Кошмары и явь
7 апреля 2023 г., 10:36
Сира Гертруда поздравила кузена почтовой карточкой с цветами и сердечками, но сама на свадьбу приехать не смогла: не успевала из какой-то очень уж дальней поездки, в которую её отправили по делам Ордена. Так сказал сир Ламберт, совершенно явно не одобрявший пустой траты денег — яркие глянцевые карточки стоили недёшево и были при этом совершенно бесполезны, с этим и сама Катриона легко согласилась. Заодно он передал привет от дочери. Та, оказывается, хотела написать Катрионе отдельное письмо, но слишком торопилась и обещала прислать его попозже. Катриона поблагодарила за новости и подумала, что надо бы самой отправить письмо сире Гертруде. Завести с кем-то постоянную переписку — неплохой способ узнавать что-то новое, что происходит за пределами привычного мирка. Есть ещё консорт, конечно, но вряд ли у него будет больше свободного времени, чем у паладина Ордена Пути. Да и желания переписываться с навязанной супругой тоже может не оказаться.
А он в самом деле уехал на следующее утро в карете Ферров. Фурой же, чем-то порядком нагруженной, села править Рената, тоже невеликая любительница верховой езды. Катриона простилась с консортом и его попутчиками, с сиром Роландом в том числе, и заново подивилась тому, насколько мало её трогает близость человека, так долго занимавшего её мысли и сны. Она мечтала хотя бы постоять рядом, хотя бы до рукава его дотронуться кончиками пальцев? Что ж, он ей даже руку поцеловал на прощание, а она только кивнула. Сердце не забилось заполошно, дыхание не перехватило. Даже поцелуй в щёчку от консорта смутил сильнее — не нравились ей такие нежности на людях.
Словом, она вернулась в Вязы с маршалом и его супругой, как Меллер и советовал, и потянулась бесконечная зима.
***
Спать вместе со своей сеньорой в те ночи, когда муж отсутствует в крепости, сира Аларика отказалась. Ну… как отказалась? Спросила: «Вы приказываете?» — таким несчастным голосом, что Катриона смутилась. «Нет, конечно, — поспешно ответила она. — Я просто подумала, что вдвоём теплее и вообще… Вы не боитесь оставаться одна ночью?» — «Да я с детства об этом мечтала, — с ожесточением ответила Аларика. — С тех самых пор, как ко мне в кровать подсунули трёхлетнюю Аделину. Мы же с нею до самой моей свадьбы спали вместе, а тут я остаюсь совсем-совсем одна, пока Эммета мантикоры таскают по лесам и оврагам». Катриона, с братом спавшая не то что в разных кроватях — в разных комнатах, не стала настаивать, хотя гораздо охотнее делила бы постель с Аларикой, чем со старым блохастым котом, который то вылизывался, смачно хлюпая языком, то чесался так, что кровать тряслась, а то и вовсе уходил по своим котовым делам, подло бросая Катриону в пустой тёмной спальне. А в одиночестве, даже без кота, ей то и дело снились кошмары. Вот и в этот раз Катриона вскочила в холодном поту и прижала руки к горлу, в которое отдавало частыми толчками бешено стучащее сердце. Дверь в спальню была приоткрыта — кот опять ушёл, ловко поддев её лапой, и по босым ногам тянуло холодом из коридора. Катриона посидела немного на краю кровати, приходя в себя и соображая, приснился ей чей-то захлебнувшийся вскрик или нет. За окном было темно, но темень эту чуть заметно тронула предутренняя серость: уже не ночь, ещё не утро — самый паскудный час. Маршал вчера умчался по свежему следу очередной шайки с юга, бежавшей в глухомань подальше от королевских солдат и судей, и Катрионе было тревожно. В самом деле кричал кто-то, или это отголоски ещё одного кошмара? Тревога, невнятная, но неотвязная, грызла её, так что она встала, торопливо оделась, наскоро зашнуровала сапоги и, кое-как управившись без посторонней помощи, напялила кольчугу прямо поверх платья (отстранённо пожалев при этом дорогое сукно, которое, понятно, совершенно потеряет вид, изодранное стальными кольцами). Отцовский меч на перевязи окончательно придал ей уверенности. Катриона взяла со стола чуть тлеющую лампу, раскрутила фитиль, чтобы горело поярче, и двинулась к лестнице, ведущей вниз. Как раз, чтобы увидеть с площадки троих обросших, диковатого вида мужиков, начавших по лестнице этой