Циркадные ритмы

Цена жизни

      Рабочий стол выглядит так, будто на него обрушилась локальная война, и, возможно, так оно и есть. Это что-то похуже, что-то ненавистнее и опаснее. Как минимум для них всех. Чума, холера, страшное проклятие, и всё это в одном человеке, наступающем на пятки быстрее, чем успеваешь начать бежать. Нужно думать шире, оперативнее, нужно стать опаснее, ведь в конце концов побеждает не тот, чьи зубы окажутся больше, а тот, чьи вопьются быстрее.       Все внутри — свои. Самые приближённые, те, кто не сольёт. Потому что если сольёт, всем не просто конец, а такой лютый, что апокалипсис покажется детским утренником. Информация — не валюта, информация — кислород. И сейчас его в комнате хватает ровно настолько, чтобы не сдохнуть на месте.       Пальцы в очередной раз перебирают хаос, бесконтрольный и страшно секретный. Документы расползлись по поверхности стола, уцепившись краями за друг друга так, что даже если кто-то очень захочет что-то украсть, не разберётся. Бумажные папки в пятнах, в заломах, в кляксах, где-то даже с подписями, читаются они только под правильным углом, в нужной фазе луны. Кружка с надписью «Где мои деньги» стоит прямо на распечатке с пометкой «Не проёбывать». Там же прилипший стикер с жирным «ПЕРЕПРОВЕРИТЬ». Под ним — ещё один, поверх — ещё. Уровень отчаяния нарастает слоями.       В самом центре — карта. Измученная маркером по всему периметру, немного надорванная в нескольких местах. На ней почти не осталось свободного места от красных крестиков, и каждый новый подливает масла в тот полыхающий пожар агонии, разрастающийся с каждым бесполезным днём до необъятных масштабов. Нет ничего. Абсолютное, беспросветное нихуя. Ким размашисто чиркает по очередному предполагаемому месту, нервно доставая смятую сигарету из кармана. — Разбегаются как крысы, — фыркает Порш, складывая руки на груди.       Его глаза нервно шарят по карте, пытаясь зацепиться за любую мелочь. Вот уже четыре дня беспрерывно их будни занимают сплошные поиски. Нин в красках описывает место нахождения склада, на котором её держали, до того как сбыть в публичный дом. Последующая цепочка, подкуп свидетелей и поиск нужных людей, готовых дать любую наводку, мотают их по всему побережью. Но ничего. Пустота. Этот гад словно заранее знает, куда совершится следующая облава, и подчищает, не оставив следа. Таким образом, в одном из складов оказывается куча пластика на переработку, в другом несколько тонн вонючей мороженой рыбы, а в третьем поросшая травой свалка поддержанных деталей для автомобилей. Но ничего, за что можно было бы поймать Кинна за яйца. — Ублюдство, — Ким закуривает, откидываясь на спинку крутящегося стула.       Он нереально заебался. На каком-то глубинном, почти клеточном уровне. Тело ещё функционирует — спасибо паре бургеров, никотину и врождённому инстинкту выживания, но душа давно лежит лицом вниз где-то в районе мусорного ведра. Он не помнит, когда ел нормально. Или когда спал больше двух часов подряд. Он будто варится в собственном соку из злости, бессилия и вонючего энергетика, которого влил в себя в количестве, способном оживить лошадь и сразу добить её повторной передозировкой.       Ким заебался. Целиком, без остатка. Мозги плывут. И всё же — не ломается. Потому что есть то, что держит. Потому что где-то там его ждёт самый важный в жизни человек, ради которого пережить ад не трудно.       Одно только воспоминание о его голосе отрезвляет лучше холодного душа. Тот самый вечерний видеозвонок, у которого нет фиксированного времени, но есть фиксированная потребность — как лекарство. Бесценное и ограниченное. Че появляется на экране, и весь этот поганый мир на мгновение сжимается до размеров квадратика в углу, где моргает сигнал сети. Порче спрашивает ласково: «Ты хорошо поел?», и этого хватает, чтобы с трудом сдержать желание сорваться в этот же вечер и сжимать в своих объятиях всю ночь. — Давай ещё раз заедем на тот склад на Ратбури. Ну а вдруг? — Ким говорит без особого энтузиазма, сам понимает, что идея — говно, но других нет.       Порш отпивает остывший чай, падая в кресло рядом. Устало потирает виски, пытаясь собрать в себе остатки самообладания. — Это гиблое дело. Мы там были. Дважды, — напоминает он. — Если хочешь ещё раз понюхать тухлую рыбу — вперёд. Я пас. Мы только время теряем.       И, чёрт бы побрал, Ким с ним согласен. Всё это блядство. Сплошное, утомительное, опустошающее блядство. Но альтернатива — сидеть и плевать в потолок, ожидая чуда с неба, — ещё хуже. А он от этого злее. Ким не успевает выдать очередную цепочку мата, потому что в дверь кто-то стучит. Четыре раза, отрывисто и громко. Сигнал. Они меняют количество каждые три часа. Не паранойя — безопасность.       