Ещё один брак по расчёту

      Яблок и правда было много. Очень много. Столько, что Катриона с Аларикой то и дело сами садились чистить их на варенье и для сушки — Тильда даже с помощниками («госпожа интендант» не стеснялась и рекрутов своего супруга сажать за откровенно женскую работу) не справлялась с этаким изобилием. Ещё Катриона послала с полдюжины корзин родителям и маршала своего, и его супруги, да и с дриадами поделилась щедрой рукой: что бы там ни росло у них в лесу, но от яблок они никогда не отказывались. Для того, наверное, сады и благословляли, чтобы люди, уже слегка за… замученные переработкой обильного урожая, часть его отдавали остроухим соседкам, лишь бы не пропало.       Тазы, кстати, гномы через дриад и передали. Три отличных медных таза, вложенных друг в друга: здоровенный, ведра на полтора, чуть поменьше и совсем небольшой. Взамен потребовали, к удивлению Катрионы, по бочонку сидра за каждый — всего-то? Она ждала каких-то грабительских требований, а тут сидр… Хм. А Катриона до сих пор думала, будто гномы ничего слабее своего жуткого «Пламени глубин» не признают. Или сидр у них шёл вместо воды? Пили они его, разгружая свои повозки, прямо-таки как воду, хотя у Лидии он получался довольно крепким. Ну, то есть, каким он получится в этом году, Девятеро знают, а вот прошлогодний порядком-таки ударял в голову, особенно выпитый натощак. Расплачиваться пришлось, понятно, прошлогодним: свежий только начали сливать с осадка, а выстаиваться ему предстояло до Белой дороги, а то и дольше.       Дриады за посредничество потребовали опять же яблок, да не каких попало, а тех мелких, медово-прозрачных и сладких, которые Катриона и сама охотно съедала штучек по пять-шесть между делом. Но тазы, конечно, стоили того, и она послушно привезла на опушку (уже порядком потоптанную) три бочонка сидра и три корзины яблок. Как дриады собирались доставлять бочонки гномам, их Предвечная знает, — на лосей навьючат, что ли? — а она свою часть сделки выполнила. Вообще, это было странное чувство — приходить на переговорную опушку не просительницей, а… ну… вроде как равной остроухим стервам. Оказавшимся в кои-то веки не хозяйками, которые захотят — помогут, не захотят — откажут, как ни уговаривай, а всего только посыльными между людьми и бородатыми коротышками.       «Лишь бы только дриады не обозлились и не начали пакостить втихую, обидевшись, что теперь они не вольные лесные девы, а девчонки на побегушках у гномов», — с беспокойством подумала Катриона. Она прикинула, чем могла бы их умаслить. Покров, вышитый шёлком, им, помнится, очень понравился. Может, вышить им что-нибудь в этом роде? Зимой, конечно, не сейчас. Послать Этельберте Сильвер письмецо с просьбой купить цветного шёлка для вышивания, а то прежний уже почти весь разошёлся на столовое бельё и приданое для младенца. Который, кстати, совсем скоро уже родится… Прилично законной супруге обращаться с просьбами к фаворитке? Меллер вернётся, надо будет спросить его. Или написать, не дожидаясь возвращения?       Катриона положила нож в ведро с очистками и встала, подхватив глубокую миску, которую держала зажатой между коленями. Спину ломило, пальцы порыжели, разбухли и почти онемели от едкого кислого сока, да ещё мухи и осы лезли то в лицо, то под нож, будто им корзины с яблоками и ведра с очистками было мало. Благодарение Канн, последняя корзина на сегодня уже заканчивалась, оставалось потерпеть какие-нибудь полчаса.       