Циркадные ритмы

Расстояние

      Все эти пиджаки, галстуки, дебильные туфли и белая рубашка — вообще не его формат. Может быть, и к лицу, но Ким это всё всей душой ненавидит. Согласен только ради своего мальчика, когда он выпрашивает надеть в ресторан, чтобы покрасоваться в своих лучших нарядах под руку с роскошным мужчиной, как Порче его называет. Сейчас тоже надевает исключительно ради него. Не по его просьбе, но ради его будущего. Всё, чтобы он улыбался.       Выглядит как мартышка в смокинге. Пиджак ещё и размера на два меньше, кое-как удалось уместиться в одолженном Поршем костюме, ещё и застегнуть на две пуговицы. Всё, чтобы создать образ серьёзного человека, умного, взрослого, каким его хотели видеть, а не того, каким он ушёл несколько лет назад. Завитки татуировок слегка выглядывают из-под наглаженного белого воротничка рубашки и манжетов. А длинные патлы больше не свисают на лицо. В них всё ещё можно запустить пальчики и любовно провести пряди между ними, но они уже не такие длинные: виски выбриты, а чёлка зачесана назад. Ким себя не узнаёт, стоя перед зеркалом в ванной, тошнит от своего видка, но, наверное, именно таким его бы хотели видеть. — Вполне себе, — оценочно заключает Порш, облокотившись о дверной проем. — Но волосюшки жалко, конечно.       Кимхан скептически осматривает себя в зеркале, поджимая губы. Его отражение смотрит на него с укоризненной ухмылкой, будто смеётся над этим нелепым фарсом. — Отрастут, — бурчит он, поправляя слишком тугой галстук, который больше напоминает удавку. — А вот этот пиджак меня душить до конца вечера будет.       До конца вечера не выдерживает, снимая его уже в машине. И даже так остаётся стойкое ощущение удушья. Не то чтобы он боялся этой встречи, но сам факт того, что ему придётся встретиться с отцом, выворачивает всё внутри. Они не виделись уже столько лет, что Ким едва ли мог вспомнить его голос, да и внешность видится скорее как расплывчатое пятно. С тех пор Ким действительно жил по своим правилам. Но теперь эти правила привели его обратно к тому, от чего он пытался убежать всю свою жизнь. Он ненавидел просить о помощи. Особенно у отца. Особенно после всего, что между ними произошло.       В голове Кима вертятся тысячи мыслей, все как-то путаются, образуя хаос. Как его отец будет смотреть на него после стольких лет, сколько всего было сказано и сделано. И, самое главное, что он сможет ему ответить. Семейный особняк остался таким же холодным и внушительным, каким Кимхан его запомнил. Белые колонны, идеально подстриженные газоны, строгие окна. Здесь прошло всё его детство и юность, которые он старательно пытается стереть из памяти. Холодный мраморный пол под босыми ногами, тяжелый взгляд отца из-за массивного дубового стола в кабинете, где всегда пахло сигарами и кожей. Этот запах, кажется, въелся ему в мозг на подкорку.       Ворота открывает старый дворецкий. Выражение его лица нейтральное, как всегда, но Киму всё же кажется, что в уголках глаз мелькает нечто, похожее на удивление. Хотя, возможно, это просто его паранойя. — Господин Кимхан, — почтительно произносит пожилой мужчина, слегка наклонив голову.       «Господин». Так его отец требовал, чтобы к нему обращались даже слуги. Это отвратительное прозвище на европейский манер. Ким невольно скривился. Всё такое же. Ничего не изменилось. Он проходит внутрь, не ощущая ни тепла, ни ностальгии. Лишь тот же холодный мрамор под ногами и аромат дорогого полироля в воздухе.       В приёмной чертовски тихо, и это раздражает. Кимхан не боится встречи, боится лишь исхода разговора, потому что от него зависит много, если не всё. Порш, сидящий напротив него с хмуро-серьёзным видом, старается делать всё, чтобы не выдать, что переживает тоже, но в нём волнения явно меньше. — Проходите, господин Терапаньякун вас ожидает, — звучит подобно приглашению на казнь.       Пора.       Первым заходит Порш, а у Кима не то что на такое смелости не хватает, он мнётся на пороге, пусть и всего пару секунд. Это тяжело. Тяжело спустя столько лет вновь встретиться лицом к лицу с тем, кого когда-то называл отцом. — Здравствуйте, Кхун'Танапон, — здоровается с ним Порш. Тон холодный, стойкий, но учтивый. К нему отношение ровно такое же — как к бизнес-партнёру. — Добрый день, Кхун'Порш, — Танапон жестом приглашает сесть в кресло напротив.       Комната кажется слишком большой и слишком холодной. Ким снова чувствует себя мальчишкой, который пришёл оправдываться за очередную провинность. Только на этот раз на кону стоит не наказание, а будущее. Его будущее. И будущее того, ради кого он вообще решился на этот шаг.       Нет. Сейчас он не его сын. Просто человек с выгодным предложением. Строгий взгляд смиряет его с удивлением, а затем оценивающе сканирует с ног до головы, чуть дольше, чем было бы уместно для делового разговора. В нём, несмотря на маску бесстрастия, мелькает что-то тёплое, почти ностальгическое. Может, Киму кажется, а может, просто очень хочется, чтобы это действительно было так. И дело не в желании утереть нос, с гордостью заявившись спустя много лет со словами «Смотрите, я смог». Любой ребенок нуждается в родителе, и маленькая дыра в сердце, появляющаяся в детстве, пусть и уменьшается со временем, но никогда не пропадает окончательно. И где-то там всё ещё есть маленький он, жаждущий хотя бы один подобный взгляд как самую большую награду. — Присаживайся, — голос Танапона звучит спокойно, но в нём чувствуется вес. Не приказ, но и не просьба.       Отец почти не изменился. Только волосы его тронула лёгкая седина, и морщин у глаз стало больше. Но даже эти изменения не делают его менее внушительным. Он всё такой же строгий, уверенный, холодный. Каждый жест выверен, каждая фраза словно обдумана задолго до того, как стать озвученной.       Кимхан медлит. Тяжесть почти физически давит, сковывает. Но он всё-таки делает шаг вперёд, садится напротив. Порш бросает на него короткий ободряющий взгляд, но это мало помогает. В груди что-то колотится, раздирает рёбра, и от этого противно. Ким сглатывает, стараясь не выдать дрожь в руках. Пальцы инстинктивно тянутся к галстуку, но он останавливает себя. Это жест слабости, а слабость — последнее, что он может себе позволить. Особенно сейчас. — Я слушаю, — коротко произносит Танапон, сложив руки перед собой. Его лицо остаётся каменным. Кимхан замечает, как невольно взгляд скользит по его рубашке, манжетам, зачесанным назад волосам. Оценивает. Сравнивает с кем-то, может быть, с тем мальчишкой, который сбежал из этого дома много лет назад. — Мы бы хотели обсудить одно деловое предложение, — начинает Порш, решая взять на себя инициативу. — Оно касается вашей медийной группы и того, как её ресурсы могут помочь в разрешении очень сложной ситуации.       Отец кивает, указывая продолжать. Если будет нужно, Ким готов умолять, хоть на коленях. Но он их шанс. Может, и не единственный, но самый надёжный. Кроме него, только смерть разве что. — У нас есть информация, что один из крупнейших игроков на рынке — Кинн Ромстайтхонг, владелец группы компаний «Ромстайт Холдингс»… — Порш выдыхает, выдерживая паузу. — Его бизнес подпольно связан с торговлей людьми. Мы имеем доказательства, которые могут пролить свет на его незаконную деятельность.       Кимхан не может не заметить, как напрягся его отец. На мгновение Танапон даже замер, но тут же вернул себе прежнюю невозмутимость. Он бегло обвел их взглядом. Таким обычно смотрят на мальчишек, пришедших жаловаться на детей, отобравших игрушки в песочнице. Только песочница теперь покрупнее, да и игрушки, если сломаются, починить больше никогда не получится. — Это очень серьёзное обвинение, — спокойно произносит он, пристально глядя на Порша. — Какие у вас доказательства? — Свидетельства людей, к сожалению, личный опыт. Над остальным мы пока работаем, — уверенно отвечает Порш. — Совсем скоро всё будет у нас на руках. Однако одной нашей работы недостаточно. Мы можем передать материалы в полицию, но без огласки и давления на общественное мнение дело просто замнут. Поэтому мы обращаемся к вам.       Танапон внимательно слушает, не перебивая. В какой-то момент он зацикливается на одном Киме, словно ожидая, что тот добавит что-то от себя. — Ваши медийные ресурсы способны сделать это достоянием общественности, — наконец произносит Кимхан, не колеблясь. — После того как правда выйдет наружу, Ромстайтхонг будет уничтожен. — И что мне с этого? — отец усмехается, откидываясь на спинку своего кожаного кресла. Знает ведь, что без него всё пойдёт по пизде, но так хочется подольше посмотреть на эти жалкие просьбы о помощи.       Ким смотрит прямо в глаза. Неотрывно. Не просит, не переходит черту. Это предложение дорогого стоит, отец ни за что не откажется от такого большого кусочка, прибывшего к нему прямо на золотой тарелочке. Осталось только откусить и прожевать. — Всё имущество компании после его разгрома перейдёт его ближайшему родственнику, — объясняет Порш. — А это я. Так заверено в бумагах о наследстве от наш… его отца. — И зачем вам всё это? Разве вам не выгодно оставить всё себе?       