Порш со вздохом спешит открыть, предварительно заглянув в щель между матовым стеклом. Ким медленно сползает со стула вниз, разваливаясь на нём до хруста в спине. Ему невыносимо до той степени, что удавиться хочется. Он отводит голову, рассматривая человека в дверном проёме. Пол. Начальник охраны Порша, его тень, единственный человек, которому можно дать в руки секрет и быть уверенным, что тот умрёт вместе с ним, если что. — Улов есть, — сухо сообщает он, как только дверь закрывается за спиной. — Около склада на Бангкхуннон-сой двенадцать поймали одного ублюдка. При нём списки и семь чужих паспортов. К сожалению, их владельцев отыскать уже не вышло.       Кимхан подлетает с места, стул отлетает в сторону, карта соскальзывает на пол, заваливаясь под стол к смятым бумажкам. Кажется, сердце вот-вот выпорхнет прямо из горла, заходясь надеждой. — Живой? — только и спрашивает он почти безумно. — Пинается, но в целом да, — хмыкает Пол.       Порш, не меняя выражения лица, кивает, сухо бросая приказ: — Полностью обыскать. До трусов. Проверить татуировки, зубы, ногти — вдруг сюрприз где. А потом — сюда. И быстро.       Красный маркер дрожит в руке Кима. Может быть, наконец-то… Может, эта крыса и есть первый кусок нити. Или, в худшем случае, хорошая мишень, чтобы выпустить всю накопленную ярость.       Его приводят без церемоний. Пинками и крепкими руками, больше по инерции — сопротивление из него давно выветрилось. Мужчина — худой, с багровыми разводами на скуле, заплывшим глазом и разбитой губой. На нём только трусы, остальное изъяли во избежание непредвиденных обстоятельств. Не хотелось бы взлететь в воздух из-за собственной неосторожности.       Мешок с головы сдёргивают резко. Он морщится от яркого света лампы. Глаза косеют, ресницы хлопают, губы открываются, чтобы что-то вякнуть — может, прощение, может, ложь, но его тут же усаживают на колени в центре комнаты, крепко прижимая тяжёлыми руками телохранителей за плечи.       Ким делает рывок. Он бы снес этому уроду челюсть, не дожидаясь вопросов. Хруст, кровь, слёзы — и правду бы выцедил из него между ударами. Он пытается подняться, но чья-то рука резко и жёстко ложится на плечо, придавливая к креслу обратно. Порш. Глаз не поднимает, говорит почти шёпотом: — Сиди.       Тон, от которого леденеет спина. Не потому что угрожающий, а потому что в нём — контроль. И Ким пусть и неохотно, но подчиняется. Падает обратно, закатывая глаза. Вечно он со своими высокими принципами гуманизма. Треснуть бы пару раз, и дело с концом. С уёбками надо разговаривать только на их языке.       Порш неспешно присаживается напротив, заглядывая в глаза. Тот самый взгляд, который сам собой вынуждает довериться, раскрыть душу. Мужчина дрожит, но ещё не понял, от чего именно. Ошибочно надеется, что всё обойдётся. Порш не разубеждает. Их пленник молчит, тяжело сглатывает, подбородок дрожит, губы ходят ходуном. Порш поднимает руки перед собой, показывая, что тот абсолютно безоружен. Он не повышает тон, не угрожает, не давит. Он даёт пространство, в котором человек сам себя закопает. — Слушай, мы же оба взрослые люди. Ты уже здесь. У тебя в руках были паспорта. Списки. Ты не мимо шёл, ты в этом внутри. Так что давай: адрес. Где склад? Где Кинн держит людей? — он говорит почти с заботой.       Ким не сводит внимательного взгляда, избивая хоть и не физически, но морально вполне успешно. Потому что от такого выражения удавиться хочется уже самостоятельно. Раньше, чем это сделает кто-то другой. — Я не… — сипит тот. — Я просто…       Порш мягко перебивает: — «Просто» — не приносит семь паспортов. И не держит списки, где у каждого имени пометка в виде цены. Мужчина смотрит как загнанный зверь, ни одному слову не веря. Он знает, что его участь предрешена, и даже если он выдаст чистосердечное, жить не дадут. Уж если не здешние, то свои точно поставят точку в его биографии. — Послушай, — голос Порша мягкий, почти дружелюбный, с интонацией: «Давай просто поговорим». — Меня не интересует, кто тебе платит. Мне не нужно твоё имя. Меня интересуют только люди. Где они. Где те, кому не повезло так, как тебе. Где склад, куда их свозят. Где Кинн держит свои игрушки.       Он тянет паузу, долго смотрит. Мужчина не отвечает. Зрачки бегают, перескакивают с одного угла комнаты на другой. Рот приоткрыт, губы пересохли, язык цепляется за нёбо. Порш подаёт бутылку воды. Без слов. Руки, удерживающие пленника, ослабевают по приказу босса на некоторое время. Тот берёт, дрожащими руками отпивает, давится. Слёзы текут не потому, что больно, потому что страшно. Потому что Порш ничего не делает. Совсем. Это пугает больше, чем любой удар. — Там же не дети? — спрашивает он чуть тише. — Я надеюсь, ты не тот, кто работает с детьми. Потому что если да — я ухожу. И оставляю тебя с ним.       