Немного о звёздах
7 апреля 2023 г., 10:36
У Летиции Хорн вообще-то имелся собственный дом, хотя у старшего Вебера она бывала чуть ли не каждый день. Правда, всегда недолго и всегда гостьей, свалив обязанности хозяйки на невестку (Катрионе, впрочем, казалось, что Мелисса совсем была не прочь хозяйничать в доме свёкра и его супруга). А у себя, подальше от внуков, Хорн работала и принимала гостей, слишком шумных и недостаточно, видимо, приличных для двух состоятельных и влиятельных господ. Художники, литераторы, музыканты, артисты пили много, разговаривали громко и непонятно, одевались странно… Словом, ясно стало, почему Меллер так долго выбирал барда, но в конце концов не выбрал никого. Катриона сама бы сто раз подумала, нужен ли в её доме кто-то из этой стаи, по-галочьи горластой и по-петушиному яркой и пёстрой. Какой-нибудь длинноволосый тип в ядовито-алой рубахе и с подведёнными глазами, может, и пел, словно соловей, да только вряд ли бы сумел ужиться с вязовскими парнями мирно. Ну, хотя бы как Росс — морщась с болезненной досадой, но ни на что не жалуясь.
И вообще, приём у Хорн Катрионе совсем не понравился. Она даже пожалела о своём глупом любопытстве, которое и потащило её на это бестолковое сборище. Дом Летиции Хорн ей не нравился тоже, вроде бы и богато обставленный, но какой-то неуютный, плохо прибранный и просто… безалаберный какой-то, если можно такое сказать о доме.
— Если я сейчас уйду, это будет совсем неприлично, да? — спросила она консорта. — Всё равно, что в скатерть высморкаться?
— Да нет, почему же, — довольно рассеянно отозвался он, кого-то нашаривая взглядом. — Если вам не нравится, не надо отбывать скучную повинность.
— Творческий вечер у Леты — скучная повинность? — переспросил какой-то тип, одетый поприличнее прочих, подходя к ним с бокалом в руке. — Это что-то новенькое. — Он с чего-то задержался взглядом на Катрионе, сунул недопитый бокал несущему новое блюдо слуге и решительно произнёс: — Господин Меллер, представьте меня вашей потрясающей супруге, пожалуйста. Так вот с кого Лета рисует мою Гормлейт? Рога Хартемгарбес, какая женщина!
Катриона почувствовала, что заливается жаркой краской, но протянула руку, потому что Меллер холодновато проговорил:
— Дорогая, позвольте представить вам известного литератора Гедеона Марча. Вернее, сира Гедеона из Старых Шахт.
— Просто Гедеона, — почти перебил его тот. — Сира Катриона, счастлив наконец познакомиться лично. — Он схватил её руку и поцеловал. Всерьёз поцеловал, не чмокнул воздух над запястьем, как тут, видимо, полагалось при знакомстве. — Увидев вас вживую, а не на рисунках Леты, я понял, что Гормлейт уныла, холодна и безжизненна, как вчерашняя оладья. Буду переписывать её с вас, звезда моя. Расскажите мне побольше о себе, мне просто необходимо вас понять!
Что там говорила Лидия о мурашках по спине, когда до неё Меллер дотронулся? От жадных наглых губ, впившихся в грубую обветренную кожу так, словно это был сливочный бархат ухоженных ручек здешних дам, по спине у Катрионы пробежалась орда не мурашек, а злющих рыжих муравьёв. А уж звездой её называть… И смотреть с таким чистым детским восторгом… «Как на мантикору в зверинце», — попыталась одёрнуть себя Катриона. Но какое там! Никто ещё никогда не вглядывался так жадно ни в лицо её, ни в потёртую замшу раздвоенной юбки (она и на этот дурацкий приём попёрлась «настоящей приграничной сеньорой», но её скромная удобная одежда просто потерялась среди крикливых нарядов прочих приглашённых), ни в облезлые ножны, из которых торчала не менее заслуженная рукоятка охотничьего ножа.
— Мне нечего особо рассказывать, — растерянно сказала она, чувствуя, как горят уже не только щёки, но и уши, на её счастье, скрытые волосами. — Мы просто живём. Растим рожь и капусту, пасём овец…
— Несмотря на виверн, огров, орков, бандитов и волков, — закончил за неё Меллер. — Катриона, я отлучусь на четверть часа, если позволите, а потом сразу уйдём. Вы потерпите ещё четверть часа? — Она кивнула, и Меллер обратился к Марчу: — Сир Гедеон, я вас оставлю со своей супругой, но если попробуете задурить ей голову в вашем излюбленном стиле…
— Наймёте Ночных? — рассмеялся тот.
