Ещё один брак по расчёту

       — Позвольте представить вам, дорогая, сиру Клементину, которая была так любезна, что согласилась давать Мадлене уроки.       Катриона в сомнении посмотрела на совсем молоденькую, не старше Аделины, тощенькую невзрачную девицу в поношенном плащике из слишком тонкого для здешней осени сукна: для Озёрного он, может, и годился, однако здесь-то горы рядом. Но плащ, конечно, был ерундой, можно свой старый отдать. Настоящей проблемой было очень знакомое выражение бледного личика: «Канн милосердная, за что?! Что я такого сделала, чтобы попасть — сюда?!» Точно как у Марены или матери Клары, подумалось Катрионе.       Но руку она сире Клементине, конечно, протянула:        — Катриона, сеньора Вязов.       Девушка осторожно дотронулась до её руки ледяными пальцами. У неё что, и перчаток нет? Это за две-то недели до Белой дороги, когда снег вполне может лечь и уже не растаять больше? «Кажется, придётся одевать городскую дурёху с головы до ног», — подумала Катриона, опустив взгляд и убедившись, что из-под юбки сиры Клементины виднеются носки таких же несерьёзных, как плащик, туфель. «Городская дурёха» тоже посмотрела себе на ноги, отчего-то смутилась почти до слёз и, запинаясь, дрожащим голоском проговорила:        — Я очень рада знакомству, сира Катриона. Ваш консорт много рассказывал о вас в дороге. И его тётя тоже.        — Тётя? — не поняла Катриона.        — Да, госпожа Ферр. Она была так добра, что предложила мне ехать в её карете, а не в фургоне.       Катриона попыталась вспомнить, в каком родстве состоят Меллеры и Ферры. Вроде бы госпожа Елена — всего только подруга фаворитки Алекса Меллера? Хотя младший Меллер что-то говорил про настолько близкие дружеские отношения, что вполне уже сойдут за родственные? Ладно, Девятеро с ними, поправлять сиру Клементину или что-то уточнять у консорта она не стала.        — Пойдёмте, — сказала она, — покажу, где вы будете жить. А Мадлена где? У матери?        — Да, — Меллер чему-то улыбнулся. — Попросилась домой забежать, я не стал удерживать.       Катриона кивнула. Она бы и сейчас первым делом тоже кинулась к родным, которых не видела так долго, а тут ребёнок неполных пяти лет. Конечно, девчонка скучала по матери. Как и та — скучала и тревожилась.       Больше Катриона ни о чём пока спрашивать не стала, чтобы не отвлекать консорта, а повела сиру Клементину в жилое крыло. Та шла за нею всё с тем же тоскливо-обречённым видом, словно её в ссылку отправили в эту ужасную глухомань. Ещё и погода кисла по-прежнему. Дождь унялся, но серая промозглая сырость так и висела в воздухе, и ясно было, что высушить её смогут только первые морозы — холодному бледному солнцу это уже не по силам. Настроения городской девице это наверняка не поднимало.        — Вот, — сказала Катриона, обводя рукой небольшую и темноватую, прямо сказать, комнатку, зато обставленную только новой мебелью. «Для занятий, — подумала она, — надо будет лампу из гостиной приносить, нам с Аларикой она всё равно только вечерами нужна». — Чуть попозже принесут ваши вещи, сможете их разложить и развесить, — она кивнула на деревяшки-«плечики» в раскрытом пока что настежь шкафу. — Умывайтесь, переоденьтесь, а я узнаю, что там с обедом.       Обед ещё не был готов, хотя Меллер с утра присылал трактирного мальчишку с запиской о том, что к полудню он будет в Вязах с целой ордой голодных мужиков. Тильда зашивалась: сеньоры, прислуга, егеря, возчики и охрана — а кормить всех ей! Магда с дочками помогала, конечно, но Тильда была уверена, что вся кухня держится на ней одной. Катриона заверила, что пока не разгрузят фуры, за стол всё равно никто не сядет, кухарка чуть успокоилась, но ворчать, понятно, не перестала. Кажется, и правда пора было подбирать ей настоящую помощницу, не просто судомойку. Вот только кого Тильда потерпит на «своей» кухне?       Катриона почти сбежала от ворчливой тётки во двор. Там Меллер уже запирал двери своего склада, отряхивая с дорожной куртки то ли муку, то ли крупяную пыль. Разгруженную фуру ставили под навес, к ещё одной такой же, а из третьей возчики и прислуга начинали заносить в дом коробки, тюки, ящики, свёртки — консорт, как обычно, привёз целую груду всякого добра.       