Ким улыбается позади уже совсем не дружелюбно. Мужчина встряхивается, мотает головой, выдыхает: — Нет! Нет, клянусь, я просто… Я… Я только привожу. Я не решаю. Я не знаю всё… Это Москит… Его склады…       Москит. Ким сжимает зубы, глубже зарываясь в собственную память. Этот ёбаный мудак. Москит. Кимхан знает его. Знал. Этот самый Москит занимается нелегальными перевозками мигрантов и товара через границу. Этот чёрт должен был помочь им с Че пересечь границу и съебаться в Мексику. Если он в этом замешан, то… — Тогда расскажи, что знаешь, — Порш кивает. — Место. Описание. Название, если есть. Всё, что ты видел.       Он поворачивается к Киму, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент позади раздаётся резкий, хриплый вдох. Мужчина перед ними начинает трястись. Резко, беспорядочно. Его руки вжимаются в грудь, глаза выворачиваются, зрачки уплывают вверх. Губы начинают синеть. Ким рвётся вперёд, матерясь сквозь зубы. Он бросается к нему, опускается, проверяет пульс.       Ничего. — Чёрт, — рвётся с губ Порша.       Пена собирается в уголках рта. Запах миндаля в воздухе становится отчётливым, мерзко-сладким. Ким разжимает пальцами челюсти, царапая нёбо ногтями. Хмурится, осматривает полость рта — между зубами, на внутренней стороне щеки — тонкая полупрозрачная капсула, почти распавшаяся. Они не узнали ничего полезного. — Цианид, — Порш выдыхает, встаёт, отряхивая. — У них протокол. Чтобы не пели лишнего. — Блядство! — Ким пинает ножку стула. Тот, не выдерживая, с грохотом валится на пол.       Комната звенит тишиной. Труп ещё не остыл, но правда уже успела сдохнуть вместе с ним. Порш замирает на секунду, уставившись в уже безжизненные глаза. Ким хрипло выдыхает, отводит взгляд. Мрак в голове. Пустота. Это не провал. Это пощёчина. Это плевок в душу, в которую ты и так уже плюнул сам. Они были в полусекунде от зацепки, от ответа, от, возможно, долгожданного конца этой грязной эпопеи. Но нет. Очередной ублюдок отправился в ад с недосказанным, утянул с собой правду в гроб.       Ким врезает кулаком по столу. Тонкие алюминиевые ножки дребезжат готовые просесть в разные стороны, на пол падает несколько бумаг. Боль отзывается в костяшках, но это лучше, чем всё остальное. Он рычит, зажимает рот рукой, ходит по комнате как загнанный зверь. — Ебучий Москит, — Кимхан зарывается пальцами в волосы. — Я же, блять, ему… — Знаешь его? — Порш резко оборачивается, вскидывая бровь.       Ким хмурится, кривится, дико злится. На эту падаль, на самого себя или вообще на всё на свете. — Он должен был помочь нам с Порче пересечь границу и сбежать в Мексику.       Этот подонок. Ничтожный, скользкий, гнусный выродок. Забрал их деньги, пообещал золотой путь, сказал, что всё устроит. Гладко, тихо, безопасно. А сам продал как товар кому подороже. Нет… нет, всё куда хуже. Москит знал, работал на него. С самого, мать его, начала. Это была постановка. Каждый их шаг. Каждое слово.       Он кормил их надеждой, тянул за ниточки, вёл — вёл, как на поводке, к чёртовой мясорубке. Не шанс, не спасение. Ловушка. Продуманная, выверенная до того, что не усомнишься. И если он знал, то знал и тот, кто их принял. Полиция чисто случайно оказалась там, заранее зная, как и куда они планируют съебаться? Бред. Это было частью спектакля. Чтобы их сломать. Сделать уязвимыми. И тогда на сцену вышел он. Добрый, щедрый, спасительный Кинн. С щедро протянутым ключом на свободу.       Ким сжимает челюсти так, что хрустит. Он сам отвёз Порче в ад. Сам. Своими руками. Повёл, как идиот, за собой. Порш не вмешивается. Он даёт Киму выгореть, выматериться, пройти весь путь ярости, пока тот не врежет ногой по поваленному стулу и не присядет обратно, трясущийся, взъерошенный, с глазами, полными крови и разочарования. Они молчат. Тишина снова лезет под кожу, грызёт, рвёт на клочки. Потери, неудачи, провалы — они стали слишком частыми. Всё это перерастает в хроническую ненависть ко всему.       И тут раздаётся звон.       Вибрация на столе, где валяются изъятые личные вещи мертвеца. Телефон. Экран подсвечивается. Сообщение. Ким первым подрывается, подлетает к столу, хватает устройство трясущимися руками. Пожалуйста… Пожалуйста. Внутренности сжимаются в кулак. Ким присаживается на пол, тянет руку мертвеца, с усилием прикладывает палец к сканеру. Разблокировано.