подниматься. «Как они сумели открыть дверь? — изумилась Катриона. — Кто-то из прислуги выскочил узнать, в чём дело, и нарвался на этих мерзавцев? Ну, если жив недоумок, получит он у меня десятка два плетей, чтобы мозги на место встали! А если бы я не проснулась?!» В ней, как обычно в случае опасности, словно бы заморозило все чувства. Страх и боль никуда не уходили — они застывали, ожидая, когда всё закончится, чтобы с опозданием навалиться на Катриону с удвоенной силой. Когда она зарезала одичавшего волкодава и туго перетянула рану, останавливая кровь, её накрыло так, что она даже на помощь позвать не могла — тряслась и рыдала, с ужасом понимая, что смерть прошла совсем рядом, только самым кончиком косы чиркнула ей по бедру. Но это всегда случалось после, когда опасность уже миновала, а в моменты, когда жизнь висела на волоске, Катриона бывала прямо-таки нечеловечески спокойна. — У меня гости, оказывается, — проговорила она сухим морозным голосом, каким, наверное, приветствовала неудачливых путников Ледяная Дева, обитающая, по преданиям, на одном из перевалов Хмурого. — Рановато немного, господа, да и неприлично заваливаться вот так к двум замужним женщинам, пока их супругов нет в доме. — О, прошу прощения, сира, — издевательски поклонился, видимо, главарь — высокий, плотный, в дорогой новой броне, но весь какой-то неухоженный. Даже спутанная борода была сальной, не только волосы (ни шлема, ни хотя бы шапки он почему-то не носил). — Но мы так много слышали о вас, что не могли не нанести визит прекрасной даме-воительнице. Только зря вы, скажу я вам, таскаете эту старую железяку. Она вам ничем не поможет, лучше бросьте. Обещаю, — он хищно улыбнулся, — я буду ласков. — Возьмите, если сумеете, — вполне в духе своего консорта пожала плечами Катриона и выкрутила фитиль до упора, заливая лестницу ярким светом. В потёмках нижнего этажа за спинами разбойников ей почудилось какое-то шевеление, промельк бесшумной тени, но Катриона продолжала смотреть на главаря, чтобы он не оборачивался, если вдруг заметит, что она следит за кем-то взглядом. — У меня есть кое-что получше старой железяки. — Мысленно она попросила у меча прощения за такое пренебрежение, но надо же ей было хоть как-то поддеть бывшего благородного сеньора, опустившегося до разбоя. — И что же? — насмешливо спросил её главарь. — Гномская лампа, — Катриона качнула её в руке для пущей наглядности, и тяжёлый жирный всплеск наверняка был слышен даже внизу. — А в ней две пинты горного масла. Я просто брошу её в вас, если вы попытаетесь подняться, вот и всё. Парочка за спиной главаря даже попятилась, а сам он нахмурился, но тоже замер, хотя уже сделал было шаг на следующую ступеньку. — Не дури, девочка, — сказал он. — Ну, обольёшь ты меня горящим маслом, так ведь и сама сгоришь. — Я? — старательно изобразила удивление Катриона, всё так же не чувствуя ничего, вообще ничего. — Я в своей крепости каждый карниз, каждую крысиную нору знаю, мне лестница не нужна, чтобы выбраться из горящего здания. А вас ждёт очень неприятная смерть. Я ведь запрещу травнице лечить ваши ожоги, даже если вам удастся сбить пламя и выбежать во двор. Да и не доживёте вы до травницы. Пока вы тут мне визиты наносите, остальную вашу банду перестреляют и зарубят топорами. Словно в ответ на её слова, заглушённый стенами, но всё равно слышный, ударил набат. — Проснулись! — злорадно сказал один из разбойников. — Сейчас забегают, как тараканы! — А вы всерьёз думаете, будто на границе с Чёрным лесом живут такие же овечки, как где-нибудь в Устье Белой? — Вот теперь Катриона и впрямь удивилась. — У меня половина села лесом живёт, мужики на медведей и кабанов хаживают — что им шайка вшивых придурков? Она намеренно говорила громко, гораздо громче, чем могла бы, чтобы голосом своим заглушить скрип тетивы, если за спинами разбойников прятался кто-то из охотников. Не сумела, или главарь просто заподозрил неладное, одичав в бегах и развив прямо-таки звериное чутьё. Он резко обернулся, выхватывая меч — и получил арбалетный болт прямо в грудь. Второй болт достался одной из его шавок, а на третьего разбойника Катриона прыгнула