В общем, за стол сели поздно, голодные и порядком замотанные. Мадлену её мать привела как раз к обеду, и Катриона решила, что племянница будет есть вместе со взрослыми. На один из стульев пришлось положить небольшую жёсткую подушку, чтобы сидеть было повыше: не кормить же девчонку одну в детской.       Аларика, стоило появиться в крепости Меллеру, тут же пересела поближе к нему — Катриона, как и отец с братом, не видела смысла в рассаживании по старшинству, разве что барона и его родню сажали на почётные места. Так что сире Клементине пришлось сесть рядом с сиром Эмметом. Она боязливо покосилась на него и с каким-то недоверчивым испугом уставилась на блюдо с зажаренными в печи курами. «Ну да, не суфле под сливочным соусом, — в раздражении подумала Катриона. — Сперва суп из них сварили, потом маслом обмазали — и в печь».        — Я не уверена, что столько съем, — пробормотала сира Клементина, когда Лидия поставила перед нею тарелку, налив, как и Катрионе с Аларикой, почти поровну с мужчинами.        — Собаки будут только рады, — буркнула Катриона.       Настроение у неё портилось неудержимо, и она изо всех сил старалась не сорваться совсем уж откровенно. Мадлена, одетая в новое платье (из чего-то вроде бы недорогого, но точно сшитое на заказ, а не старшими родственницами), вела себя за столом вполне прилично и, кажется, очень старалась кому-то подражать. Придраться при всём желании было не к чему. Но Катриона, посматривая на неё, снова и снова задавалась вопросом, как же так вышло, что кровь простой деревенской девки полностью перебила кровь владетелей Вязов? Ну, ничего в девчонке не было от отца! Вылитая матушка, какой та наверняка была в детстве. Разве что манерами Мадлены кто-то в Озёрном озаботился и научил уже вести себя за столом…        — Собаки? — поразилась сира Клементина. Она деликатно повозила ложкой, разогнав золотые кружочки жира, отчего над тарелкой закурился душистый пар. — Вы собак кормите… таким?       Катриона только молча кивнула, боясь, что начнёт с объедков для собак, а закончит такой глупостью и гадостью, что сама об этом тут же пожалеет, но слова-то уже будут сказаны!       Положение спасла Аларика, взявшаяся расспрашивать сиру Клементину о её родных и о том, как они не побоялись отпустить девушку одну в незнакомое место, да ещё в приграничье, где вообще-то жить опасно. Катриона сама не любила лезть с расспросами к другим и терпеть не могла, когда такими же расспросами надоедали ей, но сира Клементина на вопросы Аларики отвечала легко, охотно вроде бы даже. Лет ей было почти шестнадцать; отец её давно овдовел, и хозяйство вела старшая — намного старшая — сестра, незамужняя и без всякой надежды на замужество; имелся ещё брат двенадцати лет, это рожая его, умерла их мать; а самой Клементине предстояло уйти в послушницы, поскольку содержать ещё одну бесприданницу отцу было не по средствам. Но тут он узнал, что для девочки пяти лет требуется гувернантка. Ничего особенно сложного: чтение, письмо, счёт, рисование, немножко музыки, основы этикета — но за это обещали неплохо заплатить. Через пять лет, сказал ей отец, она получит по контракту сумму достаточную для того, чтобы выйти замуж, а жениха он ей постарается найти, пока она будет учить племянницу сеньоры Вязов.        — Я внёс в контракт возможность его расторжения после испытательного срока, — сказал Меллер, разреза́вший курицу. — Если в течение двух месяцев сира Клементина решит, что быть наставницей — не её стезя, я выплачу ей деньги за эти два месяца, и мы расстанемся без всяких претензий друг к другу. Сира Клементина, ножку, грудку?        — Я… нет, благодарю вас, — пробормотала она, героически одолевая свой суп.       Кажется, оставить его собакам было, по её представлениям, немыслимо. Так и вспоминалось опять Маргаритино «временами мы просто голодали»: судя по прозрачному личику сиры Клементины, её семья жила не лучше. Даже жалко девчонку становилось. Ну, какое ей расторжение контракта? Разве что сразу проситься послушницей в первый попавшийся храм — отец же её просто из дома вышвырнет за такие взбрыки.       