Порш холодеет, наверное, впервые Ким видит его таким расчетливым. Как бы то ни было, он такой же делец, такой же охотник за наживой, как и все остальные в этом море. Он поддаётся вперёд, отрезая любые сомнения. — Мне этот грязный бизнес не нужен. Ни его компании, ни его деньги, ни всё, что связано с этим человеком. Я готов передать всё вам. Вы сможете распорядиться этим так, как сочтёте нужным, — Порш подзывает одного из своих людей, забирая у него из рук бумаги. — Я готов заранее подписать бумаги о переходе прав в вашу собственность. Конечно, юридически это всё уладить займёт немного больше времени, но гарантии я могу обещать безоговорочные.       Танапон берет документы, мельком пробегает взглядом по первым строчкам, затем отрывает глаза и смотрит на Кима, а потом на Порша. Его губы едва заметно поджимаются, словно он раздумывает над чем-то. Тишина становится почти невыносимой. Киму приходится сдерживать себя, чтобы не начать нервно ерзать в кресле. — Вы отдаёте мне всё, — подводит итог отец. — Деньги, компании, ресурсы, чтобы уничтожить Ромстайтхонга. Ради чего? Вы ведь оба понимаете, что это не просто деловой вопрос. Это война. Вы уверены, что готовы к последствиям?       Ким не сразу отвечает. В его голове проносится всё: возможные риски, страхи, жертвы. Он знает, что может потерять. Знает, что ставит на кон свою жизнь. Но он также знает, ради кого он здесь. — Это не вопрос готовности, — твёрдо говорит Кимхан. — Это вопрос необходимости. Кто-то должен это остановить. — Кто-то, — с лёгкой насмешкой повторяет Танапон. — Кто-то всегда говорит такие красивые слова, а потом остаётся ни с чем. Вы действительно готовы пойти до конца? Ради чего? — он на мгновение замолкает, его взгляд становится проницательным, почти жёстким.       Отец бьёт прямо в цель. Этот вопрос — пуля в голову, потому что ответ на него очевиден. Ради чего всё это? Ради Порче. Ради того, чтобы тот был в безопасности, чтобы больше никогда не приходилось оглядываться через плечо, бояться, что прошлое снова настигнет. Ради их дома, где запах кофе по утрам смешивается с тихим гудением музыки старых пластинок. Ради спокойных вечеров, когда они вместе, просто вместе, и этого достаточно. Чтобы Че больше не переживал, не боялся за них обоих. Ради того, чтобы он мог вернуться, как только всё это закончится.       Ким знает, что Порче — его сила. Без него он, возможно, никогда бы не нашёл в себе смелость снова войти в этот дом, снова встретиться лицом к лицу с человеком, которого когда-то называл отцом. И сейчас, в этот самый момент, вся его решимость выковывается только из одного — из любви. Из этой самой светлой, самой честной любви, которая если и не делает его лучше, то точно никогда не даст утонуть.       Он глубоко вдыхает, подняв взгляд на отца. Сейчас он чувствует себя спокойнее. Потому что ответ в его сердце. — Ради них, — твёрдо произносит Ким. — Ради тех, кого люблю. Ради тех, чья жизнь будет лучше, если мы доведём это до конца. И если для этого мне нужно поставить на кон всё, включая себя, я готов. Потому что они — моя жизнь.       Танапон смотрит на него долго и пристально. Тишина становится почти ощутимой, но Кимхан больше не дрожит под этим взглядом. В его голосе больше нет сомнений, и отец это видит. Он кивает, убирая бумаги в ящик стола. — Хорошо, — говорит он. — Я рассмотрю ваше предложение.       Это не звучит как окончательное «да», но это уже и не «нет». Кимхан знает, что для его отца это почти максимальная уступка. Он чувствует, как напряжение немного спадает, хотя по-прежнему остаётся стойкое ощущение, что война ещё не окончена. Порш благодарит Танапона и обменивается с ним формальностями. Ким молчит. Он чувствует, что больше сказать нечего. Всё решится позже, и от них уже мало что зависит. Отец, однако, неожиданно поднимает руку, жестом останавливая их, прежде чем они успели полностью встать. — Кимхан, — окликает он вдруг и будто даже теряет немного уверенности в своём неукротимом виде. — Не могли бы мы переговорить наедине? Кхун'Порш, моя секретарша приготовит вам чай, пока вы будете ждать, — добавляет он учтиво. — Конечно, — Порш быстро поднимается, бросая взгляд на Кима. — Я подожду.       Ким провожает его взглядом, напряжённо выдыхая. Было очевидно, что отец решит переговорить с глазу на глаз впервые за столько лет. Но всё равно неуютно, не в своей тарелке.       Танапон кивает в сторону двери, ведущей на балкон. — Пойдём. Здесь душно.       Ким медлит всего секунду, но всё же следует за ним. Свежий воздух ударяет в лицо, как только он оказывается снаружи. С балкона открывается вид на сад: идеально выстриженные кусты, аллеи с фонарями, которые вот-вот зажгутся, как только солнце окончательно уползет за горизонт. Когда-то он любил это место. Теперь же оно кажется чужим, словно принадлежит не ему, а некому другому Киму из прошлого.       Отец достаёт сигареты из внутреннего кармана пиджака, привычным движением закуривает одну и медленно выпускает дым. — Куришь? — он протягивает пачку Киму. — Нет, — коротко отвечает тот, отрицательно качая головой. — Правильно. Никогда не понимал, почему я сам этим занимаюсь, — замечает Танапон с лёгкой иронией, затягиваясь.       Он облокачивается на перила, долго смотрит на сад, выпуская в воздух сероватый дым. Кимхан не собирается нарушать затянувшееся молчание. Не знает, чем приглушить эту пустоту между ними, вверяя всё в отцовские руки. Танапон выпускает длинную струю табачного дыма, а затем бросает взгляд на Кима, медленно и как-то тяжело произнося: — Ты изменился.       Ким не отвечает сразу. Он не уверен, что именно должен сказать. Его изменения очевидны — они выжжены в его взгляде, в его походке, в каждом движении. Но стоит ли об этом говорить? Словами не передать всё, через что ему пришлось пройти. — Время меняет всех, — наконец отвечает он, стараясь не встречаться взглядом с отцом.       Танапон прищуривается, снова затягиваясь, а затем бросает взгляд на сына. Он изучает его, как бы сопоставляя нынешнего с тем, кого помнил раньше. В этом взгляде нет явного осуждения, но есть что-то, что заставляет Кима чувствовать себя неуютно, словно он находится под микроскопом. — Чем ты занимался всё это время? — спрашивает отец невзначай.       Ох, блядство, чем он только не занимался. Долбил по жести, разводил на деньги, много трахался с кем попало, а уж насколько его имя известно всему полицейскому отделу. Странно, что отец всё ещё не спросил про это. Хотя, наверное, он уже и так всё знает. Холодный воздух обжигает лёгкие, но помогает собраться с мыслями. Скандалы, уличные драки, грехи, которыми он долго искал способ забыть о прошлом. Всё это плотно вплелось в его сущность, оставив шрамы.       Кимхан прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать себе сорваться в раздражении. Разве есть смысл рассказывать обо всём? Хаос, в который он превратил свою жизнь, это не что-то, чем можно гордиться. Но не отвечать тоже не вариант. Он коротко выдыхает, переводя взгляд на идеально ухоженный сад. Кажется, отец наслаждается каждой секундой его замешательства. Ким знает, что от него ждут ответа, а потому старается сделать его максимально сухим, спокойным, будто всё происходившее с ним — просто запись в колонке «прочее». — Всем понемногу, — говорит он наконец. — Работал, пытался найти себя.       Кимхан выбирает слова, отсекая всё лишнее, пряча под этой простой фразой множество улик и доказательств, которые могли бы стать его приговором. Он говорит, что работал. Что зарабатывал. Что жизнь была непростой, но он справлялся. Однако за этой бесцветной фразой скрывается всё: грязные сделки, риск, ошибки. Годы, которые он потратил, пробираясь сквозь мрак, чтобы хоть немного приблизиться к свету. — Один был? — спрашивает отец с усмешкой.       Он хочет соврать. Хочет сказать, что никого не было, что он сам справлялся со всем, но это было бы слишком. Че — это часть его жизни, часть его самого. Скрывать его — всё равно что отрицать, что он вообще жил эти годы. Это слишком личное, чтобы выкладывать перед почти незнакомцем, но Ким всё равно отвечает, пусть и бегло: — Нет, не один. Был человек. Есть, — поправляется он, хотя знает, что этим выдал больше, чем хотел.       Танапон сдвигает брови, но ничего не говорит. Только едва заметно кивает, словно оценивая ответ, как цифры в отчёте. Кимхан чувствует, как становится не по себе под этим молчаливым взглядом. Отец не спрашивает деталей, и Ким благодарен за это. Он не хочет делиться чем-то настолько важным с человеком, который когда-то отказался от него. Отец, кажется, что-то понимает, и это понимание, судя по его виду, ему не нравится. Он выпускает остатки дыма и тушит сигарету о край мраморных перил, оставляя на них тёмный след. — Зря ты влез в дела с Кинном, — добавляет отец, внезапно сменяя тему. Его голос звучит твёрдо, почти жёстко.       