмурилась, но не приказывать же было складывать всё обратно. Покупки, надо думать, давно оплачены, и назад их никто не примет. А городские дамочки ещё и обидятся: они же хотели как лучше! Дня три небось ходили по лавкам, рылись в товарах, выбирали, спорили…       Разбирая присланное, она всё же никак не могла справиться с чувством неловкости, особенно распаковав коробку с нижним бельём. Зато у сиры Аларики, сунувшейся помогать, глаза горели, как у кошки. Особенно когда она увидела это бельё и, помявшись для приличия, взяла розовый атласный пояс с длинными плотными лентами, на которых болтались маленькие пряжки, чтобы цеплять чулки, не перетягивая ноги под коленями. И три пары чулок — две из такой тонкой шерсти, что непонятно было, как вообще её спряли и связали, и одну шёлковую, для праздников. И две сорочки. И…        — Ой, — сказала Аларика, расправив тонкие до прозрачности панталоны с кружевными оборками и обнаружив, что в шагу они вообще не прошиты, только вниз от пояса схвачены на семь-восемь дюймов спереди и сзади. — Ничего себе!        — Чтобы только подол подобрать, если понадобится срочно в кустики, — проворчала Катриона, тоже слегка смущённая пикантными деталями городской моды.        — Или спрятаться ненадолго под лестницей вдвоём с кем-нибудь, — хихикнула Аларика. — Можно, я возьму? Хотя бы Эммета позлить?       Катриона кивнула, а сама подумала, что вот уж злиться сир Эммет точно не станет. Лишь бы не порвал, опробуя обновку. Разбирали присланное они, понятно, одни, без мужчин, бессердечно свалив заботы о приезжих на Лидию. Надо будет, кстати, ей тоже отдать один такой пояс для чулок, решила Катриона, а то у неё прошлым летом, в самую жару, ноги уже начинали отекать, не стоит их сдавливать подвязками.       Ещё им прислали то самое полотно, заказанное Аларикой на скатерти и салфетки — гладкое, жёсткое, с почти металлическим блеском. В замке из похожего праздничное столовое бельё было сшито, даже попроще, пожалуй, но в замке по праздникам и гостей принимали куда больше, чем в Вязах, так что не напасёшься на всех салфеток с ткаными цветными узорами. И по штуке муслина и байки, только глянув на которые «госпожа интендант» залилась румянцем. Ни на какую тошноту она не жаловалась, аппетит у неё был завидный по-прежнему, разве что немного дряблые, но всё ещё душистые и сладкие яблоки теперь лежали всегда на расстоянии в локоть-другой от неё, однако понятно было, с чего она так смутилась. Вряд ли, конечно, кто-то из осведомителей Меллера (а они точно у него имелись, Катриона поклясться была готова) успел бы сообщить ему о задержке. Скорее всего, фаворитки предположили, что хотя бы одной из двух недавно вступивших в брак женщин в скором времени понадобятся пелёнки и детские рубашки. У Катрионы и её консорта пока что не получилось зачать наследника, но сир Эммет виделся с женой гораздо чаще и дольше.        — Вот закончим вышивать покров для алтаря, и я помогу вам подготовить приданое для малыша, — сказала Катриона, безотчётно погладив белую, но не холодной снежной белизны, как муслин, а словно бы молочную байку. — Шёлка ещё порядком останется, по две-три тонкие и две-три тёплые пелёнки можно будет тоже вышивкой украсить, там сира Маргарита много рисунков оставила. А одеяльце простегать сумеете? Зельда держит пуховых коз, я ей велю начесать пуха для простёжки.       «Отдам Зельде лавандовое мыло, — подумала она, — пусть промоет им пух, чтобы пахло приятно, а остатки мыла себе возьмёт». Всё равно Катрионе запах лаванды не слишком нравился, а городские дамы прислали ей целую коробку самых разных флаконов. Эту меллеровскую как бы полынь, кстати, тоже, но её тут же выпросил сир Эммет: якобы запах совсем не женский, и сире Катрионе куда больше подойдёт сирень или что-то ещё цветочное. Может, даже и не врал.        — Конечно, сумею, — обиделась на такое недоверие Аларика. — Только надо что-то плотное и гладкое для одеяла, в байке пух быстро сваляется.        — Посмотрим, что там ещё нам привезли, — вздохнула Катриона.       