Ещё один брак по расчёту

      Утро выдалось по-настоящему холодным, а не просто промозглым — прошлым вечером поднялся северный ветер, и к утру в лужах заблестели первые, пока совсем ещё тонкие и хрупкие ледяные стрелки. Однако под навесом возле кухонной двери, не торопясь вернуться в тепло, собралась небольшая толпа. Оказалось, что это Росс вынес противни с пригоревшим печеньем. Он-то в сердцах, что испортил выпечку, хотел выкинуть её собакам, но сперва служанки, а потом и егеря набежали попробовать, так ли уж сильно она подгорела. Судя по тому, как бойко народ хрустел пересушенным тестом, печенье было вполне съедобным. Хотя Тильда наверняка торжествовала.        — Я верну деньги за испорченные продукты, сира, — мрачно сказал Росс, с противным скрежетом железа по железу отдирая лопаточкой те печеньины, что прилипли к противню слишком сильно. Вид у кондитера был именно таким, какой и бывает у человека, не спавшего всю ночь, так что печенье своё он наверняка сжёг, решив вздремнуть полчасика, а проснувшись уже от запаха гари.        — Да Девятеро с ними, — отмахнулась Катриона. — Не до углей же сгорело. Съели ведь. — Бывало, особенно весной, что ели и не такое, лишь бы там было хоть сколько-то муки.       Она сама взяла слишком тёмный, но всё-таки не чёрный треугольник и с любопытством разломила его. Внутри он был слоистым, будто тесто тонко-тонко раскатали и сложили в несколько рядов. Если бы не пригорело, было бы, наверное, нежным и воздушным. И даже сейчас пахло приятно, хоть и отдавало гарью чуток.       Но кондитер расстроенно махнул рукой, отковырял остатки своих, как он назвал их, слоек, раздал желающим (вернее, тем, кто успел похватать их с листов) и вручил противни Дине, чтобы отмыла к вечеру. Та стрельнула в него глазками, однако Росс, сонный и злой, только монетку ей сунул за труды, а влажным взглядом не проникся.       Словом, на завтрак были обыкновенные лепёшки с вареньем, а после завтрака пришёл всё ещё мрачный Росс и спросил Меллера, когда ему нужно будет отчитаться в том, чего и сколько он потратил.        — Только как-нибудь под вечер, если можно, — попросил он. — Я сейчас вообще с трудом соображаю.       Меллер потёр лоб, что-то прикидывая.        — Попозже, Людо, ладно? — отозвался он после короткого раздумья. — Я сегодня хочу заняться отчётностью по Вязам: подати, налоги, храмовая десятина… Или если не хотите лишней мороки, вообще перед Солнцеворотом сразу за весь срок контракта посчитаем, кто из нас кому должен, чего и сколько. А! Забыл же совсем вчера! Меня госпожа Серпент просила передать вам посылку. Она говорила о каких-то красителях. А ещё — что ей нужно будет ваше мнение о них.       Он увёл Росса к себе, на ходу расспрашивая об этих красителях — Девятеро знают, зачем они ему-то, бакалейщику, были нужны. А Катриона пошла проверить, чем занята её племянница.       Лампу носить туда-сюда никакой нужды не было: Меллер привёз для детской аж две штуки. Одну для занятий, почти такую же, как для себя и для Катрионы с Аларикой. Вторая, наверное, была ночником, и это была такая штуковина, что Катриона только головой покачала: на что только люди деньги тратят! Слепленная из раскрашенной глины лампа изображала невысокое кряжистое дерево неизвестной породы, под которым сидели возле костра два охотника, напомнившие те рисунки из книжки со сказками — смешные, немного нелепые, но очень милые. Судя по выражениям лиц и по жестам, врали и хвастались охотнички напропалую. У корней дерева в кучке металлических «дров» прятался фитиль, а на ветках вместо листьев зеленели стеклянные подвески. Ночью, наверное, было красиво: огонёк горит, дробится в зелёных стекляшках, отсветы пляшут по лицам… Заглянуть как-нибудь посмотреть.       