Ким сжимает губы, чувствуя, как напряжение вновь сковывает плечи. Танапон не уточняет, о каких именно делах идёт речь. Он знает. Конечно, знает. Его отец всегда был человеком, который узнаёт обо всём первым. — Такие люди, как он, — продолжает Танапон, глядя прямо в глаза сына, — уничтожают всё, к чему прикасаются. Они не оставляют шансов, не дают возможности отступить. Я не хочу, чтобы ты лез в это. — У меня не было выбора.       Он снова смотрит на Кима долго, оценивающе. Выражение его лица остаётся непроницаемым, но в глазах мелькает тень чего-то сложного: то ли сожаления, то ли горечи. Он знает, что отец ждёт. Ждёт, что он отступит, что позволит своим словам укорениться в душе, что начнёт сомневаться. Но этого не происходит. Всё, что Танапон получает в ответ, — это молчаливую решимость.       В его движениях появляется некая тяжесть, напряжение, что раньше было скрыто за маской спокойствия. Ким замечает это, но не подаёт виду — сейчас отец борется не с ним. Он борется с собой. Слова здесь ничего не изменят. Каждый сделает свой выбор, и никакие уговоры или угрозы не изменят этого. — Жаль, что всё так вышло, — произносит Танапон после долгой паузы. — Иногда я думаю… Где я ошибся? Что сделал не так, чтобы ты… Чтобы ты ушёл, — признание, которое он прятал слишком долго. — Всё это время. Я не был хорошим отцом, это правда, и, наверное, мне уже не изменить того, что было. Но когда я услышал, что ты хочешь встретиться, что пришёл сюда… — он делает паузу, подбирая слова. — Я подумал, что, возможно, ещё не всё потеряно.       Эти слова звучат неожиданно, почти чуждо из уст человека, которого он всю жизнь знал как холодного и неприступного. Он ищет в них подвох, но его нет. Отец действительно искренен, и это сбивает Кима с толку. — Ким, — Танапон чуть смягчает тон, делая шаг вперёд. — Ты можешь вернуться. Оставить всё это позади. Мы найдём способ всё уладить. Тебе не нужно это бремя, этот конфликт. Ты не обязан продолжать. Просто вернись домой.       Это всё, что он хотел услышать. Раньше. Тогда Ким отдал бы за это всё, что у него было, даже если своего ничего он и не имел. А теперь в его руках слишком много, чтобы так просто отказаться, вернувшись на несколько шагов назад. Это было бы простым решением. Забрать Порче обратно, довериться отцу, снова принять в наследование всю его индустрию. Обеспечить Че счастливое будущее. Простое, но правильное ли? Нет. Танцуя под чужую дудку, они никогда не будут счастливы. Это не их мечта, это просто один из сотен обходных путей. — Я ждал этого раньше, — говорит Кимхан тихо, глядя прямо в глаза отцу. — Когда я больше всего в этом нуждался. Но тебя не было, и я научился жить без твоей помощи. Я не виню тебя и не держу обид, но вернуться уже не смогу.       Танапон опускает плечи, поджимая губы, кивает. Пусть это ранит, но Ким не может солгать. И впервые на душе рядом с ним становится так легко. Там больше не тянет болезненно, не заставляет ком вставать в горле от горечи обиды. Всё становится до дурного простым. — Я понимаю, — соглашается он, касаясь тяжелой ладонью его плеча. — Ты прав. Я был нужен тебе тогда, а не сейчас. Но даже так… Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, Кимхан, ты можешь обратиться ко мне. Я всегда буду здесь. Как бы ты на меня ни смотрел, что бы ты обо мне ни думал, я — твой отец. И пусть я многое упустил, но это я изменить могу.       Эти слова — как бальзам на старую, давно забытую рану, которая, как оказалось, всё это время оставалась открытой. Он не ожидал услышать что-то подобное. Не ожидал, что отец вообще способен на такие чувства. Может, всё это время они были друг другу и не настолько чужими. — Спасибо, — улыбается Ким в ответ. — Я ценю это. Правда.       Танапон кивает, больше не пытаясь разжать эту тему. Он лишь на миг задерживает руку на его плече, а затем отступает назад, позволяя вернуть дистанцию. Часть прошлого наконец находит своё место. И это приносит совсем немного облегчения в его мрачные будни. — Ладно, — выдыхает Танапон, снова облокачиваясь на перила. — Пожалуй, нам пора возвращаться. Ещё увидимся, Ким.       Он уже сделал свою ставку, и теперь остаётся лишь ждать, как развернутся события. Ким кивает, бросая последний взгляд на сад, прежде чем направиться обратно в дом. В груди созревает знакомое ощущение ностальгии. Когда он возвращается в комнату, Порш уже ждёт его у выхода, нетерпеливо постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Завидев Кимхана, он быстро встаёт, поправляя пиджак. — Всё нормально? — тихо спрашивает Порш.       Ким лишь качает головой. — Да. Пойдём отсюда.       В машине стоит тишина. Приглушённый свет через тонированные стёкла заставляет веки слипаться сами собой. Внутри всё ещё гудит напряжение, но вместе с ним — странная, почти болезненная лёгкость. Не осталось сомнений, что отец поможет, это он так для вида показывается неприступным, а на самом деле давно всё решил. И Ким за это безмерно благодарен.       Он смотрит в окно, наблюдая, как мимо проносятся тёмные силуэты зданий. Ощущение нереальности не покидает. Это не значит, что всё стало просто. Не значит, что теперь он верит отцу безоговорочно. Но впервые за долгое время Ким понимает, что не держит обиды. — О чём думаешь? — голос Порша вытаскивает его из раздумий.       Ким медлит, прежде чем ответить. — Нужно съездить обсмотреть места, про которые говорила Нин. Нам нужно продумать, как достать доказательства против Ромстайтхонга. Без них вся эта встреча ничего не значит.       Порш бросает на него быстрый взгляд, затем снова сосредотачивается на дороге. Он вздыхает, но вместо того, чтобы поддержать идею, лишь качает головой: — Да. Завтра обязательно этим займёмся. — Сегодня ещё весь вечер впереди. Нам нужно действовать. Пока у нас есть время, — в голосе Кима звучит привычная твёрдость, но Порш не ведётся. — Нам нужно, чтобы ты не вырубился прямо сейчас, — он резко сворачивает на другую полосу, не менее уставший. — Послушай, ты выглядишь так, будто не спал неделю. В зеркало себя видел? Че мне не простит, если я дам тебе здесь загнуться.       Кимхан открывает рот, чтобы возразить, но Порш предупреждающе поднимает руку. — Никаких «но». Я отвезу тебя домой. Ты поспишь. Нормально поешь. А потом уже будем думать, как разбираться с этим дерьмом. Без отдыха ты всё равно ничего не сделаешь, — отрезает он строго.       С Поршем, пожалуй, тяжело не согласиться. Ким сейчас едва ли на человека похож, больше на разлагающийся труп смахивает. И дело не в недосыпе. Нет, такой видок, конечно же, по причине покинувшего его сна. Просто и Порш понимает, что вернётся он только вместе с Че, единственным способом вернуть себе покой. Уснуть Ким сможет лишь только если под боком, безмятежно сомкнув глаза и нежно обняв поперёк груди, будет спать его Саншайн.       По крайней мере, он сейчас в безопасности. Киму было бы ещё беспокойнее, если бы Порче сейчас был с ним. Неизвестно, в какой момент его попытаются снова отобрать, а он, как последний слабак, поганое ничтожество, снова не сможет защитить. Там за ним приглядывают люди Порша, да чепушила эта хотя бы, и ебанушке Кинну потребуется ещё попотеть, чтобы достать Порче в Японии. Даже если он всё ещё бесконечно обижен и даже если вообще никогда простить не сможет. Всё лучше, чем Ким сейчас допускал бы хоть малейший шанс подвергнуть его опасности.       Главное, чтобы отец согласился. Тогда скоро всё это закончится…       Осознав, что собственная рожа в зеркале только сильнее угнетает, Ким с превеликим удовольствием стягивает заебавший костюм, влезая в домашние штаны и футболку. Ужин кажется какой-то хреновой идеей, одинокая трапеза в нём только сильнее все остатки живого убивает, да и есть не хочется — кусок в горло больше не лезет.       Всё сводится в пустоту. Одну сплошную, поглощающую и гнетущую. Ким не ощущает течение времени, не ощущает пространства, не ощущает ничего вокруг. Где-то на фоне белым шумом работает телевизор, включенный в надежде вызвать интерес, отвлечь, но Ким лишь смотрит в одну точку. На большее не способен. И даже пугает временами, как отсутствие всего одного человека, так плотно поселившегося в каждой минуте, может превратить всю его жизнь в бестолковое существование. Но Ким ничего с этой зависимостью делать не собирается, только что-то, чтобы дозу свою получать регулярно.       Ему она нужна прямо сейчас. В эту же секунду. Хотя бы маленькая, дразнящая, чтобы ещё более острой сделать нехватку, но лишь бы побаловать хоть мгновение. Включить, набрать, услышать хотя бы голос — так просто, но в то же время невозможно. Ким не знает, с чем может столкнуться: со жгучей обидой, с отчуждением, может быть, даже с ненавистью. Может быть, это убьёт его ещё сильнее, но плевать. Муншайну нужен его Саншайн.       Бросает взгляд на часы — восемь вечера. У Порче, значит, сейчас десять. Вряд ли он, конечно, спит, Ким будто собственной душой чувствует, что бессонница из-за пустующей половины кровати терзает не только его, а, возможно, просто знает, что Порче от него такой же зависимый. Однако это не даёт шанса на то, что ему ответят. Почему-то писать Че стало так невероятно сложно.