— Нет. Просто и незатейливо набью вам морду, как и полагается неотёсанному торгашу.
— Кто ещё кому набьёт, — задорно отозвался Марч. — Сира Катриона, звезда моя, это правда? Про огров и виверн?
Забалтывать он умел не хуже Меллера. Катриона и сама не поняла, как выложила ему прошлогоднюю историю с разбуженной посреди зимы виверной.
— Потрясающе! — восхищённо сказал он. — Я украду у вас этот эпизод, можно?
— Украдёте? — не поняла она.
— Это же ваша история, а мне очень хочется использовать её в своём романе. Можно? Приукрашу, конечно, слегка… Будет это огромная, старая, опытная, смертельно опасная тварь, а не птенец этого лета.
— И огромную, старую, опытную, сумели убить без потерь со своей стороны несколько егерей с луками и пьяная чародейка? — не поверила Катриона. — Так не бывает.
Марч рассмеялся, ловко ухватил её руку и поцеловал пальцы.
— Сира Катриона, — сказал он, глядя на неё со странной смесью восхищения и снисходительности, — да кому же захочется читать о том, что «бывает»? Читают всегда либо о невероятных подвигах, либо о невероятной же любви. А скучные рассказы про скучную обыденность — кому они нужны? Серой обыденности нам всем в жизни с лихвой хватает.
В общем, никуда она не пошла. Осталась на дурацком «творческом вечере», потому что Марчу было интересно знать о Волчьей Пуще и о Вязах всё: что за люди там живут… выживают, что за звери водятся, случалось ли ей самой отбиваться от орков и бандитов… не ей лично, а её людям, конечно… что? Даже ей самой разок пришлось?! Она просто обязана и об этом рассказать во всех подробностях!
— Я смотрелась полной дурой, да? — спросила она Меллера, когда они — хорошо уже так за полночь — возвращались в дом его дяди. — Деревенщина неотёсанная вытаращила глаза, разинула рот и двух слов связать не может?
— Да нет, — вздохнул консорт, — с Марчем вы очень даже бойко болтали… прошу прощения, оживлённо беседовали. Пожалуйста, Катриона, осторожнее с ним, — попросил он, чуть помолчав. — Я понимаю, вам льстит такой интерес со стороны известной личности и просто умного, привлекательного, обаятельного мужчины. Но для Марча живые люди — это куколки в его настольном театре, с которыми он разыгрывает придуманные им пьесы. Понимаете? Он словно бы обрывает мухам крылья и смотрит, как они смешно бегают по столу. Над тем, что им больно, он просто не задумывается, этакий великовозрастный ребёнок. Я не ревную и не завидую, — неожиданно горячо заверил Меллер. — Я хочу, чтобы вы поняли: ему не интересна Катриона из Вязов сама по себе. Ему интересна маленькая дикарка, с которой он напишет героиню своей очередной популярной книги.
— Вам я даже так не интересна, — огрызнулась Катриона, у которой до сих пор горел на шее поцелуй, ухваченный Марчем украдкой на прощание. Украдкой, но так страстно, что как бы багровый след не остался. Да уж, это вам не консорт, которого исключительно чувство долга вынуждает целовать навязанную супругу.
— Так я же не писатель, — отозвался Меллер с неловким смешком. — Я торгаш из старинной почтенной семьи, где превыше всего ценится строгое исполнение принятых на себя обязательств. А у сира Гедеона ответственности ни на грош. Всё-таки младший сын сеньоров, годами в своём имении не бывающих.
— Как это? — недоверчиво спросила Катриона. Она вон на месяц уехала, и то душа не на месте, хотя Аларике с Лидией в самом деле можно было бы Вязы и на год-другой доверить.
— Да очень просто. Можно же купить дом в Горючем Камне и жить там на деньги, которые управляющий присылает из Старых Шахт. А сир Гедеон даже в этих деньгах не нуждается, его книги очень неплохо продаются.
Они оба замолчали. Карета мягко покачивалась, зачарованные кристаллы по углам и посередине гладкого белого потолка — или как это в каретах правильно называется? — подрагивали, заставляя синеватые тени заполошно метаться. За маленьким оконцем проплывали уличные фонари и целые гирлянды разноцветных огоньков, которыми город украсился к празднику. Интересно, очень дорого стоят такие фонарики? Купить бы дюжину и развешивать к Солнцевороту и Равноденствиям. Там свечи внутри или просто масло и фитиль в нём?