сверху, как рысь, сбивая довольно щуплого с виду мужика с ног (конечно, поставив лампу на пол — не хватало ещё и вправду пожар устроить!). Разбойник оказался ловким и вёртким, да и сил у него всё равно было больше, чем у женщины, но Катриона почти не мешала ему оказаться сверху и придавить её коленом. Потому что пока они катались по полу, сзади беззвучно подобралась Берта и деловито полоснула разбойника ножом по горлу. Тот только и успел злорадно сказать: «Попалась, сучка!» — и тут же захрипел, захлёбываясь кровью. Катриона брезгливо отпихнула его и встала, потянув меч из ножен. Главарю она загнала остриё меча под кадык, не желая проверять, убит он или только ранен болтом, а Беда так же спокойно и основательно перехватила горло ножом последнему оставшемуся. — Вот за что я люблю мужиков, — сказала она, вытирая лезвие об рубаху убитого, — никак они не желают признать, будто мы им хоть в чём-то ровня. И огребают за это, и всё одно остаются при своём. — И не говори, — согласилась Катриона, разглядывая унизительную, наверное, для любого мужчины картину — трое разбойников, убитых двумя женщинами. — Спасибо, Берта. Если бы не ты… Что в селе, не знаешь? — Свалка, — коротко и хмуро сказала та. — Только вы бы не ходили, ваша милость, а? Наследника бы сперва Вязам оставили, а то храни Девятеро, останемся мы без сеньора, а дому без хозяина беда. Она сунула нож в сапог и привычно прицепила к арбалету стремя, заново натягивая тетиву. — Я пойду, — сказала Берта. — А вы, ваша милость, ну право слово, запритесь и ждите, пока кто-нибудь из наших придёт, а? — Ещё чего! — возмутилась Катриона. — Там моих людей убивают и грабят, а я отсиживаться буду? Пошли! Их помощь, к счастью, не понадобилась, потому что в Вязах и впрямь жили не овечки из центральных графств, привыкшие, что их охраняют пастухи и овчарки. Конечно, сельчане тоже обычно полагались на егерей, но когда к ним, в их собственные дома, попытались вломиться грязные вшивые бродяги, оголодавшие и озверевшие в своём лагере без баб, то никто, понятно, не полез прятаться в погреба и в чуланы, все схватились за топоры и вилы. Живыми разбойников не брали, потому что в село они пробрались, зарезав караульных. Обманом ли вынудили открыть ворота, перелезли ли как-то через стену, но трое вязовчан погибли и множество народу было ранено, причём пятеро настолько тяжело, что травница потребовала послать за целителем. Катриона и сама ходила, перекосившись на правый бок, потому что сгоряча не заметила, как сильно ей досталось, а потом пришлось терпеть, выясняя, насколько сильно пострадало её село, так что в замок тем же утром был послан гонец. Треснувшие рёбра ей срастил магией ученик господина Каттена, и было это чуть ли не больнее, чем получить по рёбрам коленом в стальном щитке. И почему лечебная магия всегда причиняет такую боль? Плата за слишком быстрое выздоровление? Ещё вместе с целителем примчался сир Генрих, наорал сперва на Катриону, что лезет в свалку, дура набитая, потом — на вернувшегося сира Эммета, которого провели, как щенка, выманив из села по ложному следу. Потом перед Катрионой он всё-таки извинился, но ей было так больно и тяжело, что она и к упрёкам, и к извинениям осталась одинаково равнодушна. У неё даже обычного приступа слёз и озноба не случилось, очень уж она была зла, вымотана и измучена болью в отбитом боку. К тому же у неё теперь была новая забота — вдова с тремя детьми, зато без родителей и без братьев, что своих, что мужниных. Так что заботиться о бабе предстояло сеньоре Вязов, кому ж ещё? Хвала Девяти, у остальных двоих были кормильцы, причём у одной так и вовсе дети уже выросли и сами могли позаботиться о матери. А вдову с детьми пришлось взять работать на кухню, на радость парочке рекрутов, избавленных от обязанности чистить овощи и мыть кастрюли и сковороды. Без работы они у десятника, конечно, не остались, но у Катрионы прибавилось ещё четыре голодных рта. Словно ей уже имеющихся было мало. Чужую кровь с платья Лидия кое-как отстирала, но сукно под кольчугой в самом деле потеряло всякий вид, и Катриона отдала платье Берте. Юбка у него почти не пострадала, Беда