You

Очень соскучился, мой маленький 20:09

Хочу тебя увидеть 20:09

Наберу через 10 минут, хорошо? 20:09

      Он читает мгновенно, не проходит и половины минуты, словно Порче всё это время только и ждал этого сообщения, держа руку на телефоне. Только ответа от него не приходит. Никакой реакции, даже простого стикера. Ким не понимает, как это расценивать, но дать заднюю точно не может, поэтому ждёт ровно десять минут. Взглядом гипнотизирует часы на телефоне, отсчитывая каждое сменяющееся на них число, и как только время подходит, сделав глубокий вдох, с лёгкой дрожью в пальцах Ким нажимает на иконку звонка, и сердце замирает.       Порче отвечает не так сразу, даже успевает забиться тревога, вдруг и звонок останется без ответа, но вот наконец-то он принимает вызов, бесконечно длинное соединение и…       Да, это самое лучшее, что Ким когда-либо пробовал. Лучший драг, самая его поганая зависимость, заставляющая кровь кипеть в венах и всё существо срываться в безумие. — Порче, — с благоговением срывается с губ. — Мальчик мой, как я скучаю…       Это он. Такой любимый, самый лучший, прекрасный, обволакивает сознание, выталкивая наружу весь туман, все остатки мрака. — Пи'Ким…       Этот голос словно способен вернуть ему самого себя тем, насколько он родной. Только в нём самом жизни нет. Сплошная боль, пронизанная одиночеством.       Порче сидит на постели, одной рукой обняв колени, а второй держа телефон. Смотрит Киму в глаза через камеру так, словно вот-вот заплачет. Он ответно смотрит на Порче, всё не в силах налюбоваться любимым нежным личиком, хоть и чувствует, как сердце сжимается от того, каким уставшим, потерянным и хрупким выглядит его Саншайн.       Ким открывает рот, чтобы что-то ответить, но слова застревают в горле. Он продолжает беспомощно пялиться на Порче, на его бледное лицо, чуть растрёпанные волосы, на следы бессонницы под глазами, на ту невыносимую тоску, которой Че по нему болеет, безразмерное беспокойство за их жизни. И даже на мгновение Ким начинает сомневаться в правильности своего решения, пока сердце требует вернуть, забрать обратно и никому не отдавать, но головой здраво понимает, что так нужно. Это временно. — Как ты, любовь моя? — чуть улыбнувшись, стараясь сделать это не так вымученно, Ким задаёт самый глупый вопрос. Будто не знает ответ и надеется на другой.       Порче горько усмехается, едва заметно качая головой. — Я дышать без тебя не могу, — голос тихий, словно выжатый из последних сил.       Ким, вздохнув, прикрывает глаза. Он знал, что так будет, что придётся столкнуться с этим, но к этому оказалось невозможно подготовиться. Слова вонзаются раскалёнными иглами. — Забери меня, умоляю, — просит надломлено Че. — Я буду слушаться, ни на шаг не отойду. Пожалуйста, разреши вернуться… — Порче, — жестко прерывает Ким, как сильно бы ни хотелось. Он морщится, сжав зубы, и продолжает мягче: — Ты даже не представляешь, как мне этого хочется. Я каждую минуту только и думаю, что о тебе. Я отдал бы всё, чтобы ты был рядом, но… — он делает глубокий вдох, пытаясь справиться с охватившей его волной отчаяния, — это ради твоей жизни. Ради нас обоих. Я сделал это, чтобы ты был в безопасности, потому что больше не могу рисковать тобой.       Порче молчит, его взгляд через камеру становится ещё более болезненным. Он сжимает колени сильнее, словно пытаясь удержаться от того, чтобы не сорваться в рыдания. — И ты думаешь, мне от этого легче? — сколько сил стоит не заплакать. — Тебе спокойно, я тут под присмотром ваших бугаев сижу, вам с Поршем о каждом моём чихе докладывают, а я с ума схожу, где ты, что с тобой, жив ли ты вообще! Я скоро свихнусь, ты понимаешь?       Ким ощущает, как грудь будто сдавливает железным обручем. Он слышит, как голос Порче начинает дрожать, и знает, что это правда. Такой вот эгоизм. — Ты нужен мне, Ким, — шёпотом произносит Че, но каждое слово звучит как удар. — Ты — моя безопасность. Моё спокойствие. Я без тебя уже не живу. Просто существую. — Че, послушай меня, — Ким старается вложить в свой тон всю уверенность, какая в нём есть, чтобы ему поверили. — Это ненадолго. Скоро всё закончится. Мы уже близки к тому, чтобы закопать этого ебаната. Ты вернёшься, и я клянусь, больше никогда не отпущу тебя.       Порче, поникнув ещё больше, отводит взгляд. Он всё понимает, лишь скучает очень сильно. Ким тоже его понимает, тоже скучает, только не может позволить и малейшего шанса кому-то вновь обидеть своё самое дорогое сокровище. — Каждый день без тебя — вечность, — едва разборчиво шепчет Порче и снова поворачивается к камере. — Верни меня к себе как можно скорее. И будь осторожнее, умоляю. Мне больше ничего не нужно. — Конечно, крошка, — Ким улыбается ему, так жалея, что прям сейчас не может поцеловать его висок. — Даже не сомневайся.       И кажется, что Порче соглашается поверить только потому, что ему бы этого хотелось. Они молчат несколько секунд. В этот момент кажется, что он бесконечен, оставив их наедине в этом зыбком, но таком искреннем пространстве. — Расскажи, как у тебя там дела? — первым молчание нарушает Ким, пытаясь внести хотя бы капельку позитива. — Не так плохо, на самом деле, — Порче пожимает плечами. — Япония очень красивая. Я мало что успел посмотреть, но стараюсь по-немногу это исправить. Успел даже несколько фраз на японском выучить. — Ну конечно, — любовно шепчет, подперев голову рукой. — Ты же у меня самый умный, детка. — Да тут иначе никак. У Порша даже половина персонала японцы, на английском хоть как-то говорят, а по-тайски ни одного… — он резко прерывает рассказ, брови медленно ползут вверх, а выражение лица с энтузиазма сменяется на ужас, приходящий с осознанием. — У тебя что на голове?       Заметил-таки. Ким даже свет приглушил в надежде, что не придётся это обсуждать. Точнее, опиздюливаться. — Свет включи, — приказным тоном требует Порче и добавляет на грани истерики: — Быстро, блять!       Ослушаться у Кимхана ни единого шанса, иначе ситуация усугубится, и его очаровательное солнышко прямо через этот видеозвонок отвертит ему башку. Пультом он делает свет ярче и смиренно ждёт своей кончины. Возможно, оно к лучшему. К моменту возвращения Порче уже остынет, и никто не вырвет ему оставшиеся волосы вместе со скальпом. — Пиздец, — ужасается Че, разглядывая представший видок. — Ты ебанушка? Ты что наделал?! — Небольшая смена имиджа, — с неловкой улыбочкой оправдывается Ким и мигом принимается успокаивать, пока Порче ещё не надумал первым же рейсом лететь в Бангкок и сворачивать ему шею: — Они отрастут, зайчик, не переживай ты так! К твоему приезду уже… — Какая ещё, в пизду, смена имиджа?! — не унимается тот. — Нахера? — Для образа, — Ким невольно сжимается у себя в кресле. — Для какого ещё, блять, образа? В ролевые игры там уже с кем-то поигрываешь? — ответ однозначно был неправильный. — Родной, ну что ты такое говоришь? — принимается себя спасать как можно скорее. — Просто были с Поршем на деловой встрече, пытался себе немного вид серьёзнее придать.       Порче всё ещё смотрит на него ошарашенно, но уже без желания оторвать то, что осталось. Слов теперь не находится, и он просто сидит с открытым ртом, не зная, что сказать. Ким пользуется моментом, пока Порче в состоянии шока, и аккуратно поправляет камеру, выбирая удачный ракурс. Ну, чтобы любимый хотя бы оценил оставшуюся красоту, а не только его импульсивное решение. — Малыш, ну хватит так смотреть, а? — чуть улыбаясь, пытается он смягчить обстановку. — Я что, совсем тебе теперь не нравлюсь? — Да не в этом дело! — Порче трясёт головой, массируя переносицу, будто надеясь, что зрительный обман рассосётся сам собой. — Ты просто… Ну ты… Мне пиздец как нравились твои волосы!       Ким смеётся, проводя ладонью по обновлённой причёске. — Так ты просто к волосам моим привязан, а не ко мне? Всё понятно. Любовь была ненастоящей.       Порче фыркает, закатывает глаза, но, кажется, наконец начинает смиряться. Осматривает Кима внимательнее, прищуривается, будто изучает, потом цокает языком. — Ну… — тянет он, затем смущённо отворачивается. — Ты всё равно сексуальный.       