Катрионе Меллер, не спрашивая, положил обе ножки, Аларике — грудку. Катриона не понимала, как можно любить это сухое и безвкусное белое мясо, но Аларика его именно что любила. Мадлене консорт, так же не спрашивая, тоже положил куриную ножку, вторую взял себе. Сир Эммет коротко глянул на третью, ещё не разрезанную курицу, но на неё никто не покушался, так что он мог хоть целиком её себе на тарелку переложить. Ему, как и самой Катрионе, явно хотелось плюнуть на этикет и ухватить поджаристую тушку руками, но он только тяжко вздохнул и взялся за нож и вилку. Если уж сеньора наняла гувернантку для своей племянницы, то похоже, крепость в Вязах, отныне становилась таким же приличным местом, как и баронский замок.       После обеда сира Клементина увела Мадлену разбирать привезённые вещи, а Катриона с помощницей взялись, как обычно, потрошить тюки и коробки. Меллер, извинившись, что грубо нарушает этикет, принёс бутылку и бокалы, и они с сиром Эмметом уселись у огня (впору, сказал консорт, напомнив этим целителя, просить дозволения лечь у камина, потому что стоять уже сил не хватает). Меллер взялся расспрашивать маршала о нападении орков — у него по письмам и слухам сложилось впечатление, будто в Волчьей Пуще едва не началась полноценная война, и он желал знать мнение непосредственного участника событий. Сир Эммет охотно и подробно отвечал на вопросы и даже вроде бы почти не привирал. Разве что так, прихвастнул немножко разок-другой для пущей живости истории.       Ничего нового Катриона не услышала, так что можно было спокойно заняться осмотром нового добра. В этот раз было, в общем, немного. Наверное, бо́льшая часть груза отправилась в детскую, а в гостиной остались неизменные рулоны тканей, от бельевого полотна до бархата. Ещё был ящичек с флаконами жидкого мыла и душистого мела, чтобы чистить им зубы. Ещё были стёганые и с богатой вышивкой тёплые штуковины вроде той, что носил сам консорт… Как же их?.. Одно время, насмотревшись на Елену Ферр, иные женщины в Волчьей Пуще сами пробовали сшить такие, но постепенно почти все перешли обратно на меховые безрукавки: очень уж муторное это было занятие — простёгивать шерстью длинные и просторные одеяния. «Чапан», — вспомнила Катриона, встряхивая слежавшийся складками ярко-синий атлас, выстеганный пухлыми ромбиками. Аларика уже накинула поверх платья нежно-зелёный в жёлтых и розовых цветочках и вертелась перед зеркалом, охорашиваясь. Винно-красный с каким-то золотистым орнаментом, очевидно, предназначался сиру Эммету.       Ещё были две одинаковые коробки, недовольно зазвеневшие, когда их сдвинули с места. Посуда, что ли, там лежала? Вот уж была нужда везти чашки-тарелки аж из Озёрного! Гончар в Старице делал очень даже приличную посуду, всё баронство пользовалось и не жаловалось. Катриона пропорола бородкой ключа полосу толстой грубой бумаги, которой коробки были заклеены: ну точно, тарелки, и много.        — Ваш подарок на рождение сына, сестрица, — пояснил Меллер и отсалютовал Аларике бокалом.       У неё заблестели глаза, и она, оттеснив Катриону, немедленно принялась выкладывать тарелки на стол, откидывая какую-то сероватую ворсистую тряпку, которой посуда была переложена, чтобы не побилась. Тарелки были разных форм и размеров, но одинаково расписанные — по тонкому, почти прозрачному белоснежному фарфору сплетались венками бледно-розовые вьюнки. Катриона почему-то вспомнила, как в конце лета увидела возле дороги молодое деревце, сплошь покрытое розовыми цветами, и не сразу сообразила, что это могло так буйно расцвести в такое неподходящее время. Только подъехав поближе, она поняла, что это удравшие откуда-то садовые вьюнки оплели ясень: высоко, надёжно, много солнца… знай себе цвети. Ещё ей подумалось, что Аларика сама похожа на такой вьюнок — дайте ей надёжную опору, и она расцветёт. Не то что её сеньора. «Мне больше подошли бы тарелки с чертополохом, — решила Катриона с невесёлым смешком. — Чертополоху никакой опоры не надо».       Аларика тем временем вытащила из опустевшей коробки длинную полосу той самой ворсистой тряпки. Выглядела она не слишком опрятно, с торчащими нитками и пролысинами в ворсе, но даже на вид казалась мягкой и приятной на ощупь.        — А это что? — с любопытством спросила Аларика.        — А, — отмахнулся Меллер, — Веберы пробуют ткать полотенечное полотно вроде того, какое производят в Джанаане. Те самые знаменитые джанаанские махровые полотенца, хлопковые, но дороже шёлка, потому что покрыты мелкими петельками с обеих сторон. Мягкие, пушистые, прочные… за попытку выведать секрет их изготовления полагается медленная и мучительная казнь, но попытки украсть чертежи станков всё равно предпринимались во все времена. Веберы решили не красть, а попытаться создать что-то подобное самостоятельно. Пока получается неважно, но дядя Рутгер не сдаётся. А это неудачные образцы, не выбрасывать же их. Посмотрите, может быть, для чего-нибудь пригодятся.        — Да уж, неудачные, — пробормотала Катриона, потрогав в самом дел мягкое и пушистое полотно. Подумаешь, нитки торчат. Просто обрезать их аккуратно поближе к основе, а вытираться таким полотенцем будет гораздо приятнее, чем льняным. — Нарезать полотенец, подрубить края…        — А где лысины слишком большие, вышить что-нибудь, — подхватила Аларика, нежно погладив небольшое овальное блюдо — подаренная посуда явно занимала её больше, чем ворсистые тряпочки. — Ох, братец, спасибо! Сира Катриона, а давайте будем этот сервиз подавать не по праздникам, а всякий раз, как в гости кто-нибудь приедет? Чтобы такая красота не пылилась зря на полках.        — Ну… если вам не жалко.       Та дёрнула плечиком.        — Была бы у меня дочь, можно было бы сберечь ей в приданое. А сыну эти тарелки — зачем? Мужчины вообще замечают, во что им еду положили?       Мужчины переглянулись, коротко посмеялись и признали, что нет, не очень. Главное, чтобы она была, эта еда, а поесть можно из чего угодно.       Оставался последний тюк, большой, но довольно лёгкий, словно это перину сложили в несколько раз и зашили в дерюгу, оберегая от влаги, пыли и острых углов.        — Ох, ничего себе! — вырвалось у Катрионы, когда она подпорола угол тюка и оттуда вывалился моток толстой, мягкой, невероятно ровной пряжи солнечно-жёлтого цвета. — Откуда такая красота?        — Вам нравится? — подозрительно, но при этом чуть ли не с облегчением спросил Меллер. — Мне тётушка Елена практически навязала вот это. Посмотрите, это и правда хорошая идея — красить в разные цвета не сукно, а пряжу? Я, конечно, видел, как здешние женщины вывязывают узоры из чёрных и белых ниток, но я не уверен, что они оценят синие и жёлтые.        — Шутите? — поразилась Аларика, перехватив пряжу у Катрионы, продолжившей распарывать шов. — Да я сегодня же посажу Минну вязать… Ладно, пусть сперва закончит ту пару.        — Мне кажется, надо придержать до Солнцеворота, — заметила Катриона, разглядывая разноцветные мотки. Особенно ярких цветов не было, всё же это не шёлк для вышивания, но смотрелось всё равно очень нарядно. — Подарим родственницам и соседкам по два-три мотка. Я так понимаю, госпожа Елена этого и хочет? Чтобы попробовали и захотели ещё таких же?        — Скорее всего, — признал Меллер.        — Ну вот, а я как-никак ей кое-чем обязана.       Он быстро и остро глянул на неё:        — Не любите оставаться должной?        — Не люблю. А без её помощи разрешение на брак я наверняка получила бы этой осенью, когда срок траура давно бы сам закончился. Сира Аларика, — она зачем-то встряхнула мешок, в который превратился распоротый тюк, — уберите это в кладовку перед теплицей, ладно? Я пойду проверю, как там сира Клементина.        — …Тогда Шульц совсем испугался, бросил копье и побежал. Побежал и нечаянно наступил на зубья граблей, которые лежали на траве. Грабли подскочили и стукнули его по лбу. «Ай, ай! — закричал храбрый Шульц. — Сдаюсь, берите меня в плен!» А Якли, Марли, Ергли, Михель, Ганс и Вейтли бросили копье и закричали: «Если ты сдаешься, так и мы сдаемся! Берите всех в плен!» Кричали, кричали, а потом видят — некому их в плен брать: одни они на лугу. «Вот что, — говорит Шульц. — Не надо об этом случае рассказывать. А то над нами смеяться будут». Так они и порешили молчать до тех пор, пока кто-нибудь из них случайно не проболтается.       Аларика хихикнула, сир Эммет тоже хохотнул, а Мадлена сказала:        — Вот так храбрецы! Шмеля испугались. А дальше, дядя?       Книга с толстыми, будто бы картонными страницами лежала у неё на коленях, на рисунке семеро смешных человечков шли гуськом, держась за одно длиннющее копьё, рисунок этот был цветным, и Катрионе даже неуютно стало от мысли, сколько же такая книга может стоить.       