скроила из неё тёплую рубашку для брата, а из остатков сукна, перелицевав его, они с невесткой сшили распашонки. Броню разбойничьего главаря, свой законный трофей, Берта брать не стала: «Куда мне её? На охоту, что ли? Железом вонять и на весь лес громыхать?» — взамен выторговав освобождение от податей на десять лет: «Как раз мелкие подрастут». Катриона охотно согласилась на такой обмен: броня была не посеребрённая ли, очень уж светлая и блестящая. Кузнец починил её как мог аккуратно, стараясь не слишком испортить вид заплаткой на месте дырки от болта, а подгонять её под Катриону не было нужды — пластины подтягивались ремешками, и если разбойничий главарь вдевал шпеньки пряжек в отверстия на самых концах ремней, то для Катрионы просто пришлось пробить дополнительные дырочки, чтобы кираса не болталась на ней. Тяжёлая та была, конечно, но уж точно лучше старой, много раз латаной кольчуги, доставшейся от бабки по отцу, отчаянной женщины вроде той же Беды. Её Катриона тоже помнила плохо: лихорадка в тот год выкосила чуть ли не треть баронства. Лидия говорила, что Катриона и сама переболела вместе с Вальтером, но они-то выжили. А вот если не повезло заболеть старикам, совсем маленьким детишкам или беременным женщинам, то среди них выживших почти не было. Так они и потеряли тогда и мать, и бабку, и младшего брата отца, не успевшего толком поправиться после ранения. Да и отец пережил их на пять с небольшим лет. А теперь, невесело подумала Катриона, она и вовсе осталась одна из всей немаленькой когда-то семьи. И с ребёнком-то у неё пока что не получилось, не вышло зачать его с наскока. Прямо хоть бери и запрещай консорту возвращаться в Озёрный, пока не случится задержки! Как глава семьи, право такое она имеет. Но что ей делать, если Меллер ей откажет? Запереть его в карцере? И бегать туда к нему на свидания? Он и так-то супружеский долг выполнял, словно повинность отбывал, без особого на то желания; а если ещё и вынуждать его терять время в здешней глуши, так и остатки желания этого пропадут.***
Отбив нападение разбойничьей шайки, Катриона понадеялась, что неприятности на этом закончатся. Как же! Разве беда ходит одна? Месяца не прошло, как сгорела баня у кузнеца, и счастье, что день стоял безветренный, так что остальные постройки удалось отстоять. Потом староста поторопился закрыть трубу, чтобы лишнее тепло в неё не выпускать, и спасло целую семью только то, что младшая невестка маялась животом и никак не могла уснуть. Она-то, почуяв неладное, и распахнула двери настежь. Дом проморозила, семью простудила, но зато обошлись тошнотой и головной болью, а не угорели насмерть. Катриона, и без того злая и раздражённая тем, что трое погибли, а ещё пятеро то ли оклемаются к посевной, то ли не сумеют, отчитала мужика, который ей в отцы годился, как безусого сопляка. Курт только сопел, вздыхал и мялся, но возразить не решался, да и что он мог возразить? Что сберегая горстку углей, чуть не угробил всё своё немаленькое семейство? Только и оставалось благодарить богов, что дёшево отделались. Дальше вроде бы стало полегче: разбойники присмирели; волки не шлялись у самых ворот среди бела дня; огры, если и спугнули ту злосчастную виверну, до Вязов не дошли; никто на рыбалке не проваливался под лёд; никто на охоте не напарывался на чужой, а то и свой же настороженный самострел, а сир Эммет с сирой Аларикой грызлись уже прямо-таки привычно. Вот разве что не было обычных для конца зимы снегопадов и метелей, и всё баронство ворчало, что случись дружная весна, так вся талая вода — а будет её немного — просто стечёт в реки и озёрца, не успев впитаться в землю. Ну, то есть наползало иной раз облако-другое, лениво насыпало дюйма два-три свежего снежка, но северный ветер опять расчищал небо и плотно зализывал выпавший снег. И не теплело из-за этого северного ветра никак, даже солнце в полдень не пригревало, хоть и сияло в высоком чистом небе и должно было бы уже хоть первых сосулек по южным скатам крыш развесить. И почему лето всегда вспыхивает сухими лучинками, р-раз — и только горстка пепла? А зима тлеет и дымит, словно куча прелой листвы, и нет ей конца?