Уголки губ Кима тут же тянет вверх, взгляд озорно вспыхивает. — О, детка, можешь повторить? Запись, конечно, ведётся, но всё же… — Обойдёшься! — Порче машет рукой, делая вид, что смертельно раздражён. — Значит, понравилось, — довольно мурлычет Ким, упираясь локтем в стол и подперев щёку рукой. — Вот видишь? Я же говорил, всё не так страшно. — Просто будь благодарен, что я тебя люблю, — бурчит Порче, всё-таки сдаваясь окончательно. — Благодарен. Всем сердцем, — Ким смотрит на него с такой нежностью, что у Порче на мгновение сбивается дыхание.       Молчание тянется секунду, две, и Че быстро отводит взгляд, словно боясь, что если ещё чуть дольше продержит зрительный контакт, то просто растворится в этом тепле. — Ладно, — наконец, сдаётся он. — Но если отрастать будут медленно, я куплю тебе парик. Понял? — Как скажешь, любовь моя. Как скажешь, — Ким весело смеётся. Ловко возвращается к их разговору, пока Порче не передумал убивать: — Ну так что? Чем там занимаешься без меня в Японии?       Порче задумывается, словно стоит ли это говорить, но, очевидно, приходит к мысли, что Ким, вероятно, об этом и так уже в курсе, да и никаких секретом и чего-то постыдного между ними нет уже много лет. — Со мной занимается психолог… — продолжает он. — Я сначала был против, но Макао уговорил сходить на один сеанс, и, знаешь, мне даже понравилось. — И че он? — Кимхан хмыкает. — Проводит диагностики на основании того, в какой нам позе больше нравится трахаться? — Нет, — Че прячет смех за полуулыбкой, а после чуть смущается. — Мы не обсуждаем наши отношения. Я сказал, что в этом мне никакие советы не нужны.       Так непоколебимо уверен, что у них всё хорошо? Ким, пожалуй, тоже бы не вынес, чтобы какой-то умник лез в их отношения. — Главное, чтобы тебе было комфортно, солнышко, — отвечает ему и смотрит в экран так завороженно, так восхищенно, разглядывая любимое лицо. — А ты? — продолжает разговор Че чуть взволнованно. — Как у тебя дела? Всё же хорошо? — Когда смотрю на тебя, ничего плохо быть не может, — отшучивается он. — Кимхан! — психует Порче. — Я же волнуюсь за тебя! У меня уже все нервы закончились! — Да всё у нас хорошо, солнце, — Ким, усмехнувшись, спешит успокоить. Как же сильно он его любит. — Мы очень осторожны, без охраны никуда не ходим, можешь не волноваться.       Наверное, совсем нечестно ничего не рассказывать. Ким прекрасно понимает, как себя сейчас чувствует Порче, сидя в полнейшем неведении. Уже наверняка сам себе мозги проел. — Этот ёбнутый, оказывается, всё это время занимался ещё и торговлей людьми. Он похитил девушку Порша, когда им было по семнадцать лет, и всё это время держал в блядушниках Паттайи, а сейчас решил издевательски вернуть ему её обратно, — Кимхан смолкает, вздохнув, и говорит мрачно: — Мне кажется, Порш думает о том, что было бы лучше, если бы она всё-таки оказалась мертва. — Какой пиздец… — с ужасом шепчет Порче. — Блять. — Мы нашли вариант это всё обнародовать. Раз у него под контролем находится полиция, мы покажем его дерьмо народу. У многих так же без вести пропали близкие, люди взбунтуются, у полиции не получится это проигнорировать, — делится их планом Ким и резко теряет энтузиазм от рассказа, переполняясь злобой. — Не могу дождаться, когда этой ебучей мрази назначат смертную казнь. Я постоянно думаю о том, что на месте этой девушки... Мог ты оказаться. — Ким! — окликает Че, замечая, как гнев охватывает всё больше. — Всё хорошо, я сейчас в безопасности, и… Мы ведь оба скоро будем в безопасности, да? Будем вместе? Вы с Поршем настоящие герои. Этот уёбок получит по заслугам.       Странно, как это так получилось, что теперь Порче его успокаивает? Ким просто сходит с ума от одной мысли, что кто-то может коснуться Че. — Конечно, — он улыбается. — Конечно, зайчик. Совсем немного, и я заберу тебя домой. Никто тебя не посмеет больше обидеть, — Ким меняет тон на свой привычный игривый. — Тебя же там никто не обижает? — Нет! — Порче не сдерживает смешок. — Кто меня тут может обижать? — он закатывает глаза. Будто Ким сам не в курсе обо всём, что с ним происходит. Будто тут кто-то на такое осмелится. — Макао разве что как курица-наседка, вообще покоя не даёт. Каждые полчаса ко мне в комнату заходит, проверяет, как я. А ещё питаюсь я теперь так, чтобы за день съедать не меньше восьмидесяти граммов белка, а в рационе было достаточно углеводов! Говорит, что я не доедаю и мне нужно массу набирать. Хорошо хоть сигареты ещё не отобрал, хотя пытался… — Правильно, — хмыкает Ким. — Пусть работает, его для этого туда и отправили. Но если доёбывать сильно будет, скажи, что я ему кабину разнесу, — он тянет ехидную лыбу. — А тебя выпорю, если есть нормально не начнёшь. — Ого, какие угрозы, — для Порче это звучит ничуть не угрожающе, а наоборот, как приглашение посидеть на одном кофе пару неделек. — Конечно, я ведь переживаю, крошка. Ты же питаешься раз в два дня, — усмехается Ким, явно довольный. — Очень скучаю по твоим розовым щечкам и упитанной попке. — Что значит «упитанной»?! — мигом возмущается Че. — Хочешь сказать, что я был толстый? — Ты был идеальный. Всегда есть и будешь, мой прекрасный ангел, — любовно произносит Ким. — Но мне не нравится, что ты на этом стрессе так исхудал. Поэтому слушайся свою хуйлушу и хорошо кушай.       Порче улыбается. Лёгкий румянец проступает на его щеках, и он притворно вздыхает. Они не виделись уже так долго, и это их первый нормальный разговор после болезненного расставания. О стольком хочется поговорить, столько спросить, а Ким почему-то их молчание перебивает совсем странным вопросом: — Чем он там занимается, кстати? — сам не верит, что интересуется этим недоёбком. — Макао? — Порче уж тем более удивлён, но, кажется, начинает понимать, к чему подводка. — Понятия не имею. Работает, наверное. — И давно он тебя проверял в последний раз? — спрашивает ещё более недвусмысленно, откровенно намекая. — Минут двадцать назад, — губу закусывает как-то непроизвольно. — Значит, у нас ещё десять минут есть, — Ким довольно откидывается на спинку кресла, поудобнее перехватывая телефон. — Но ты дверь всё равно на замок закрой. Это зрелище должно быть только для меня. — Хорошо, Пи'Ким.       Он послушно кивает с совершенно невинным видом, ставит телефон к спинке кровати и отходит к двери, после чего вскоре слышится щелчок замка. Порче возвращается на постель, в ожидании приказов опускаясь на неё и смотря прямо в глаза. Ким с удовольствием распоряжается для него: — Раздевайся.       Порче, убивая через экран, послушно тянет край футболки вверх, медленно снимая её через голову. Он делает это нарочито лениво, явно наслаждаясь реакцией Кима, которая читается даже через экран. А Кимхан уже ощущает, как в штанах становится теснее, однако пока сдерживается, зная, что дальше будет интереснее. — Умничка, Че, — довольный, Ким наклоняется ближе к экрану, рассматривая каждую деталь. — Всё остальное давай тоже снимай. — Вот так сразу? — с лукавой улыбкой спрашивает Порче, бросая футболку куда-то за кадр и, разыгрывая аппетит, проводя ладонью по оголившейся груди. — Да, котёнок, вот так сразу. И без промедлений, — хрипловато отвечает Ким, внимательно следя за всеми движениями. — Я по тебе очень соскучился. Хочу всё увидеть. — Ты что-то больно раскомандовался для того, кто от меня сейчас в четырёх тысячах километров, — усмехается Че, но руки всё равно тянутся к поясу его мягких домашних шорт. Явно пользуется тем, что никто сейчас не может зарядить ему по заду за его болтливый рот. — Потому что даже за четыре тысячи километров ты всё равно мой, — в голосе звучит неприкрытая жадность. — И тебе нравится, когда я командую, поэтому ты выполнишь для меня всё, что я потребую.       Порче на секунду закатывает глаза, словно недоволен, но уголки губ предательски приподнимаются. Он медленно снимает шорты, откровенно смакуя каждый момент, будто специально дразнит. — Что прикажешь, мой командир? — спрашивает Порче, опускаясь обратно на кровать и проводя рукой по животу. Его взгляд становится мягче, но всё равно играет с вызовом.       Ким поджимает губы, глядя на это зрелище, и, мысленно облизнувшись, спокойно, но уверенно отвечает: — Прикажу усмирить всех моих так сильно скучающих по тебе бесов.       Порче вздрагивает, слыша этот тон — глубокий, насыщенный, требовательный. Он проводит пальцами по своей коже чуть ниже, но тут же останавливается, глядя в камеру с укором. — Но мои ведь тоже скучают. Как ты их усмиришь?       