Меллер продолжил то ли читать, то ли рассказывать наизусть смешную сказку про семерых трусишек, решивших поискать себе приключений. Левой рукой он при этом перелистывал страницы, а правой обнимал Мадлену, сидящую у него на коленях и привалившуюся к нему головой. Её-то Катриона могла понять: бить дочку сира Вальтера, хотя бы и погибшего, муж Беаты не смел, конечно, но и любить её мужику было не за что; а тут тётушкин консорт с нею возится, как с родной — в город взял, всякого добра накупил, сказки читает… Зачем бы только самому-то Меллеру всё это делать? Крысёнок же не из его стаи.       В гостиной, в присутствии маршала, его супруги и особенно гувернантки, она смолчала, а вот когда Меллер пришёл к ней в спальню, не удержалась:        — Не позволяйте Мадлене так виснуть на вас.       Меллер чуть сощурился.        — Это прямой приказ главы семьи? — уточнил он каким-то странным тоном и придержал концы развязанного пояса, не торопясь снимать своё одеяние, на поясе этом и державшееся. — Вы сами её не любите и относиться к ней по-доброму не желаете, поэтому требуете, чтобы и остальные вас поддержали? Чтобы дали понять девочке, что она ублюдок вашего брата, подобранный даже не из милости, а просто потому что иначе неприлично? Не ожидал, сира. И прямо скажу, разочарован. Это же кровь вашего брата, единственное, что от него осталось.        — Да нет же! — вспыхнула Катриона. — Ничего такого! Но она уже не маленькая, чтобы лезть на колени к мужчине, который ей даже не родня по крови.        — Законный консорт её родной тётки — это не родня? — удивился Меллер. — И что значит «не маленькая»? Ей пять только-только исполнится через две недели. Хотя, — усмехнулся он, — мои сёстры до самого замужества, когда им было больно или грустно, всё норовили забраться к отцу на колени. Я им ужасно завидовал, но сам бы, конечно, так делать не стал: я же мужчина!       Катриона недоверчиво покачала головой, вспомнив важного грузного господина с тростью и представив у него на коленях двух совсем уже взрослых девиц. К своему отцу ей бы в голову не пришло на коленки проситься даже в семь лет, не то что в семнадцать.        — Вам-то она зачем? — спросила Катриона. — Если вдруг так и останется единственной наследницей Вязов?       Меллер фыркнул не хуже своей остроухой охранницы.        — Ну да, — ядовито сказал он, — пусть любит, доверяет и не лезет в мои дела по управлению её имением. Очевидно, в то, что я хочу, чтобы у ребёнка было немного детства, вы не поверите? Я же торгаш, ворюга и обманщик, и просто привязаться к кому-то не способен по определению.        — Я этого не говорила! — возмутилась Катриона.        — Ну что тогда за глупости «не позволяйте виснуть»? Ребёнку надо кого-то любить и кому-то доверять, иначе вырастет либо калека, либо урод — в моральном смысле, конечно. С матерью она видеться будет нечасто и недолго, зато рядом будет тётушка, которая, кажется, не верит в это родство. — Он глянул на Катриону так, словно вывернуть её наизнанку хотел. — Так ведь, сира? Мадлена — вылитая матушка, будто в ней вообще нет крови владетелей Вязов. Так что в голову сами собой лезут мыслишки, а ваш ли брат был её отцом?        — Нет, — мрачно ответила Катриона, — в этом я не сомневаюсь. Никто бы просто не посмел гулять с девушкой, которая приглянулась моему брату. — И дриады высмеяли её, когда она спросила, могут ли они как-то проверить родство по крови… впрочем, лесным сучкам Катриона больше ни на грош не верила. — Я… не знаю. Она дочь Вальтера, но она вообще на него не похожа. Не только лицом. Вообще ничем. Зря я её признала! — вырвалось у неё.       Она села, ссутулившись и зябко завернувшись в плед, мимолётно подумав, что пора доставать настоящие одеяла — холодно уже становится. Меллер уселся рядом и обнял её за плечи, словно утешить хотел.        — Вовсе не зря, — сказал он. — Сами убедитесь, когда боль от потери уляжется немного. Напоминайте себе почаще, что вы с нею только вдвоём и остались от всей семьи. Полюбить девочку вы себя не заставите, но хоть не отравляйте ей детство придирками и запретами. Другим хотя бы не мешайте растить её нормальным ребёнком, который чувствует себя нужным, защищённым и умеет доверять близким.