— Поймите, — опять заговорил Меллер, — я не хочу, чтобы вам было больно. Гедеон Марч — не сир Роланд, сын вашего сюзерена и просто человек, которого с детства учили отвечать за тех, кто ему доверился. — Катриона онемела: ему даже это известно? Похоже, о ней и вправду сплетничала половина баронства, а она и не догадывалась, считая свою любовь тайной. — Ему нечего было вам дать, — продолжал меж тем консорт, — он ничего от вас и не требовал, как сир Генрих никогда не притронется к сире Клементине. А Марч не просто разденет понравившуюся ему игрушку. Он её выпотрошит и страшно разочаруется: ну вот, опять обыкновенная вата, а то и вовсе шерсть комками или даже старые тряпки. Выкинет и пойдёт дальше искать что-нибудь новенькое.
— Вы мой консорт, и не вам указывать, с кем мне спать, — не удержавшись, Катриона прямо-таки с наслаждением припомнила Меллеру его собственные слова. Не то чтобы она всерьёз собиралось изменить ему с первым встречным, но вот то, как он забегал, когда появился какой-никакой соперник, доставило ей злорадное удовольствие.
А он вздохнул ещё тяжелее и безнадёжно сказал:
— Лучше бы я вам в самом деле привёз молоденького хорошенького барда вместо старого кота. Или такого же актёра второго плана — вот уж кто достоверно изобразил бы и пылкую страсть, и жгучий неподдельный интерес к вам.
— То есть, по-вашему, сир Гедеон притворяется?
— Нет, — признал Меллер. — В том-то и беда, что нет. Он вас ещё не выпотрошил, и ему действительно любопытно, что у вас внутри.
— Да уж точно не шерстяные очёсы, — буркнула Катриона, и дальше оба ехали молча.
***
На праздничную службу они с утра сходили в небольшую, скромную с виду, холодновато-чинную часовню Сот тут же в предместье. То есть, старший Меллер спросил, не желает ли Катриона посетить храм Девяти на главной площади Озёрного, но Катриона представила себе тамошнюю толчею, заранее ужаснулась и заверила, что её устроит любая часовня. Ну, кроме Бледной Госпожи, понятно, и они пошли в часовню Сот. В общем, ей даже понравилось. Народу тоже хватало, но белые строгие стены без всяких украшений создавали ощущение света, простора и чистоты, а благовоний Трижды Мудрейшая в своих храмах, оказывается, не терпела, требуя ясной головы и от служителей, и от прихожан. Жрец Сот тоже был холодноват и чересчур, на взгляд Катрионы, рассудочен для праздничной проповеди, зато краток и деловит. «Если госпожа Елена построит-таки в Волчьей Пуще часовню Трижды Мудрейшей, — подумала Катриона, — я тоже буду молиться там. А храмовую десятину кто будет собирать? По-прежнему матушка Саманта? То есть матушка-ключница, конечно, но из её храма? На то пошло, служители Сот гораздо лучше должны считать, чем жрицы Канн…» А после службы и очень плотного даже по здешним меркам обеда они все отправились гулять по городу. Погода стояла словно специально к празднику — лёгкий морозец, свежий снежок, по-зимнему бледное, но чистое небо. Народу только прогуливалось очень уж много. Никакая охрана не спасала от толкотни, потому что у других богатых и важных господ тоже имелась своя охрана, но гуляки попроще, уже начавшие отмечать Солнцеворот, не больно-то с этой охраной считались. Могли и отпихнуть с дороги, и начать что-то громко говорить, размахивая руками, точно мельничными крыльями, а из-за каждого пустяка начинать свару, а то и драку… в праздничный-то день? Словом, Катриона куда охотнее осталась бы в предместье. И вообще, она решила для себя, что большой город ей совсем не нравится и что она очень хорошо понимает, почему сир Кристиан вернулся из Озёрного домой. Она устала не от ходьбы (подумаешь, по городу прогулялись — она спокойно могла две-три лиги по бездорожью пешком пройти, не то что по расчищенным чуть ли не до булыжной мостовой улицам), а от этой бесконечной толпы, от людей со всех сторон, от их гомона, от необходимости терпеливо сносить прикосновения к себе. Ещё Меллеры-Веберы без конца раскланивались с целой ордой знакомых и кое с кем даже останавливались не просто перекинуться приветствиями и поздравлениями, а поболтать о вещах Катрионе незнакомых и неинтересных. Сперва спасало праздничное убранство столицы графства, которое нужно было