Ким расплывается в хищной улыбке, глаза горят азартом. Он опирается локтем на стол, будто таким образом сокращая расстояние между ними. — Твои? — его голос становится ещё ниже, и Кимхан точно знает, сколько мурашек сейчас бегает по коже Че. — Зайчик, я усмирю их так, что они забудут, как дышать.       Порче, прищурившись, оценивающе смотрит в камеру, слегка приподнимает бровь, играя в невинность. — А если я не захочу? — тянет он, растягивая слова, словно проверяя, насколько далеко он может зайти. Только глаза выдают, полный вызова блеск не оставляет сомнений — ему это нравится.       Ким усмехается, чуть качает головой. — Тогда придётся напомнить тебе, кто тут главный, — он резко меняет тон на более твёрдый, и это заставляет Порче вздрогнуть. — Но знаешь, в этом есть своя прелесть. Мне нравится каждый раз укрощать твою строптивость.       Порче кусает губу, опуская взгляд на свои пальцы, которые будто бы случайно скользят по оголённой коже живота, а Ким ощущает, как жар ползет к шее. — И как ты планируешь меня укрощать, если ты так далеко? — его голос становится тише, почти шёпотом, но всё равно провокационный. — Знаешь, что самое интересное? — Ким усмехается, шепчет жарко: — Даже на расстоянии я могу сделать так, что ты будешь полностью в моей власти.       Порче снова поднимает взгляд, уголки его губ чуть подрагивают, намекая на едва сдерживаемую улыбку. И всё-таки он сдаётся. Попытка играть в власть оказалась провальная. Че шумно выдыхает и смеётся, откидывая чёлку со взмокшего лба. — Чёрт, ну почему ты прямо сейчас не можешь оказаться здесь? Я бы всё на свете отдал за твой член.       Кимхан расплывается в широкой, самовольной ухмылке и, скрывая от звезды своего персонального шоу, позволяет себе огладить крепкий стояк в штанах. — Потому что я хочу, чтобы ты скучал, малыш, — его голос низкий, тёплый, полный насмешки и нежности одновременно. — Хочу, чтобы каждая секунда без меня была пыткой. А когда ты вернёшься… — он делает паузу, словно нарочно тянет, заставляя Порче напрячься. — Что будет, когда я вернусь? — Че срывается на чуть хриплый тон, его глаза горят ожиданием, мучительным предвкушением. — Когда ты вернёшься, как ходить забудешь, — в голосе Кима звучит почти обещание, от которого кровь в жилах Порче будто закипает. — Я тебя драть буду до отключки. Столько раз в тебя спущу, что живот сведет. Во всех позах твою задницу выебу. — А в глотку меня трахнешь? — уточняет заманчиво. — Первым делом, любимый, — заверяет так сладко.       Вдруг сорвавшийся с искусанных губ стон, тихий, почти неуловимый, ласкает слух и делает стояк ещё крепче. Порче старается сдержаться, щеки заливает жар, а на губах играет смесь смущения и откровенного возбуждения. Сохранить себе хоть крупицу достоинства оказывается невозможным, и он просто откидывается на кровать. — Блять, — выдыхает сдавленно. — Звучит как план, — шепчет Порче, пальцы вновь неосознанно касаются кожи, рисуя круги на животе. — Нет, зайчик, это не план, — Ким пристально разглядывает его возбуждение через экран, планируя взять сегодня с него ещё больше. — Это обещание.       Порче опускает взгляд, улыбаясь почти смущённо, но в уголках его губ всё ещё играют те самые дерзкие искорки. — Твои обещания всегда такие громкие, — подначивает он, снова поднимая взгляд. — Но ты ведь знаешь, что я всегда их выполняю, верно? — Ким произносит это с уверенностью, не дающей и на секунду задуматься, что что-то из его слов может оказаться ложью. — Знаю, — почти стонет Порче. — Не могу дождаться, Пи'Ким.       Ким довольно улыбается, самодовольство в его взгляде невозможно скрыть. Он откидывается на спинку кресла, лениво проводя языком по зубам, будто размышляет, как именно добьётся своей победы в этом раунде. — Не переживай, малыш, — начинает он с нарочитой нежностью, голос чуть мягче, чем пару мгновений назад, — ждать осталось совсем немного. А пока будь хорошим мальчиком и покажи мне, как сильно ты скучаешь.       Порче вскидывает на него взгляд, в глазах всё ещё светится упрямство, смешанное с желанием, а рука, уже не стесняясь, начинает ленивый спуск ниже, к резинке белья, медленно стягивая его. — Как скучаю, блять? А что, ещё не понятно? — ворчит Че, ёрзая по постели от возбуждения.       Ким, затаив дыхание, следит за каждым движением. Ладонь сжимается в кулак, словно пытаясь сдержать себя от того, чтобы сорваться на месте. — Я хочу увидеть это ещё больше, Че, — хрипло шепчет он. — Дай мне посмотреть, как сильно ты мой.       Порче крупно вздрагивает, а глаза закатываются от удовольствия. Каждое слово доводит всё больше. — Я весь твой, Пи'Ким, — бормочет, как в бреду, на грани экстаза. — Весь для тебя. — Покажи мне, — требовательно, но ровно произносит Ким. — Дотронься до себя, Че. Хочу, чтобы ты представлял, что это я.       Даже так видно, сколько по его коже сейчас носится мурашек. Ким бы даже на сделку с дьяволом пошел, чтобы иметь возможность ощутить их все собственными губами, вызвать еще больше своими руками, заставить всё его тело дрожать от ещё большего возбуждения, чтобы он умолял, плакал от желания. Только, увы, они сейчас оба лишены такой роскоши. Зритель и самый прекрасный актёр.       Порче уже хочет коснуться себя, в дрожащем предвкушении опуская руку, но в последний момент, замерев в миллиметре от кожи, смотрит прямо в камеру и решает поинтересоваться у того, для кого показывает сегодня шоу, с видом невинного ангела, явно зная, как сильно это действует на Кима: — Пи', как мне это лучше сделать?       Маленький подлец. Знает, как ведёт с этой его наигранной невинности, под которой на адском пепелище черти пляшут, как сводит с ума то, как свободолюбивый Саншайн полностью отдаёт себя ему в власть. — Вставай раком, лицом в постель, — стойно распоряжается Ким, стараясь сильно не баловать свою бестию тем, как он сносит ему крышу. — Хочу всё видеть, детка.       Порче замирает на мгновение, будто осмысливая приказ, а затем, с тонкой улыбкой, почти лениво поднимается на колени. Его движения плавные, изящные, как у хищника, который знает, что победа уже в руках, но всё равно хочет поиграть с жертвой. Он медленно переворачивается, опираясь на локти, и утыкается лицом в подушки, оставляя Киму полный обзор на то, как его худое, но идеально подтянутое тело изгибается. Ни капли стыда. — Так, Пи'? — Че так дрожит, но не от неуверенности, а от предвкушения. Он слегка поворачивает голову, чтобы посмотреть на экран, уголки губ снова подрагивают от едва сдерживаемой усмешки.       Ким смотрит на это с такой концентрацией, что кажется, будто он пытается запомнить каждую деталь, каждое движение, каждую искру желания в этих бессовестных глазах. Голос становится грубее, чуть хриплым от собственных эмоций, когда он отвечает: — Идеально.       Игра в провокацию и контроль продолжается, превращая их разлуку в что-то невыносимо сладкое. Порче тихо смеётся, смех звучит мягко, но в нём есть нотка вызова. Он медленно проводит ладонями по бёдрам, чувствуя, как напряжение внутри него растёт с каждой секундой. А Ким натурально с ума сходит от этого вида, от его чертовой раскрытой перед ним дырки, умоляющей засадить поглубже, и этот паршивец ещё и масла в огонь подливает, разводя для него ладонями ягодицы, а после осторожно, как на пробу, массируя пальцами вход, но дальше не заходя. — Давай, солнышко, смелее. Вставь себе, — подталкивает Ким. — М-м… — тихий скулёж выбивает из лёгкий весь воздух и отрубает напрочь здравое мышление. — Смазки нет, Пи'Ким.       Ким никакой проблемы в этом не находит. — Тогда слюной, малыш, — подсказывает он, не отводя завороженного взгляда от персонального шоу. — Первый раз, что ли? Давай быстренько, хочу поскорее увидеть, как ты это сделаешь для меня.       Порче тихо выдыхает, глаза прикрываются, и он покусывает губу, словно смущённый, но в глубине его взгляда всё ещё горит дьявольский огонёк. — А мне кажется, что ты просто хочешь, чтобы я сошёл с ума, — протягивает он, не отрываясь от камеры, почти шёпотом, однако с открытой провокацией.       Ким усмехается, слегка качая головой, будто удивлён такой наивной попытке скрыть, какой развратной блядью он может быть для своего Муншайна, всего по одному его требованию. — Это тоже, зайчик. Хочу видеть, как ты сходишь с ума, когда думаешь обо мне, — сознаётся крайне честно.       