Босс Москит

Груз отплывает течение двух часов. Забери паспорта. Не заговаривайся ни с кем. Координаты 13.7784, 100.4567 16:17

— Порш. Он ему писал. Только что, — бурчит он нетерпеливо, тыкая экраном. — Мы едем, — бросает Порш, бегло пробегаясь глазами по сообщению. — Сейчас. Команда реагирует мгновенно. Пол уходит в соседнюю комнату, вызывает своих через защищённую линию. Ни одного лишнего слова. Никто не орёт, не паникует. Всё по отточённой схеме. Время — враг. Если они дёрнутся хоть на секунду позже, груз исчезнет, а вместе с ним — всё, за что они дрались последнюю неделю. — Считай, что у нас два часа на всё, — Порш смотрит на Кима. — Включая дорогу. Включая разведку. Включая эвакуацию. — Тогда поехали, мать его, — Ким уже хватает куртку.       Машины подаются к чёрному ходу. Команда грузится быстро, без шума. Один из охранников закидывает в багажник мешок с телом. Остальные уже в броне, вооружены до зубов, каждый знает, что любое дёргание — минус жизнь. Их или тех, кто может быть внутри склада. Шины визжат на поворотах, движок рычит, дёргано отзывается на каждый толчок по педали.       Команда едет в двух автомобилях. Передняя — разведка, задняя — основной удар. У всех с собой рации, зашифрованные каналы, запасные батареи. Нет времени на проёбы. План родился в ту же секунду, как сообщение высветилось на экране. Действовать. Быстро. Жёстко. До конца. Когда машины замедляются, солнце начинает клониться к горизонту. Улица пыльная, рядом железнодорожная линия, за ней — ряды складов, тянущиеся вглубь, как кладбище. Металлические корпуса, ржавые заборы, заколоченные окна. Идеальное место, чтобы прятать грязь.       Они тормозят на расстоянии двух кварталов. Дальше — пешком. Трое из передовой группы выходят, рассредоточиваются. Один уходит вправо, осматривая улицу, другой через переулок пробирается на крышу заброшенного магазина. У Кима в ухе щелчок — подтверждение, что движение началось. Он вместе с Поршем остаётся в фургоне, следя за обстановкой по камерам на бронежилетах.       Склад стоит у самой воды. Старая бетонная площадка, по периметру забор из арматуры и листов железа. Внутри тускло светятся два прожектора. У ворот машина, у грузового входа — вторая. Люди есть. Пятеро снаружи. Один курит, двое сидят на ящиках, двое бродят по периметру. Охрана расслабленная, но вооружена. Не ожидали гостей. Отлично.       Местные пристройки тянут за собой тяжёлый воздух — железо, пыль, солярка и нечто гнилостное, тухлое, давно невыносимое, въевшееся в бетон и стены. Улица сжимается в капкан. Камера дрожит на груди у одного из телохранителей. Он крадётся по тени, прижимаясь ближе к зарослям травы. Порш молчит, взгляд приклеен к монитору. Он уверен в каждом своём человеке. В своё время паранойя заставила его провести тщательный отбор в свою охрану, вычленив самых стойких и профессиональных: бывших военных, служащих, опытных телохранителей с большим стажем.       На крыше магазина разведчик раздвигает створку, ставит винтовку. Прицел светится. Двое у ворот — в зоне поражения. Один — с сигаретой — выходит за периметр. Ошибка. Умирает первым. Тело валится за забор. Пёс даже не успевает залаять. Сигнал. Начинается. Трое со стороны грузового входа двигаются. Пятнадцать секунд. Стрельба начинается резко. Глушители сливают выстрелы с гудением трансформатора. Один падает, хватает живот, визжит. Второй не успевает схватиться за автомат. Третий — в спину, сквозь тонкую сетку ворот.       Стрельба гаснет так же внезапно, как началась. Пятнадцать секунд — и улица снова тонет в гулкой, напряжённой тишине. Тела расползаются по бетону, тёплая кровь вгрызается в пыль, испаряется в тягучем жаре. Камера передаёт изображение с держащего позицию у входа: движение ноль, сигнал чист. Порш откидывается назад, щелчком выключает рацию, бросает короткий взгляд на Кима. Тот не двигается. Губы плотно сжаты, пальцы вцепились в край сиденья, глаза прожигают монитор.       Всё. Сигнал есть. Время идти.       