Ей не очень понравилось, что дядя консорта, не спрашивая ни разрешения, ни согласия, взял и отправил ей целую гору тряпок: хорош торговец, который собственные договоры не соблюдает! И она вполне могла бы одеться сама, без его подачек. Теперь, когда не нужно ни платить за венчание, ни возвращать долг барону… «У тебя на шее оказались сразу двое, — напомнила она себе, — а скоро будет и третий». Она досадливо стукнула себя кулаком по колену: как-то же они обходились с Вальтером и Мареной?! И продолжали бы обходиться, если бы у брата родился наследник. Но эти хитрые толстые крысы поманили дорогой мукой, душистым мылом, яркими лампами, и как-то уже не хотелось обходиться привычным с детства набором самого-самого необходимого. Хотелось жить… поудобнее.       А ещё была книга со стихами меллеровской фаворитки, лично Этельбертой Сильвер подписанная для «мужественной и несгибаемой сиры Катрионы из Вязов». Стихи, правда, были…       И кто-то тёмный, смутный и недобрый,       Таящийся в холодной глубине,       Глядит оттуда прямо в душу мне       Из зеркала ночного…        — Ой, — жалобно сказала Аларика, зябко передёрнув плечами, — зачем вы только это прочли? Я теперь вечерами буду бояться в зеркало смотреть.        — Я тоже, — признала Катриона и против воли посмотрелась в зеркало, которое распорядилась повесить в гостиной. Она ещё до этих стихов не хотела держать его в своей комнате: спала она плохо, ночами то и дело просыпалась, а вскочить и сесть на кровати с чумной сонной головой — и увидеть перед собой встрёпанное страшилище с дикими глазами… пока ещё сообразишь, что это ты и есть, отражение твоё, а не нечисть какая-нибудь! И горшок из-под кровати вытащить не успеешь. — Может, нам его, как стемнеет, завешивать?        — Ага, — закивала Аларика. — Велите только шнур натянуть, чтобы задёргивать, как настоящую занавеску, а то будем вот так сидеть, шить и болтать, а старая скатерть или простыня свалится — умрём ведь от страха. А если кто спросит, соврём, будто бережём, чтобы не помутнело. Оно ведь и правда страшно дорого стоит.       Катриона кивнула и аккуратно подпорола рогожку, в которую были зашиты несколько плотно уложенных рулонов. Увидев их, сира Аларика тут же и думать забыла бояться кого-то тёмного из ночного зеркала: тот самый атлас с бумажной основой, тафта, какая-то незнакомая, кажется, льняная ткань со сложным переплетением, тонкое и лёгкое полотно явно на бельё или рубашки… ничего особенно дорогого, всё простое с виду, разве что добротное и даже на вид надёжно прокрашенное, как раз на обновки к лету. Розовая тафта — это, понятно, сире Аларике (Катриона ещё раз велела себе впредь постоянно следить за языком, потому что Меллер действительно всё слышал и ничего не забывал, никакой ерунды), а неяркий голубовато-серый и цвета топлёного молока атлас — это уже ей самой. Ещё чёрными лентами отделать, чтобы соблюсти подобие траура. В подаренном ларце, помнится, были и бархатные, и атласные…        — Я скрою себе платья, — пообещала Катриона, — а остатки атласа отдам вам. Там точно хватит на одеяльце.       Аларика зачарованно погладила штуку тафты. Там, в общем, тоже было не на одно платье, как и атласа.        — Одеяло можно из лоскутков сшить, — сказала она задумчиво. — Даже интереснее будет. Давайте покров для часовни уже закончим вышивать, а скатерти и салфетки пусть девушки шьют, нам с вами и без того работы хватит. А то как земля оттает, мне не до шитья будет. Как думаете, красная фасоль у нас приживётся? Я про белую слышала, что она тепло очень любит и вообще капризная, но красная вроде попроще. Попробую для начала просто у крыльца посадить вместо цветов — дадите горсточку?        — Да хоть полмешка, — отмахнулась Катриона.       Она, к стыду своему, никогда ни цветами, ни новыми овощами не увлекалась. Нет, она, конечно, не спутала бы рожь с овсом и знала, когда и как сажают морковь и капусту, но всё это было просто её обязанностями, ничего не трогавшими в её душе. Аларика же с собой привезла целый ларчик с мешочками семян и уже сейчас, глядя на сверкающие в весенних лучах сосульки, явно что-то такое прикидывала — наверное, где летом будет солнце с утра и где к вечеру, как потечёт с крыш дождевая вода, и что из своих сокровищ и куда она посадит, исходя из всего этого.