Только, кажется, намерен довести до безумия тут не один Кимхан. Иначе как объяснить действия этого чертёнка, вздыхающего с напускным возмущением, а после совершенно по-блядски, стреляя своими дерзкими глазёнками, до самой души пробирающими, пусть и через эту толстую грань, разделяющую их сейчас, Порче подносит два пальца к губам и толкает оба в рот. Это настоящее искусство, то, как он облизывает их. А какие звуки издаёт, словно нарочно. Да и так понятно, что нарочно. Каждое его движение специально такое соблазнительное, чтобы Ким всё-таки не выдержал и взял в руку член. — Пи', — зовёт тихонечко, вынимая пальцы изо рта, и сразу тянется в бесстыжей улыбке, — знаешь, что я сейчас представляю?       Киму даже думать над этим не нужно. — Мой член?       Порче ему не отвечает, вместо ответа только отсутствие всякого стыда во взгляде. Он заводит руку назад и снова касается входа мокрыми пальцами. Чуть надавливает, и у Кима перед глазами темнеет от того, как красиво они входят внутрь.       Ким прикусывает губу, чтобы не сорваться в грубое рычание, пока его глаза не отрываются от этого вида. Движется плавно, размеренно, нарочно рассчитано, чтобы свести его, кажется, в могилу. Пальцы медленно погружаются внутрь, а потом он замирает, издавая тихий, дрожащий вздох, который разбивается о подушки. — Вот так, Че, — хрипит Ким, едва сдерживаясь. — Давай глубже, детка. Ты ведь можешь больше.       Порче чуть выгибается, будто стараясь угодить ещё сильнее. Пальцы медленно движутся, и он кусает губу, чтобы сдержать рвущийся наружу стон. — Пи'Ким… — выдыхает Порче, чуть изгибаясь, чтобы его тело смотрелось ещё более откровенно в кадре. — Так? Или ты хочешь, чтобы я сделал это быстрее? — Нет, не торопись, — Ким качает головой, а голос низкий и грубый от желания. Он ощущает себя голодным зверем на цепи, у которого и шанса нет добраться до своей добычи. — Сделай так, как тебе будет приятно.       Порче открывает глаза, его взгляд всё ещё полон вызова, но в нём появляется что-то мягкое, почти покорное. Он добавляет ещё один палец, и громкий стон вырывается из его губ. — Боже, Пи', — шепчет Че, не в силах скрыть дрожь. — Почему ты не здесь? Почему ты не делаешь это сам?       Ким зажмуривается на секунду в отчаянной попытке не дать своему терпению окончательно исчезнуть. — Потому что, малыш, когда ты вернешься ко мне, я не дам тебе даже шанса вспомнить, как это делать самому, — рычит он. — Всё, что ты будешь чувствовать, — это меня. Каждый раз.       Эти слова, сказанные с такой уверенностью и властью, заставляют Порче выгнуться сильнее. Он стонет громче, его дыхание сбивается, а движения становятся чуть более резкими. — Пи'… — тянет он, словно на грани. — Мне очень мало. Хочу, чтобы это был ты.       Ким прикрывает глаза, проводя рукой по лицу, чувствуя, как ярость желания смешивается с болезненным разочарованием. Он хочет быть там, с ним, слышать эти стоны вживую, чувствовать тепло его кожи, заставлять его кричать от наслаждения. Но сейчас у них только это — экран, расстояние и голос, который пробивается из динамиков телефона, чтобы добраться до самой глубины его сущности. — Потерпи, малыш, — отвечает он, стараясь не сорваться, хотя голос хрипит, как натянутая струна. — Когда ты вернешься, я сделаю так, что ты забудешь своё имя. А пока… дай мне всё. Хочу, чтобы ты кончил только для меня.       Порче это ничуть не успокаивает, он в ответ только хнычет ещё больше. — Не кончу я так, — капризничает Че. Он смотрит в камеру, как будто сам факт того, что Ким его не трогает, — это преступление, достойное наказания. — Ты же знаешь, что это не то. Я твои пальцы хочу…       Ким на секунду задерживает дыхание. Приходится бороться с собой, чтобы не швырнуть всё к чертям и не броситься прямо сейчас в аэропорт, несмотря на всю творящуюся хуйню. — Постарайся, — мягко просит Ким. — Мне кажется, у тебя чудесно получается. Очень красиво. Хочешь покажу, что ты со мной наделал?       Порче тихо выдыхает, его взгляд на секунду становится мягче, но быстро возвращается привычное озорство, смешанное с вызовом. Он кусает губу, словно собирается что-то сказать, но вместо этого медленно облизывает их, зная, что Кима это сводит с ума. — Покажи, — шепчет он, его голос звучит низко, почти мурлыкающе. — Я хочу видеть.       Ким чуть откидывается назад, камера ловит только его грудь и лицо, но взгляд, полный жадного желания, говорит за него, что происходит за кадром. Он стягивает с себя футболку и швыряет её на пол, медленно опускает руку ниже, обводя пальцами линию пресса, заставляя Порче вглядываться, не пропуская ни одного движения. Опустив камеру ещё ниже, отчётливо видит, как Че тяжело сглатывает от вида его камнем стоящего члена. Ким усмехается с реакции и пару раз проводит рукой по напряжённому стволу, блаженно выдыхая. — Давай, лапочка, нужно довести дело до конца, — подталкивает Кимхан, оглаживая головку большим пальцем. — Хочу услышать, как ты кончишь, произнося моё имя.       Порче дрожит от его слов, его дыхание становится всё быстрее, а движения пальцев — ещё отчаяннее. Он прикусывает губу, чтобы не стонать слишком громко, но это лишь делает его ещё более соблазнительным. Камера передаёт каждую деталь: блеск его глаз, красные губы, вспотевшую кожу. — Пи'… — выдыхает он, голос дрожит от удовольствия. — Я не выдержу. Ты меня доведёшь... — Это взаимно, Че, — отвечает Ким, не отводя взгляда от экрана. — Посмотри на меня. Ты должен видеть, как я схожу с ума от того, какой ты охуенный.       Приоткрыв глаза, Порче послушно повинуется. Его зрачки расширены, дыхание сбивчивое, губы влажные и припухшие от прикусываний. Но в этом взгляде, полном желания и тоски, есть что-то большее. Что-то, что сильнее любой страсти. И всё не перестаёт смотреть в камеру, где Кимхан наблюдает за ним с неподдельным восхищением и желанием, но самое главное — с любовью. В ответ смотрит так же. Даже через холодный экран, разделяющий их, Ким чувствует всё, что Порче к нему испытывает, всю глубину. Он проводит ладонью по груди, будто бы ощущая под ней не свою, а кожу Порче. Че же двигает пальцами чуть глубже, дыхание превращается в сплошной поток хриплых вздохов. — Пи'Ким, — тянет он, извиваясь, в то время как пальцы внутри него находят нужное место, заставляя тело отозваться дрожью. — Можно мне… — Можно, — разрешает Ким одним выдохом.       Видит, даже чувствует, как сильно его член тоже требует внимания, и запретить своему мальчику побаловать себя совершенно не может. Сам уже откровенно надрачивает себе, больше не в силах сдержаться перед роскошью своей принцессы. Разве что ещё не стонет позорно. Какой-то отдельный вид извращённого удовольствия.       Порче не заставляет себя ждать. Движения судорожные, почти резкие, он отворачивается, уткнувшись лицом в постель, выгибаясь так, будто бы сам воздух обжигает его кожу. Он сжимает губы, бёдра слегка подрагивают, а взгляд становится затуманенным. Руки двигаются быстрее, глубже, отчаяннее, теряя последние крохи самоконтроля. У Кима даже моргнуть выходит, не позволят и на секунду оторваться от такой картины, от его личного представления, не может разрешить себе упустить хоть один кадр, упиваясь восхищением к своей драгоценности. Его рука сжимает член чуть крепче, двигается активнее, дыхание срывается, он на грани. — Пи'… — стонет он, почти захлёбываясь в удовольствии. — Я… — Давай, малыш, — хрипло подгоняет Ким. — Кончи для меня. Только для меня.       Губы Че открываются в беззвучном вскрике, а через мгновение комнату наполняет громкий стон. Последний толчок, сладкий, затяжной вдох — и Порче срывается. Спина выгибается дугой, губы распахиваются в беззвучном крике, а пальцы сжимают простыни. Его тело содрогается в оргазме, каждое движение отзывается дрожью. Ким слышит своё имя в каждом рваном вдохе, в каждом дрожащем звуке, пока Порче растворяется в наслаждении, полностью и без остатка.       Кимхан сжимает пальцы на себе чуть крепче, чувствуя, как напряжение достигает предела. Вид его мальчика, охваченного оргазмом, сбивает последний контроль. Он прикусывает губу, запрокидывает голову, глухо рыча в ответ, и через пару движений тоже теряется в этом ощущении. Мгновение — и весь мир сжимается до одного экрана, до одного взгляда, до одного имени, срывающегося с губ. — Люблю тебя, — слышится почти неразборчиво через сбитое дыхание.       