Внутри склад тесный, бетонный, душный. Воздух тяжёлый, гнилой, пропитан кислотной вонью — смесью старого бензина, жжёной изоляции, человеческого страха и плесени. Потолок низкий, освещение тусклое: одна лампа на длинном кабеле болтается под потолком, моргая, словно вот-вот сдохнет. Ящики по стенам, кое-где мешки с чем-то неясным, простыни на полу, грязные, с пятнами. Гулкое эхо шагов по бетону разносится под потолком. Порш проходит первым, оружие наготове, свет от фонаря вырезает из темноты ящики, мешки, тела.       В углу трое. Скованы. Дышат прерывисто, сбивчиво, как звери в ловушке. Порш медленно опускает оружие, жестом останавливает остальных. Он смотрит на них не так, как смотрит на врагов. Не оценивает угрозу. Он видит в них то, что осталось. Сломанных. Заложников. Остатки надежды, выжившие чудом.       Подросток — пацан лет шестнадцать, максимум, таец. Смотрит снизу вверх, сквозь чёлку, из-под дрожащих ресниц. Второй — младше. Плечи трясутся. Он застывает, взгляд стеклянный, дыхание сбивается в кашель. Между ними — девушка. Вся в грязи, тонкая, слипшиеся волосы липнут к лицу. Она вжимается в стену, колени прижаты к груди. Зрачки широкие. Реакция на ужас. Не просто испуг — шок.       Порш осторожно подходит. Он убирает пистолет. Говорит тихо. Без резких движений. — Вы в безопасности.       Ким стоит рядом. Молчит. Руки опущены по швам. Это не контрабанда. Это не просто товар. Это дети. Живые, тёплые, дышащие, имеющие впереди долгую жизнь, полную свободы. Те, кто не могут дать никакого отпора. И эти ублюдки держали их здесь, как мясо. Как товар. Нет, хуже. Подонки. Он сжимает челюсти до боли. Зверство. Никаких оправданий такой бесчеловечности. Ни одного шанса на прощение. Пока Порш отвязывает наручники с рук мальчишек, девушка тянется вперёд. Рука её дрожит, кожа расходится синяками, в некоторых местах крупными порезами от ножа. Видимо, сопротивлялась, пока могла. Её пальцы касаются запястья Кима. Он рефлекторно вздрагивает, но не отстраняется. Она смотрит на него. Говорит тихо, на тайском, с тяжёлым акцентом: — Помоги… пожалуйста…       Кимхан опускается перед ней на корточки. Говорить не может, тяжёлый ком врастает в горло, не давая произнести ни звука. Просто кивает. Один раз, медленно. Это всё, на что его хватает.       Порш выпрямляется, передавая мальчишек в руки телохранителей. Он оборачивается в сторону девушки, рассматривая её лицо, чтобы убедиться. Говорит спокойно, мягко. Кажется, на японском: — Всё хорошо. Ты в безопасности. Мы отвезём тебя домой.       Он не теряет времени. Передаёт команды в рацию коротко: — Найдите её семью и свяжитесь с ними. Отвезите всех их в безопасное место и позаботьтесь обо всём необходимом.       На складе остаётся несколько человек. Остальные двигаются домой. Их задача — зачистка, логистика, уничтожение следов. Угол становится чуть светлее, когда выносят тела, мешки, следы. Ким ступает к фургону, девушка держится за край его куртки, хромая на одну ногу. Внутри машины уже заранее заготовлено немного еды, вода и несколько одеял. Мальчишки с недоверием отсаживаются подальше, но поесть не отказываются, жадно вталкивая в себя рис и курицу. Страшно представить, что им пришлось пережить за всё это время.       Порш садится рядом. Молчит. На мгновение Ким улавливает в его взгляде то же, что внутри у него самого. Отвращение. Не ярость. Глубже. Животное, тягучее отвращение к миру, где всё это допустимо.       Москита, к сожалению, на месте не оказалось. Конечно, с чего бы ему крутиться около всей этой падали, когда есть возможность получить деньжат и не покидать своей мышиной норы, свалив грязную работу на своих шавок. Эта тварь вылазит на личную встречу, лишь когда сделка достаточно крупная, а клиент имеет хоть немного влияния. Ну что ж, Кимхан ему это обеспечит во всей красе.       В прошлый раз Ким выходил на Москита через Вегаса. Сколько бы он ни упрямился и ни утверждал, что говно их план с казино и побегом в Мексику, всё равно через парочку типов с криминальной рожей удалось выйти на его контакты. Хоть и на люди искомое чучело появляется редко, а имя у него точно выдуманное, персона в преступном мире не менее известная — контрабандист умелый, знает морские пути, специализируется в основном на переправках по речным дельтам, но и границы ему никаких преград не составляют, возьмётся за любую работу и вопросы не задаст, лишь бы заплатили хорошо. Ким слышал только лестные отзывы, ища того, кто смог бы помочь им с Че шагнуть в новую жизнь. Даже был удивлён, что эта мудила съебался с предоплатой и так жестко сдал их полиции. Какого-то хера пытался оправдывать его, что просто такое странное стечение обстоятельств, он просто задержался, а копы вычислили их раньше. Теперь-то всё встало на места.       