***

      На Равноденствие Меллер не приехал — просто не смог бы, наверное, даже если б не болел долго и тяжело. Снег то раскисал, напитываясь талой водой, то его прихватывало вернувшимися морозами так, что дороги покрывались ледяными кочками; на солнце они подтаивали, их заливало тонким слоем всё той же талой воды, а ночами она замерзала снова, и так без конца.       Жрицы на Равноденствие не приехали тоже: ни старшая, ни кто-нибудь из её помощниц. По такой дороге — ничего удивительного, конечно, так что пришлось Катрионе самой брать молитвенник и читать… ну, не проповедь, конечно. Сказать несколько слов о том, как они пережили зиму, поблагодарить Девять богов за отсутствие каких-то совсем уж тяжких испытаний, а потом прочесть молитву Канн Покровительнице всего живого. Кстати, покров для алтаря они с Аларикой закончили как раз накануне праздника, и на весеннем солнце шёлковые цветы и птицы переливались яркими красками так, что даже мужчины засматривались, не то что женщины. Дриады, кстати, тоже любовались, переговариваясь на своём птичьем наречии, гладили вышивку, теребили фестоны… Как они добрались до села, одна их Предвечная знает, но вот как-то прошли и по раскисшему снегу, и по опасному, ломкому льду. Видно, это была всё та же лесная магия, что помогала им прятаться то в траве едва по колено, то в жиденьком кустарнике. Дриады, между прочим, не всегда являлись на весеннее Равноденствие. Понадеялись на пироги из белой муки с изюмом и яблоками?       Им чем-то сразу приглянулась Аларика. Цветочную душу, что ли, почуяли? Дриады твёрдо пообещали ей сына, хотя никакого живота ещё даже под платьем не было видно, не то что под тёплым плащом. Сир Эммет надулся от гордости, словно это было его заслугой, лесные девы посмотрели на него со снисходительным презрением, а Катриона, не утерпев, спросила всё-таки, не знают ли они верного способа зачать девочку. Мало ли, что там Рената говорила. Она же не настоящая дриада и росла уж точно не в лесу.       Но нет, не знали дриады такого способа. Или не хотели делиться им с кем попало. Зато они передали Катрионе письмо от гномов, и на этот раз оно выглядело куда приличнее. Свиток пергамента опять был перевязан кожаным шнуром, но и пергамент, и шнур уже не смотрелись подобранными на помойке. Запечатано письмо не было, однако Катриона решила не совать туда нос раньше консорта. Ну их, этих гномов, мало ли чего они придумали против слишком любопытных? Вдруг ещё что-нибудь похлеще, чем маги? Свиток она положила в стол к Меллеру, а ему отправила обычное письмо, извещая об ответе Дома Морр. Правда, когда ещё по такой дороге письмо это будет доставлено в Озёрный…       Погода стояла — как раз Равноденствие праздновать. Солнце не просто сияло с бесстыдно-синего, совсем уже высокого неба, оно пригревало так, что без ветра становилось по-настоящему жарко даже в безрукавке. Обманывало, конечно. Дразнило перед тем, как надолго, чуть ли не до самых Ворот Лета спрятаться в комьях грязно-серых туч, неизменно наползающих в это время года то с Хмурого хребта, то с Серого кряжа. Но пока было солнечно и почти безветренно, особенно в закрытом со всех сторон дворе, и можно было веселиться без помех, радуясь окончанию зимы.       Вот только Катриона в веселье по-прежнему не участвовала. Вынесла с кухни ведёрко углей и подожгла чучело зимы, рассыпав их по соломе (полыхнуло сразу же, дружно и жарко, и народ одобрительно загудел, радуясь доброй примете), а за общим столом лишь посидела часок для приличия, благо теперь было кому её подменить, не на ней одной висели Вязы с их обитателями. Тоска, отпустившая было понемногу после похорон Вальтера, вдруг опять накатила с новой силой, и Катриона почти сбежала, чтобы никто на празднике не видел её слёз. Надо же ей было даже в Роланде разочароваться! Теперь и безнадёжно помечтать не о ком.       А чуть дороги подсохли, приехал её консорт.