Катриона даже головой потрясла, отгоняя дурацкие мысли. Это же просто игрушка. Слишком дорогая, кстати. О чём надо непременно сказать Меллеру: ладно, все эти книги, краски, карандаши, перья, тетради и просто листы бумаги… Тоже очень дорого, но это всё хотя бы нужно для дела. А такая вот ерунда — зачем? У обычной лампы можно прикрутить фитиль, если сира Клементина боится оставаться в темноте.       Гувернантка, старательно не замечая присутствия сеньоры на уроке, пристально наблюдала за тем, как Мадлена, высунув язык от усердия, выводит в тетради ряд кривоватых палочек. Никакие розги тут явно не требовалось. Катриона постояла немного у низкого, по росту ребёнка сделанного столика, потом решила, что сира Клементина сама вроде бы справляется, и занялась своими делами. У неё вон консорт просил принести все хозяйственные записи за прошедший год, какие только найдутся. Неужели этой осенью не надо будет ломать голову, пытаясь подсчитать, кому и сколько она должна и с чем останется после того, как все долги раздаст?       Ближе к полудню приехал сир Генрих. Как нарочно именно в это время Аларика вывела сиру Клементину во двор, чтобы показать ей крепость и село рядом с нею, и сопливая бестолочь во все глаза уставилась на баронского сына: высокий, плечистый, загорелый, в запылившейся, но всё равно блестевшей на солнце броне, да не новенькой, как с картинки, а со следами починки… Если уж богатенький торгаш жаловался, что как романтичная девица, увлёкся пограничным сеньором, готовым просто и буднично умереть за своих людей, то чего, спрашивается, от настоящих городских девиц ожидать?       Катриона нахмурилась, соображая, что ей теперь делать, но её очень настойчиво попросил о разговоре сир Матиас. И для разговора этого потащил к мосту через Серебрянку. Ну, то есть, до моста они не дошли, остановились на спускавшейся к нему дороге так, чтобы видеть противоположный берег. Северный ветер разогнал остатки туч, полуденное солнце разлилось по жухлой траве, по облетевшим кустам краснотала, по тёмно-серому граниту склона, на который петлями карабкалась дорога к замку, но тепла от этого особо не чувствовалось.       Пряча руки в рукавах платья, легко продувавшихся ветром, Катриона подумала, что надо было накинуть плащ, а не лисью безрукавку (да, новую, из чернобурки, с хвостиками, путающимися в ногах — парадную, в общем). Ещё подумала: надо бы велеть Лидии, чтобы нашла тот плащ, который стал короток ещё лет пять-шесть назад, когда Катриона за одно лето вдруг резко вытянулась и обнаружила, что у неё появилась какая-никакая грудь. Плащ она не успела толком поносить, даже сукно не выцвело, и стёганая подкладка ничуть не протёрлась — лишь бы моль не поела. Сире Клементине он тоже должен быть короток, но лучше уж такой, из-под которого на целый фут виднеется подол юбки, зато тёплый, чем это её недоразумение. Там и капюшон есть хороший, глубокий, тоже со стёжкой внутри, хотя на зиму надо будет подобрать гувернантке какую-нибудь шапочку… Ох, задумалась не о том! Что там сир Бирюк говорит?        — Вот, — сказал наёмник, указывая рукой на тот берег, — я собираюсь стать вашим соседом, сира Катриона. Барон согласен продать мне полосу земли вдоль речки.       Она вспомнила разговор о «деревеньке в три двора» и в сомнении покрутила головой:        — Не боитесь разбойников, сир Матиас? Я-то, конечно, рада хоть каким соседям, а уж опытному бойцу тем более, но каково тут у нас зимой, вы и сами помните, наверное.        — Я же не один буду в доме, — возразил он. — Я, собственно, про что сказать хотел… Бут предлагает мне поставить плотину, чтобы выше неё получился проточный пруд, а падающая вода крутила колёса для всяких гномских механизмов. К примеру, Бут мне обещал подавать воду из пруда прямо в дом, чтобы не возить её бочками или вёдрами не таскать. А воды надо будет много, я подумываю постоялый двор завести. Не сам, конечно, — он кривенько усмехнулся. — Невместно Матиасу из Усолья деньги зарабатывать иначе, нежели размахивая мечом… Простите, разболтался. Вода, если речку запрудить, поднимется во-он до тех ив пониже вашей ограды. Мостки, чтобы стирать и наполнять бочку водовозную, я велю новые сколотить взамен затопленных. А дорога пойдёт не по мосту, а через плотину — мост разбирать придётся, иначе тоже под воду уйдёт. Я так посмотрел, прикинул — вроде бы большого ущерба я вам причинить не должен. Но согласия вашего решил спросить всё равно.       Катриона попыталась представить себе реку, разлившуюся до купы старых, дуплистых уже, плакучих ив. Получалось выше, чем в самое сильное половодье, даже то, десятилетней давности, которое смыло старый мост. Но пруд — это было бы неплохо. Особенно в жаркое засушливое лето, когда женщинам иной раз на мостки чуть ли ложиться не приходится, чтобы выстирать бельё: дотянись-ка до воды, когда воды этой в реке курице по колено. Не к Чашке же ездить стирать, пугая сомов и карпов шлепками вальков. Кстати, о рыбе…        — Из Захолмья живых зеркальных карпов в бочке привезти и в пруд выпустить, — фыркнула Катриона. — Раз уж пруд будет проточный.        — Я тоже об этом думал, — серьёзно согласился сир Матиас. — Рыба, утки, гуси… правда, гномы рыбу вроде бы не едят, но и без них найдутся едоки. Стало быть, вы не против? А то я думал, вдруг вода поднимется, зальёт вам покосы, и начнём мы с вами с первых же дней друг на друга исподлобья посматривать.        — Да, там неплохой луг зальёт, — признала Катриона. — Но так ведь всегда — выбирать надо что-то одно.        — Жаль, что вы уже нашли консорта, сира, — хмыкнул сир Матиас. — А то у меня сын чуть постарше вас. Вот не знал я про вас раньше…        — Сын? — удивилась Катриона. Рената ведь вроде бы предлагала своему напарнику жениться? Или у него бастард признанный (не признанного он вряд ли стал бы даже в мыслях примерять в консорты благородной сеньоре в девятом колене)?        — Такой же наёмник, бродяга безземельный. Для него и стараюсь, — он мотнул головой, опять указывая на тот берег.       Катриона, чуть помедлив, покивала. Постояла ещё немного, оглядывая реку и оба берега, уже по-осеннему неприютных. Ветер всё так же норовил забраться в рукава из слишком тонкого, «домашнего» сукна, и за ушами начинало слегка ломить от холода — надо было хоть платок повязать, а не выскакивать с непокрытой головой. Кое-где, как Катриона слышала, это ещё и неприличным считалось, всё равно что с голыми ногами на люди выйти.       Она совсем уже собралась вернуться в крепость, но от ворот всё к тому же мосту направились сир Генрих с Ренатой. Ветер то заглушал их слова, то доносил обрывки разговора:        — …И зачем это нужно мне?        — …А ничего, что жить вы собираетесь на моей земле?        — …Хотите всё-таки поссориться с гильдией?        — …Хочу предложить вам не выходить в резерв, или как это у вас называется, а подписать контракт хоть на пять, хоть на десять лет, как сира Фрида.       Чародейка по-кошачьи фыркнула и плотнее запахнула на груди ту самую лисью безрукавку, потёртую, кажется, уже гораздо сильнее, чем даже в конце прошлой зимы. Где Рената летом умудрилась так её истаскать? На голову она тоже ничего не накинула, и солнце блестело в её волосах, безжалостно высвечивая серебристые паутинки. Катриона как-то и не замечала, сколько у наглой остроухой стервы седины в рыжеватой гриве. У сира Бирюка — да, там полголовы уже запорошило… или в тёмных гладких волосах седина просто виднее?        — Фрида Ледышка, — сказала меж тем Рената, остановившись и тоже оглядывая противоположный берег, — оплатила обучение в Магической Академии старшей дочери и двум внукам от младшей, не считая тех денег, что всем своим детям и внукам подкидывала просто так, на карманные расходы. Фрида Ледышка несколько раз посылала немаленькие суммы братьям, хотя владетели Плотовиков и без того не бедствуют. Фрида Ледышка сумела стать членом Ковена Боевых магов, а это не только магические силы и умения, но и немалые деньги: официальные взносы, подарочки мастерам, мелкие взятки всякой секретарской шушере, чтобы не гадила потихоньку… Я за свои услуги таких гонораров не требовала, как магистр с серебряной цепью, но у меня и таких расходов никогда не было, сир Генрих. Так что выгодными контрактами меня соблазнять… — она опять пренебрежительно фыркнула. — Вам просто нечего мне предложить, господин будущий барон. Моих денег мне хватит на всю оставшуюся жизнь, даже если я палец о палец больше не ударю.        — Ну, хорошо, — не сдавался сир Генрих, — деньги, книги и что там ещё у вас имеется вы кому-нибудь да завещаете, не пропадут. А знания свои вы с собой в Бездну заберёте? Неужели не хочется оставить после себя хоть кого-то, кто будет вас помнить не из-за свалившегося на голову наследства? Бедняга Отто вон после гибели наставницы неделю пил не просыхая, по родному дядьке так не убивался.        — Мимо, сир Генрих, мимо, — отмахнулась остроухая нахалка. — Я не благородная сеньора, на славу, долг и честь меня не поймать.        — Да поделите вы этих учеников, — влез в их спор сир Матиас, и Катрионе показалось, что он либо сговорился с напарницей заранее, либо сам хорошенько обдумал такую возможность. — Учи обоих, Рената, старший лет через пять переберётся в замок, младший останется со мной — мне мажонок тоже не помешает. Ты ведь тоже не молодеешь, как и Фрида, пошлите ей Девятеро удачного перерождения.        — Мы с отцом пытались её уговорить, чтобы оставалась в замке, — помрачнев, сказал сир Генрих.        — А она ответила, что ковенскому боевику просто неприлично умирать в своей постели, — натянуто, откровенно принуждённо усмехнулась Рената. — И правильно, нечего портить грядущее перерождение бездарно просранной старостью. Лучше погибнуть в бою с ледяным копьём в руке, чтобы заново родиться боевым магом — верила бы я в ваших Девятерых, тоже бы так рассудила. Так! Нет, теологических споров мы вести не будем! Сир Генрих, Матиас предложил неплохую идею. Для своего напарника я, пожалуй, в самом деле готова натаскать мальчишку, насколько хватит его мозгов и моего терпения. Ну, и его приятеля заодно, так и быть. Согласны?       Сир Генрих вздохнул, наверняка жалея про себя, что отцу в один прекрасный день вообще вздумалось связаться с магами.        — Я поговорю с отцом, — ответил он. — Барон Волчьей Пущи пока что не я.       Катриона ждала, что Меллер просидит с её записями по хозяйству дня два или три, но он сказал ей сразу после ужина (за едой — никаких серьёзных разговоров, этого правила он придерживался даже тогда, когда собравшись всем вместе за столом, как раз удобнее всего было бы обсудить какие-то важные дела):        — Отчёты для баронского управляющего и для матушки-ключницы готовы, дорогая, можете забрать. Или, знаете, давайте-ка я сам съезжу в Волчью Пущу. И десятину отвезу, и вообще поговорю с бароном. Да и с тётушкой Еленой тоже не помешает кое о чём потолковать.        — Как скажете, — отозвалась Катриона с нескрываемым облегчением. Вот нисколько ей не хотелось лишний раз беседовать с жрицами, до сих пор поджимающими губы (а печенье съели — не поперхнулись и кастрюлю так и не вернули). — Мне только подписать надо будет все эти бумаги. Это ведь я сеньора Вязов.        — И подписать, и проверить, чего я там насчитал, — усмехнулся он, словно и не заметив, что ему напомнили, кто он такой. — Вдруг я обкрадываю вас?       Она сердито посмотрела на него: всё ещё вчерашнее «я же торгаш», да?        — Как будто я пойму, где и как вы меня обкрадываете, — буркнула Катриона. — Если уж госпожа Ферр налогового чиновника обставляет, куда нам, деревенским сеньорам, с вами, торгашами, тягаться.        — Да, пожалуй, — со смешком признал он. — Идёмте, подпишете отчёты. Мышка, а ты выбери пока книгу, которую будем читать.       Мадлена охотно ответила: «Да, дядя», — и ускакала из-за стола, с хитрым видом прихватив с собой краснобокое яблоко. Аларика проводила её умилённым взглядом, видимо, представив себе Вениамина лет через пять-шесть таким же мелким разбойником. А Катриона оторопело спросила:        — Почему Мышка?        — Потому что кое-кто слишком много грыз ванильных сухариков.       Катриона покрутила головой. Ладно, спасибо, хоть не Крыска. А то с дядей-бакалейщиком можно было и Хомячком стать.       Проверять белоснежные листы с безупречно вычерченными линиями, вдоль и поперёк разделившими строчки, Катриона не стала. Полюбовалась тем, как оно всё красиво и опрятно смотрится, и подписала каждый лист, не пытаясь разобраться в написанном. Меллер проворчал: «А я-то, каюсь, тётушке Елене не верил», — подождал, пока чернила высохнут (очень быстро высохли, кстати, и пахли при этом чем-то вроде шнапса), и убрал бумаги в новенькую папку из блестящей чёрной кожи с золотыми мельничными крыльями в верхнем углу.        — Значит, послезавтра я еду в Волчью Пущу, — сказал он. — Вам что-нибудь нужно там? Или просто прокатиться не хотите? Погода вроде бы направилась, одеться только придётся потеплее.        — Аларику лучше возьмите, — сказала Катриона. — Ей надо целителю показаться, и в часовню она хотела как-нибудь съездить, чтобы сделать пожертвование.       Своих денег у Аларики, понятно, не водилось, следовало выдать ей несколько монеток для храмовой чаши. Хотя лично она, Катриона, на месте жриц потребовала бы с «сиры огородницы» не деньги, а какие-нибудь семена и луковицы — из Озёрного на имя сиры Аларики пошли чередой уже не просто пухлые конверты, а прилагавшиеся к ним мешочки и коробочки. Кажется, сир Клавдий нашёл по переписке родственную душу. Неужели служительницы Канн не сумеют вырастить то, что запросто приживается у обыкновенной… ладно, не совсем обыкновенной, но всё-таки не жрицы, а прихожанки? Если только дриады не поддерживают втихомолку её попытки вырастить то и это, и вон это заодно…        — Да, сире Аларике точно не повредит развеяться, — согласился Меллер. — Вам, впрочем, тоже. Не хотите в этом году на Солнцеворот съездить в Озёрный? Приглашение на графский бал раздобыть не возьмусь, но в Озёрном и без того есть где повеселиться в праздники.        — Что-то рано вы про Солнцеворот заговорили, — заметила Катриона, сдержанно фыркнув на «графский бал»: вот не хватало только смешить лощёных городских хлыщей своими нарядами и манерами!        — Чтобы у вас было время хорошенько обдумать моё предложение, — пожал плечами консорт. — Определиться, хотите ли вы этого, оставить распоряжения по хозяйству… подумайте, ладно?       Катрионе вспомнился совет ведьмы Голд найти себе в столице графства молодого, красивого, самовлюблённого дурака и рожать от него, если уж бакалейщик кажется ей неподходящим для этой цели. Ничего подобного она делать не собиралась, конечно, но побывать хоть разок в Озёрном, особенно теперь, когда есть на кого оставить Вязы…        — Ладно, — сказала она, — я хорошенько всё обдумаю.