Если он знает, что Саншайн и Муншайн на свободе, и если до них дойдёт, кто втянул во всё это дерьмо, живым ему не уйти, потому теперь наверняка прячется от них особо тщательно. Эта крыса слишком труслива, чтобы сейчас вот так выползти к нему прямо в руки. Да только Ким уже однажды выудил его, сможет и сейчас. Тяга к приличным суммам у него сильнее, чем сжато очко.       Достаточно оказывается пустить слух по подпольным каналам о том, что богатый клиент ищет того, кто молчаливо выполнит для него такого рода работу, Москит сам даёт о себе знать. Плату предлагают специально чуть ли не вдвое больше, чем стоят его услуги, чтобы и мысли не было сорваться с такого куша. На встречу с подставным лицом — одного из телохранителей Порша — для передачи товара и оплаты выманить его оказывается ещё проще. Он просто называет время и место — около одного из судовых доков в порту, в три часа ночи. Ким нисколько не удивляется. В прошлый раз для передачи предоплаты они встречались в том же месте, в то же время. Рыбка, так легко попавшаяся на крючок, даже, видимо, и не подозревает, что за этой крупной сделкой стоит хорошо знакомый несостоявшийся клиент. И не думает, что меланхолично растягивая сигарету в открытое окно автомобиля, Ким ждёт совсем поблизости.       Ночь неожиданно тёмная, беззвёздная. Спасает лишь тусклый свет редких фонарей в порту. Воздух густой и влажный, пахнущий солёной водой и старым мазутом. Где-то вдалеке глухо стучит — то ли ящик уронили, то ли просто ветер швырнул что-то тяжёлое о металлический настил. Неспокойно сегодня. Ким сидит в машине, наблюдая за причалом, на котором вскоре должен объявиться Москит. Рядом Порш с совершенно безучастным видом смотрит в одну точку перед собой, изредка поглядывая на наручные часы. Впереди сидят его люди, однако Кимхан уверен, что ничье вмешательство сегодня не понадобится. Если только помочь скинуть труп с причала.       Время ровно три. Из-за угла появляется их подсадная утка, подходя к обозначенному месту. А они продолжают ждать. Свет в салоне не горит, фары выключены, и даже мотор не гудит. Ждать долго не приходится. Минуту спустя из тени складов, подобно самой настоящей крысе, выползает он. Одет просто: брюки, лёгкая куртка, капюшон натянут на голову. Идёт неторопливо, но осторожно поглядывает по сторонам. Не то чтобы он сразу что-то заподозрил — просто старая привычка. Впрочем, эта сволочь уже нежилец. — Идём? — спрашивает Порш. В этот раз полностью отдаёт контроль над ситуацией ему. — Рано, — коротко бросает Ким, хмуро глядя вдаль через лобовое стекло. Но рука уже медленно тянется к рукояти пистолета.       Порш не спорит — откидывается на спинку кресла и снова замирает. Внутри машины так тихо, что каждый удар звучит как выстрел. А Ким всё смотрит, не отрываясь. Как будто гипнотизирует фигуру, что приближается к их приманке, вцепившись в эту тень глазами до боли в висках.       Москит останавливается на пару шагов от «клиента», обменивается с ним парой слов. Ким даже знает, какими — спрашивает свой грёбаный код, известный ему как своё имя: — В Чикаго всё ещё пахнет дождём? — Только если ветер с юга.       Он ни о чём не подозревает — переговаривается со щедрым клиентом, привычно закидывает руки в карманы и даже в фальшивой улыбке сверкает парой золотых зубов, как будто в честь сделки. Лёгкий, самодовольный, с тем самым мерзким полупридушенным смешком, который Ким слышал однажды — за пару дней до того, как их с Че закинули в самое большое дерьмо в их жизни. — Мразь, — почти шепчет он себе под нос и даже не замечает, как гулко щёлкает предохранитель.       Порш молча кивает — он уже понял. Хватит ждать. Ким распахивает дверь и выходит первым, за ним выходит Порш и двое телохранителей. Москит вздрагивает, когда замечает, как из машины с чёрными тонированными стёклами появляются четыре фигуры, угрожающе идущие прямо на него. Оборачивается на клиента, но и тот уже уверенно стоит, держа его на прицеле. Бежать бросается с той же скоростью, что крысы бегут с тонущего корабля, но Ким не даёт и на метр дёрнуться — простреливает ему ногу.       