Порче обессиленно скручивается на постели, лениво смотря в камеру. Старается дышать ровнее, но ему тоже всего воздуха в комнате сейчас чертовски мало. Ким с трудом дотягивается до пачки салфеток на столе, вытирая руки, делает ещё один вдох, обжигающий легкие, и произносит со всей нежностью, какую будит в нём его ангел: — И я тебя, Порче.       И в этот момент расстояние между ними кажется чуть менее невыносимым.       Молчание кажется приятным, ощущается почти как-то, которое обычно повисает между ними, чтобы успокоить безумно долбящееся сердце и хоть немного прийти в себя после крышесносного секса. Почти как-то, в котором они лежат на одной кровати, абсолютно обнаженные, бесконечно влюблённые, и никакие тысячи километров их не разделяют. Никакие угрозы не виснут над ними. Почти как-то молчание, в котором есть только они двое.       Порче приподнимается на локтях и садится на постели, зябко передёрнувшись, потому следом берёт смятый плед и укутывается им. Сразу после тянется к тумбочке, исчезая за кадром, а возвращается уже с пачкой сигарет, зажигалкой и пустой кружкой с коричневым налётом по краям. Киму тоже хочется закурить — это ведь их традиция, ритуал, только нега пока не выпустила из своих объятий. Да и оторваться от самого манящего зрелища кажется чем-то вопиющим. Это ведь его Саншайн. Для него одного. — Ким, скажи… — начинает Че неожиданно блёкло и смолкает, продолжая совсем не сразу. — Что будет дальше? — А? О чём ты, детка? — в непонимании уточняет Ким, всё же отвлёкшись, чтобы дотянуться до сигарет. — Когда всё это кончится, — произносит он, затягиваясь и стряхивая пепел в немытую кружку, — когда вы разберётесь с Кинном, что будет? — Наше долго и счастливо, полагаю, — хмыкает Кимхан. У него никаких сомнений на этот счёт нет. У них будет самое долгое и самое счастливое. — Каждый раз, когда мы думаем, что все трудности уже позади и осталось совсем немного до нашего счастья, всё в один момент становится ещё хуже, — Порче его оптимизм совсем не ощущает. Больше не может ощущать. Он затягивается ещё глубже, словно стараясь заглушить свою боль. — Я уже ни во что не верю и не надеюсь. Кажется, что это замкнутый круг. Когда кончится эта чёрная полоса, за ней обязательно начнётся… — Стой-стой-стой! — перебивает Кимхан. — Ты сейчас себя просто накручиваешь. Я знаю, что тебе страшно. Не буду лгать, мне тоже просто пиздец как страшно, иначе бы я не отправил тебя сюда. Но, Че, если мы перестанем верить в лучшее, зачем тогда вообще мы так долго держимся?       Порче молчит, его взгляд затухает. Он медленно выпускает дым, наблюдая, как тот растворяется в воздухе. Ответа у него не находится. Разве что держатся они ради друг друга, просто потому что всё ещё вдвоём. — Порче, радость моя, — зовёт Ким его так ласково, с самой тёплой нежностью. — Я не знаю, правда не знаю, как долго ещё будет всё это длиться, насколько долог будет этот путь, но я клянусь тебе, что в его конце больше не будет никакой чёрной полосы. За ней начнётся белая, и никогда она для нас уже не кончится.       Порче опускает взгляд, прикрывая глаза тяжёлыми ресницами. Он снова подносит сигарету к губам, но на этот раз затяжка короткая, больше для отвлечения, чем для удовольствия. Затягивается за ним следом и Ким. Дым щекочет нёбо, обволакивает лёгкие, но не приносит никакого облегчения, пока лицо самого родного и любимого человека омрачено переживаниями. — А если кончится? — наконец спрашивает Че, и голос его совсем тихий, почти шёпот. — Если белая полоса однажды тоже закончится?       Ким мягко усмехается, чуть склоняя голову набок, наблюдая за его лицом. Даже через экран он видит, как сомнения роятся в глазах Порче, как страх заставляет его закрываться, уходить в себя. — Тогда я придумаю, как сделать так, чтобы она длилась вечно, — заверяет он, и в этих словах нет ни капли сомнения. Только уверенность и тёплая, всепоглощающая любовь.       Порче качает головой, усмехается чуть скептически, но в уголках его губ проскальзывает неуловимая нежность. — Ты невозможный, — шепчет он, снова стряхивая пепел в кружку. — А ты упрямый, — парирует Ким, прикуривая свою сигарету. Глубоко затягивается, на мгновение позволяя дыму заполнить лёгкие, прежде чем выдохнуть медленно, расслабленно. — Но ничего. Я справлюсь и с этим.       На какое-то время они замолкают. Тишина между ними не давящая, скорее наоборот — успокаивающая. Это их способ быть рядом, даже если между ними тысячи километров. Просто сидеть, дышать одним воздухом, видеть друг друга. — Я скучаю, — признаётся Порче в который раз за этот вечер, не глядя в камеру.       Кимхан на секунду замирает. В его глазах мелькает что-то необъяснимо тёплое, не поддающееся словам. Он тоже скучает, так сильно, что это почти на физическом уровне больно, как сильно больно в душе, и говорить не стоит — просто отвратительно. Ким проводит пальцем по экрану, как будто так может до него дотянуться. — Я тоже, детка, — отвечает он, и в этих словах столько тепла, что даже холодный свет экрана не может его приглушить. — Но скоро, совсем-совсем скоро я заберу тебя обратно. И тогда, клянусь, мы будем жить той жизнью, о которой всегда мечтали. Милый домик на берегу моря, мы вдвоём, а ещё… — Ким задумывается и, резко заулыбавшись, решает дать Порче договорить: — Чего бы тебе ещё хотелось?       Порче хмурится, поджимая губы, будто серьёзно раздумывает. Его взгляд на мгновение уходит в сторону, и Ким почти видит, как в голове у него роятся мысли. — Хочу… — Че тянет это слово, задумываясь, — большую кровать. Огромную. Чтобы можно было валяться на ней вдвоём и не чувствовать, что места мало.       Ким усмехается. — Значит, покупаем самую большую кровать, какую только найдём. Что ещё? — Террасу, — Порче подносит сигарету к губам, задумчиво вглядываясь в экран. — Чтобы утром пить кофе, сидя на ступеньках, слушать шум волн… — Терраса будет, обещаю. — И собаку, — губы Порче трогаются в лёгкой улыбке, как будто он и сам не ожидал, что может сказать это. — Какую? — Маленькую какую-нибудь. Смешную. Добрую. Чтобы валялась с нами на этой кровати.       Ким коротко смеётся, кивая. — Идёт. Что-то ещё?       Порче на секунду замолкает, опускает глаза, докуривает сигарету и тушит её в кружке. Потом медленно поднимает взгляд, и в нём снова плескается что-то тёплое, но печальное. — Хочу тебя рядом. Каждое утро. Каждый день. Хочу засыпать с тобой и просыпаться с тобой. Больше ничего не хочу.       Ким смотрит на него и чувствует, как что-то сжимается в груди. А может, не просто сжимается, а разрывается, бьётся вдребезги. Он улыбается мягко, но его глаза выдают всю глубину эмоций. — Это самое лёгкое из всех желаний, детка, — отвечает Ким тихо. — Ты принадлежишь мне. И я принадлежу тебе. Это не изменится. Никогда. — Никогда… — повторяет он тихо, будто пробует слово на вкус.       Ким смотрит на него внимательно, ждет, не торопит. Он чувствует, как внутри Порче что-то ломается, как его сдерживаемые эмоции колют сердце изнутри, не давая покоя. Тот медленно моргает, словно переваривая эти слова, и затем чуть улыбается — устало, но с какой-то тихой, тёплой благодарностью. — Можно я просто… побуду с тобой вот так ещё немного? — шёпотом спрашивает он. Ким улыбается в ответ так мягко, счастливо, как может улыбаться только из-за него одного. — Конечно, любимый. Что ещё за вопрос?       И они просто сидят в тишине. Че медленно опускает голову на подушку и натягивает плед до самых ушей, камеру не выключает. Они не разговаривают, лишь наслаждаются присутствием друг друга, которого сейчас так не хватает. Ким докуривает сигарету, берёт ещё одну, и её скуривает тоже, и всё это время ни на секунду не отводит взгляда от телефона, словно охраняет покой своего сокровища. — Пи'Ким, — прервав такую длительную, плотную тишину, неожиданно произносит Порче сонно, едва держа глаза открытыми. — Знаешь, чего мне сейчас хочется больше всего? — Чего же? — изумляется Ким. — Просто… обнять тебя.       Ким замирает на секунду, чувствуя, как любовь к нему разливается по груди, и улыбается, пока Порче, зевнув, окончательно проваливается в сон. — Спи, мой Саншайн, — шепчет Ким, почти неслышно.       На экране мягко мерцает свет. За окном всё темнее сгущается ночь, но он не торопится отключаться. Пусть хотя бы вот так — пусть хотя бы на расстоянии — он останется рядом ещё немного.