Катриона подошла к тазу, гордо занявшему отдельный табурет, откинула полотенце, согнав ещё одну стаю мух, ос и пчёл, вытряхнула в него нарезанные кусочками яблоки и опять укрыла. Полотенце пропиталось понемногу яблочным соком, и на него опять уселась взлетевшая было стая. Лето, до самого Последнего Колоса простоявшее прохладным и облачным (спасибо хоть без гнилых затяжных дождей), к самому концу вдруг спохватилось, что никто толком солнца не видел, и устроило на прощание такую жару, что сидеть на кухне не было никаких сил даже у Катрионы, не то что у вконец отяжелевшей Аларики. Устроились они в тени под навесом, подальше от не успевающей остывать печки, и Катрионе оставалось только пожалеть кухарку, которой придётся из начищенных яблок готовить варенье, стоя у этой самой печи. Хотя Тильда, наверное, скинет эту заботу на Магду, ту самую вдову, которую Катриона оставила при кухне, и её девчонок: кухарке всё же хватало хлопот с егерями, которых пенками с варенья не накормишь, надо что-то всерьёз варить-жарить.        — Что-то ваш консорт ни словечка не пишет, — заметила Аларика, болезненно морщась и потирая поясницу. — Беата уже жаловалась, что увёз девчонку и сгинул.        — Зажарил и съел, — хмыкнула Катриона, вертя в руках яблоко красное и сочное, но настолько поеденное червяком, что кажется, не было смысла с ним возиться. — Наверное, дел невпроворот, он же долго в Озёрном не появлялся — разбирается теперь.       Она бросила яблоко в ведро, решив не тратить время попусту, и взяла следующее. Правду сказать, то, что Меллер увёз Мадлену с собой, было для Катрионы… облегчением, пожалуй. Она знала, что не права и что чуть ли не предаёт память о Вальтере, но Мадлена совсем не была похожа на него, зато личиком удалась — вылитая мать. Продажная дрянь Беата, без стеснения спавшая с богатым наёмником за подарочки. А сиру Бирюку не нравились синяки, и мужу Беаты было обещано, что вот он, сир Матиас, приедет в очередной раз и проверит, не бил ли тот свою неверную жёнушку. И если окажется, что бил… Катриона сама уже, без просьб возмущённого мужика, говорила с Беатой, однако та только кланялась да благодарила за милость для доченьки, но на все укоры и угрозы насмешливо блестела блудливыми глазами и отвечала: «Так ведь благородный сеньор, ваша милость, как такому отказать? И слушать ведь не станет. А так всё грошик в дом. Не всем же верными быть вроде примака вашего, пошли ему Канн всяческих благ». Намёк был — прозрачней некуда: сира Катриона сама позарилась на чужое богатство и не ей было укорять кого-то в корысти. Очень хотелось высечь наглую дрянь, но что бы это изменило? Всё равно сразу же, как приедет Меллер со своей охраной, подхватит подол и побежит к сиру Бирюку подарочки клянчить.       Мадлена в этом, конечно, никаким боком виновата не была, но как же она походила на мать! Катриона чуть ли не поминутно одёргивала себя, стараясь не цепляться к девчонке, и уже жалела, что забрала её в крепость. Не признал Вальтер в своё время, вот и ей не надо было признавать! Жила бы себе спокойно, без едких уколов растревоженной совести. Замечал что-нибудь Меллер или нет, Девятеро знают, но собравшись в очередной раз в свой Озёрный, он предложил взять Мадлену с собой, и Катриона трусливо спихнула девчонку ему. А теперь тоже беспокоилась, потому что от Меллера никаких известий не было. Понятно, что сам он к супруге в глухомань возвращаться не торопился, но мог бы хоть письмо прислать в три строчки, что ли. Хотя бы в духе «жив-здоров, чего и вам желаю». И о своей как бы племяннице написать те же три строчки, чтобы мать с тёткой не дёргались.        — Он говорил, будто хочет для Мадлены гувернантку поискать, — сказала Аларика, тоже разглядывая отменно червивое яблоко и решая, стоит ли с ним возиться. Так же, как и Катриона, решила, что не стоит, и кинула в ведро — для сидра сойдёт. — И барда заодно. — Она неловко повернулась и, сдавленно охнув, прижала руку к животу.        — Что? — всполошилась Катриона. Рано же ещё! Ещё недели две-три, не меньше.       Аларика ответила не сразу. Перевела дыхание, чуть расслабилась и сказала с натянутой улыбкой:        — Лягается, негодник, будто в сапогах с подковками. Ничего, сейчас отпустит. Я говорила, что консорт ваш хотел ещё и барда с гувернанткой нанять — тоже ведь хлопоты.        — И фаворитка его, наверно, жалуется, что совсем её забыл, — мрачно закончила Катриона. Аларика на это промолчала: её супруг никаких любимиц себе не заводил, никого из девок и молодок не отличая, но после отъезда Меллера словно бы заскучал без чародейки, никогда не упускавшей повода его поддеть. Может, и не имел он на неё никаких этаких видов (всё же старовата она была для него, хоть и выглядела моложаво из-за четверти своей дриадской крови), но без её ядовитого языка ему точно чего-то в жизни не хватало. И не сказать, чтобы Аларике это нравилось — говорить гадости своему законному супругу она наверняка желала сама, без всяких остроухих сучек.       Яблоки в корзине наконец закончились, Катриона взяла обе миски, свою и Аларики, вывалила их в таз и хотела уже унести его на кухню, но глазастая помощница вроде бы рассеянно мазнув взглядом по раскрытым настежь воротам крепости, сказала:        — Гости к нам, сира Катриона. Не вижу отсюда, сир Генрих или братец его, но лошади точно из баронской конюшни. Вы встречайте, я распоряжусь тут прибрать. И Тильде скажу, чтобы ужин на лишних четырёх человек готовила.       Катриона кивнула, ополоснула руки в бочке с дождевой водой (жара жарой, а грозы то и дело налетали с такими ливнями, что оставалось только благодарить Кантирита за милость: зерно успели убрать до того, как поздние грозы эти пошли сплошной чередой) и двинулась навстречу въезжавшим во двор всадникам. Только это не сир Кристиан пожаловал узнать, как в Вязах идут дела, а его дядя. За компанию с целителем, видимо.        — Сир Эммет здесь? — спросил он, поздоровавшись.        — Завтра должен вернуться. — Сир Ламберт отдал ей сразу несколько конвертов, Катриона не глядя сгребла их, успела только на одном заметить знакомую руку Герты. — Уехал к Чашке, — пояснила она, пряча конверты в карман фартука, который повязала, чтобы не забрызгать платье яблочным соком. — Мальчишки ходили туда рыбачить и то ли правда видели водяницу, то ли им со страху померещилось что-то.        — Это где в прошлом году двое утонули? — хмурясь уточнил он.        — Да, там у Ручки… помните, скала такая, с просветом, как ручка у кружки? — Сир Ламберт всё так же хмуро кивнул. — Там омут, ключ бьёт со дна, и вода в любое лето ледяная. Я сама там в детстве чуть не утонула — судорогой схватило, еле брат с кузнецовым старшим вытащили… В общем, ещё тем летом разговоры шли про водяницу. Не знаю, правда, откуда ей там взяться. У меня девушки не пропадали, а чтобы из Трёх Сосен или Старицы бежать топиться… далековато как-то.        — Ну, так что в Гремучей, что в Серебрянке в конце лета утопиться — это постараться надо, — невесело усмехнулся он. — Найти место, где вода выше колена, лечь вниз лицом и не вставать… Ладно, дождусь вашего маршала. Может, сорванцы просто пугали друг дружку да сами своих же страшных историй испугались.        — Нет, Берт, — неожиданно вмешался Каттен и даже на ты сира Ламберта назвал, хотя на людях вроде бы такого себе не позволял. — Надо ехать сейчас же, водяница — это не шутки, а если она ещё и тех детишек в утопцев превратила… Далеко эта ваша Миска?        — Чашка, — поправила Катриона, но целитель только отмахнулся: Миска, Чашка — всё равно… посудина.        — За час-полтора доберёмся, — ответил сир Ламберт, посмотрел на солнце и нахмурился. Дни, что ни говори, уже заметно убыли, а ехать в сумерках по лесу удовольствие так себе.        — Тогда передохнём немного, перекусим, и можно ехать, — решил Каттен. Катриона подивилась тому, что он командует братом барона, потом вспомнила, что Каттен не просто лекарь, а маг. И как всякий маг — самоуверенный наглец, знать не знающий никаких сословий, потому как ни одно из них в подмётки могучим колдунам не годится. — Сира Катриона, у вашего консорта должно где-то храниться горное масло. Одолжите баклажку?       Это вроде как было вопросом, но задал его Каттен так, что отказать язык бы не повернулся. Катриона кивнула, вспоминая, сколько в баклаге масла. Лампу она давненько не заправляла, нужды не было, так что не меньше половины ещё должно оставаться.        — А не опасно? — усомнился сир Ламберт. — Разольётся в сутолоке, полыхнёт.        — Лично прослежу, — усмехнувшись, заверил его целитель. — А ко мне ты всё равно парочку своих парней приставишь. Опасно, конечно, — совсем другим тоном признал он и даже вздохнул этак безнадёжно. — Но нам и утопцев бы хватило, а если там водяница будет… Ты с ними дело имел?        — Аррунг миловал, — сир Ламберт передёрнул плечами. — Отец рассказывал, что бросалась какая-то дура под мельничное колесо. Еле упокоили потом.        — Самовлюблённая идиотка, — кивнул Каттен. — Нет бы тихо-мирно повеситься на вожжах где-нибудь в сарае. А то и себе посмертие изгадила, и людям устроила проблем выше крыши. В общем, сира Катриона, нам бы ещё каких-нибудь тряпок на факелы. И пару старых простыней на повязки.        — Ты как будто точно знаешь, что она там есть, — заметил сир Ламебрт.       Каттен кривенько, вымученно улыбнулся.        — Сир Ламберт, — сказал он, неожиданно возвращаясь к официальному тону, — я пожертвую Сот две-три марки, если этой твари нет и никогда не было. Но если она там есть, я хочу сразу оказать всю необходимую помощь пострадавшим. До того, как их рваные раны загноятся от когтей несвежих покойников.       Катриона помертвела. Она до сих пор только страшные сказки слышала про утопцев, водяниц и прочую нечисть — всё-таки по соседству с дриадами мало кто водился в лесу. Но Каттен не страшные байки рассказывал. Он готовился к драке с давно знакомыми тварями и ничего хорошего от драки этой не ждал. И это пугало гораздо сильнее, чем любые страшилки, рассказанные поздним ненастным вечером.        — Что-то ещё нужно? — спросила она. — У Сабины, травницы нашей, настойка календулы крепкая всегда есть. Послать за ней?        — Я бы лучше за Фридой послал, — проворчал Каттен. — А вы у своего консорта требуйте боевого мага, сира. Сам он то уехал, то приехал, а вы-то всегда здесь. А календула… ну, давайте. У меня есть с собой, но запас уж точно не помешает.       Катриона хотела накрыть в столовой, но оба гостя только отмахнулись: на кухне можно поесть, этикета застольного им в замке хватало. У Тильды кое-что осталось с обеда, плита из-за варенья топилась чуть ли не до ночи, так что дюжина яиц на сковороду с остатками жареного картофеля — вот и готов перекус. Под зелень и последние, кривые уже и мелкие, огурцы вполне прилично.       Лидия в это время выбрала из стопки починенных две простыни, которые ещё годились на перевязки, и набрала по сундукам всяких старых шерстяных тряпок на факелы. Сама Катриона вынесла во двор флягу с меллеровским горным маслом — на кухню её тащить не хотелось и из-за запаха, и из-за близости горячей печи.       Отдыхали гости недолго, поели и сразу засобирались. Катриона смотрела, как они пристраивают тряпки и масло в сумках, как садятся в сёдла, и тревога охватывала её всё сильнее. Да уж, если бы с ними на помощь сиру Эммету отправилась та же Рената, ей было бы гораздо спокойнее.        — Надеюсь, я просто жуткий паникёр и перестраховщик, — ободряюще сказал ей Каттен. Он, кстати, на удивление хорошо держался в седле, хотя Катриона почему-то думала, что он вроде её консорта — не знает, с какой стороны к лошади подойти, только повозкой править и умеет. — Но как говорится, надейся на лучшее, готовься к худшему.        — Я тоже надеюсь, что ты зря дёргаешься, — хмуро отозвался сир Ламберт. — Только нечисти водяной нам для полного счастья не хватает.        — Это уж точно, — пробормотала Катриона и на всякий случай сотворила знак, отвращающий злую силу. Злоязыкая стерва Рената Винтерхорст по знаку этому тоже прохаживалась, но что взять с чародейки? Сира Фрида хотя бы Сот Трижды Мудрейшей исправно молилась и на Храм жертвовала, а остроухая даже Предвечной своей никаких молитв не возносила, да и про оставшиеся немногие храмы Матери Всех Живущих Катриона от неё ни разу не слышала. Похоже, Рената Винтерхорст сама себе была и богиней, и отродьем Бездны.       А проводив сира Ламберта и его спутников, Катриона поднялась к себе и вытащила наконец из кармана фартука письма. Их было аж четыре штуки разом.       Одно письмо в самом деле пришло от Герты. Катриона дважды перечитала его и отложила: Герта требовала подробностей жизни в Волчьей Пуще, любых, самых мелких и незначительных, даже о том, прижился ли у сиры Аларики её картофель. Ответ предполагался, как она и просила, обстоятельным, а значит, это было надолго и следовало сначала прочесть остальные.       Ещё одно было для Аларики от сира Клавдия — его Катриона даже читать не пыталась. Хочется маршалу продираться через огородные премудрости, чтобы уличить супругу в каких-нибудь грешках, так на здоровье, пусть читает внимательно. А Катриона только конверт вскрыла, но само письмо даже не вынимала оттуда.       Третье неожиданно оказалось от дядюшки Артура. У Катрионы в животе заныло от предчувствия очередных гадостей, однако дядя, к её безмерному удивлению, только ласково попенял ей на излишнюю торопливость и с опозданием, но всё же благословил её на брак с Меллером. Это было очень странно, и письмо на всякий случай стоило сохранить.       Последнее прислал дорогой консорт. Предупреждал, что задержится в Озёрном, и надолго. Просил не терять ни его, ни Мадлену, а матушке её передать, что девочка жива-здорова, в городе ей нравится, так что вернутся они где-нибудь после Равноденствия… Возможно, недели этак через две-три после праздников. Или вовсе к Белой дороге вместе с тётушкой Еленой. Ещё просил не продавать ни зерно, ни мясо, а дождаться его возвращения. И приготовить нормальную (он так и написал, «нормальную», точно ему горенка Лидии была нехороша!) комнату под детскую; только поставить в неё ещё одну кровать, для гувернантки, и какой-нибудь столик, за которым девочка сможет заниматься чистописанием, рисованием и прочими уроками. Да! И пусть сколотят полку для книг. А ещё будет нужен шкаф для одежды. В Волчьей Пуще есть очень неплохой столяр, — тот, что изготовил мебель для спальни тётушки Елены, — вот пусть он с сыновьями и займётся. Ещё консорт спрашивал про здоровье и Катрионы, и её помощницы, а заодно просил узнать у Аларики, что та хочет получить в подарок на рождение первенца. Не для ребёнка — для себя.       Письмо было длинным, но прочиталось довольно быстро, потому что почерк у Меллера был такой ровный, чёткий и разборчивый, словно письмо отпечатали, как молитвенник, а не писали от руки. Катриона опять-таки только повздыхала и твёрдо решила, что будет Мадлене отдельная «нормальная комната» со столиком для занятий. А она, Катриона, над племянницей будет хоть с розгой стоять, но заставит её выучиться писать так же красиво и грамотно. Потому что самой ей на письмо своего консорта и отвечать было неловко.