Москит заваливается на асфальт, как мешок с дерьмом, — с глухим звуком, скуля сквозь зубы и пытаясь прижать ладони к ране, словно его это спасёт. Захлёбывается собственным стоном, пытается отползти — бесполезно. Нога пульсирует болью, и каждый рывок даётся с криком. Ким идёт спокойно, никуда не торопясь, даже вынимает с лёгкой непринуждённостью из кармана пачку сигарет с зажигалкой и закуривает. Присаживается на корточки возле корчащейся на земле сволочи, пока тот от ужаса и беспомощности не знает, куда себя деть. Ким наслаждается тем, как у него поджимаются яйца, когда он узнаёт того, кто стоит над ним. — Муншайн? — свои обгаженные штаны он старается спрятать за натянутым, до абсурда фальшивым удивлением. — Что за херня?       Ким втягивает дым, криво усмехается. Он даже не смотрит на него сразу — любуется огоньками доков, как будто у него действительно есть время разглядывать пейзаж. Порш с телохранителями встаёт позади него, смотря на всю эту картину немного безучастно. Пока не вмешивается. — Что, ты не ждал, да? — с усмешкой на губах спрашивает Ким, ткнув его в щеку дулом пистолета. — Думал, поди, что я сдох уже. — Ты… сам на сделку не пришёл, — лепечет тот, прижимая руки к простреленной ноге, будто боль может служить оправданием. — Да ладно тебе, не пизди, — смехом перебивает его Ким, выпуская дым сквозь зубы. — Где ты, сука, в моих глазах долбоёба разглядел? Чего ты думаешь, я не знаю, что ты нас как двух проституток на обочине продал? — Да ты несёшь какую-то хуйню! — срывается Москит, резко хватается за ствол — и получает прикладом в лицо, с глухим, мясистым звуком. Ким даже не дёргается. — Не гавкай, пока я не разрешил, — осаждает его, снова затягиваясь. — Сейчас всё просто. Мы спрашиваем — ты отвечаешь. За каждый выебон всаживаю по пуле в мошонку. Устроит? — Да пошёл ты нахуй, пидор! — кричит Москит, но неясно: больше от ярости или от боли.       Ким лениво заносит приклад снова. На этот раз — между ног. Поросячий визг разлетается по докам. — Пока просто предупреждаю, в следующий раз без поблажек, — улыбается по-доброму ему Ким, похлопав по небритой щеке. — Я знаю, что ты работаешь на Кинна Ромстайтхонга. Он твоими услугами пользуется, чтобы переправлять живой груз через границы. А до отправки держит товар на твоих складах. Верно всё говорю?       Москит не отвечает. Захлёбывается воздухом, как рыба на берегу, вцепившись пальцами в асфальт. Изо рта тонкой струйкой течёт слюна, перемешанная с кровью. Его губы дёргаются, глаза бегают — в поиске хотя бы намёка на спасение. Но здесь нет спасения. Может, он и сам это понимает. — К-какой Кинн?.. — голос трясется, как свеча на ветру. Уже понял, что разговор не продлится долго. Что Ким не пришёл за ответами. Он пришёл за расплатой. — Да ёб твою мать, — устало выдыхает Ким, закатывая глаза. — Ты время видел? Поспать ещё хочется. Давай мозги не еби, актёрскую игру свою дешёвую вырубай. Рассказывай, что тебе о делах этого ебанавта известно? Имена, места, время. Всё выкладывай.       Москит пытается поднять голову, но та становится для него невыносимо тяжёлой, и она снова валится на асфальт. Он кашляет с кровью и с остервенелым рыком плюётся ей. — Я ничего не знаю. Я с ним не работаю, — сипит Москит. — Не напрямую…       Ким прищуривается, как будто услышал какую-то особенно тупую шутку. — Ну так давай-ка мы сразу определим, что, блять, значит «не напрямую»? Он тебе бабки шлёт в коробке от лапши? Или ты просто сдаёшь склады призраку с его ебальником? Нас с Саншайном он тебе по голубиной почте сказал полиции сдать? — Не сдавал я вас, — Москит задыхается, а потом как будто срывается: — Сам подумай, это же ты ко мне за услугой обратился! — Воу-воу, ты чего такое говоришь? — Ким театрально ужасается. — Про пулю в яйцо забыл? Не лукавь.       