хорошенько рассмотреть, чтобы потом описать всё это великолепие дома; затем гирлянды, рано зажигающиеся цветные фонарики, ленты и прочая мишура наскучили. Катриона уже всерьёз собиралась попросить у Меллера кого-нибудь из охранников в провожатые, чтобы вернуться в дом и не портить людям настроение своей кислой мордой, когда толпа, точно волна, вынесла их на одну площадей. Там, кроме всего прочего, стояли несколько навощённых столбов с колёсами наверху. Свежий ветерок трепал развешанные на спицах этих колёс платки и пояса, и первые охотники добыть для себя или для своих подруг подарки от графа уже пытались вскарабкаться по гладкому дереву. — Ага, вот почему-то я так и думал, что вас встречу! — Марч, румяный с морозца, с блестящими глазами, с озорной мальчишеской улыбкой, вынырнул из сутолоки вокруг, точно сом из омута. — Дамы, господа, всем доброго дня. Сира Катриона, звезда моя, я так надеялся увидеть вас здесь! — А она уже ваша звезда? — насмешливо спросила сира Мелисса, и ни взгляд её, ни тон не сильно отличались от снега, лежащего на крышах и ветках. Тепла в них было не больше. — Она ни разу не сказала нет, — Марч улыбнулся совсем уж ослепительно. — А я для неё готов звезду с неба достать. — Он задрал голову к небу, потом сокрушённо развёл руками: — Только вот звёзд пока нет. Сира Катриона, а во-он тот платок, синий с серебряными звёздами не возьмёте? — Достаньте сперва, — усмехнулся Марк. Кажется, он тоже за что-то сира Гедеона не любил, даром что тот числился в друзьях его матери. — И достану, — уверенно заявил тот. — Сира Катриона, ждите, я сейчас. С облюбованного им столба скатился, так ничего и не добыв, какой-то парень, одетый как зажиточный ремесленник. Вместо него устремился было другой, но Марч отстранил его прямо-таки королевским жестом: — Погоди-ка, успеешь ещё. Тот возмутился было, а его приятели двинулись к столбу, но Марч скинул плащ, затем меховую куртку, а потом ещё и под озадаченный ропот зевак разулся, пробежался босиком по порядком утоптанному снегу и полез на столб. Он не попытался сразу запрыгнуть повыше, как многие до него, а с обманчивой неторопливостью начал карабкаться, плотно обхватывая столб руками и крепко упираясь босыми ногами в мёрзлое дерево. Катриона стиснула кулаки, намертво прижимая их к груди. Никто и никогда не делал ради неё таких глупостей, чтобы раздеться чуть ли не до рубашки, разуться и, не обращая внимания на мороз и ветер, лезть на столб за платком, каких ей консорт мог хоть дюжину купить… Канн милосердная, да просто глупостей ради неё никто не делал! — А ведь и вправду залезет, — хмыкнул старший Вебер. — Что делать будешь, Гилл? — Я? — тот старательно заломил бровь. — Если Марч подарит платок мне, придётся его поцеловать, я думаю. Вот только мне он вряд ли станет делать подарки. — Всё вам шуточки, — пробормотала Катриона, чувствуя, как опять заливается предательской краской. — Да ничего серьёзнее поцелуя в щёчку такой подарок не заслуживает, — фыркнула сира Мелисса. — Качество ткани отсюда оценить не возьмусь, но судя по колеру, краска потечёт даже от мокрого снега, а уж под дождь в таком платке попасть — выбрасывай платье. Катриона изумлённо глянула на неё и только потом, с опозданием сообразила, что матушка сиры Мелиссы — суконщица вообще-то, а сир Ламберт ей приёмный отец. Чему бы владетельницу поместья У Воды ни учили в отрочестве в Волчьей Пуще, детство-то она провела в дедовых цехах. А Марч меж тем неторопливо, но верно продвигался вверх. Мог уже просто руку протянуть и сдёрнуть с колеса ближайший к нему полушалок в бледно-жёлтых розах, однако не стал. Залез ещё повыше, уцепился левой рукой за спицу колеса, а не за неверное гладкое дерево столба, и тогда уже так же неторопливо, аккуратно отвязал тот самый синий в серебряных звёздах платок, сунул его за пазуху и скатился вниз. И не обуваясь, даже плащ не накинув, направился к Катрионе. Толпа, восторженно свистя и улюлюкая, расступалась перед ним, а на Катриону уставились десятки пар завистливых женских глаз. И завидовали уж точно не из-за платка. А она стояла дура дурой, деревенщина с вытаращенными глазами и разинутым ртом, и двух слов связать не могла.