Для напоминания чуть давит дулом ему в пах и делает затяжку. Москит в ответ скулит побитой псиной, теперь одной рукой держать ещё и за отбитый член. — Да ёбаный в рот! — хрипит от боли, взвывая. Помогает языку развязаться. — Он сам как-то узнал, что вы на меня вышли. И не говорил он мне вас полиции закладывать, я вообще не виноват, что они вас прижали!       Ким ухмыляется, переглядывается с Поршем. Тот всё ещё сдержанный и чересчур настороженный, готовый ловить каждое движение. Москит начинает говорить, значит, сдался. — А что он тебе говорил? — устало вздыхает Ким, туша сигарету ему об веко. — Давай как-то популярнее рассказывай, кота за причинное место не тяни.       Очередной визг проносится по улице. — Он мать мою прикончить обещал, если не расскажу всё! — воет в своё оправдание, очевидно, надеясь заслужить каплю милосердия. — Да чего ты заливаешь опять, окочурилась давно твоя мамка, — Ким, смеясь, выкидывает окурок и выпрямляется. — За бабки продался, можешь прямо говорить, мы ж всё понимаем. Что ты ему выложил? — Где и во сколько встречу назначили для переправы, — отвечает ему, выбрав тактику больше не врать. — Мне сказал не приходить. Я в душе не ебу, зачем ему твоя сучка нужна была.       Порш только цыкает в повисшей тишине, пока Ким будто сначала значения не придаёт, но через секунду смысл сказанного доходит. И всё прежнее самообладание уходит, забирая с собой все насмешки. В нём рождается что-то дикое, звериное. Ким резко хватает его за грудки, встряхивая так, что Москит бьётся затылком об асфальт. — Что ты, блять, сейчас сказал, ублюдок? — цедит сквозь зубы, кипя от бурлящего гнева. Ему достаточно всего одного упоминания, чтобы лишиться всего человеческого в себе. — Саншайн ему интересен был! — с удовольствием повторяет Москит, лицо искажается в мерзкой ухмылке. — Ты ему в пизду не упёрся, шлюху он твою выманить хотел! Уж не поинтересовался, сам ему присунуть хочет или в Малайзию в эскорт задвинуть подороже! Где он, кстати? В каком-нибудь борделе по кругу ходит?       Порш делает шаг вперёд — почти инстинктивно, зная, что сейчас начнётся нечто необратимое. Но уже поздно. У Кима срывает резьбу. В нём никогда не остаётся ни капли чего-то, что может отличать в нём человека от животного, стоит этому имени вырваться из чьего-то поганого рта. Имени, которое нельзя трогать. Имени, которое нельзя пачкать.       Первый удар — в висок. Хруст. Чёткий, мерзко звонкий. Москит захлёбывается воздухом, но даже не успевает заорать — Ким бьёт снова, в зубы, по рёбрам, коленом под дых. Бьёт кулаком и с особым наслаждением избивает прикладом. Он не контролирует силу, не фильтрует злость, не стремится к допросу. Только к уничтожению. Москит хрипит, захлёбываясь собственной кровью. Пытается отползти — тщетно. Ким садится сверху и продолжает. И даже уже особо не понимает, что именно сорвало ему предохранитель: то, что этот обмудок посмел хотя бы тень звука проронить о его Саншайне, посмел тронуть самое святое, или всё-таки то, что предал их, втянув во всё это дерьмо. А может, вовсе и не на него злится, а где-то в кровавом месиве фантазия рисует ему того, кого реально хочется заставить сдохнуть в самых мучительных агониях?       Порш не вмешивается. Даже не шевелится. Стоит чуть поодаль, держа руки в карманах брюк, и наблюдает, как Ким методично, глухо, с нарастающей жестокостью месит эту падаль. Ни тени жалости в глазах. Только холодное понимание, что это надо позволить. Ким должен выплеснуть это всё, иначе сгорит изнутри.       Он не останавливается ни на долю секунды. Кулаки липкие, куртка залита, глаза пылают отражением недр ада. В каждом ударе и новой капле крови все те дни, что им с Че пришлось провести порознь в неизвестности и ужасе, все пролитые слёзы его мальчика, вся боль, которую ему пришлось перенести, вся боль, которую Ким несёт, просыпаясь в холодном поту и выхватывая из темноты пустое место рядом, где должен быть Саншайн.       Порш подходит сзади, делает всего пару осторожных шагов и аккуратно кладёт руку Киму на плечо. Тот и не замечает даже. Он в том состоянии, что и всаженного под ребро ножа не заметит. На голос не реагирует. Только с раза пятого приостанавливается. — Ким, — чуть настойчивее повторяет Порш в который раз. — Он мёртв. Хватит.       У Кима вздрагивает спина. Рука зависает в воздухе. Дыхание рваное, будто он не бил, а сам тонул. В собственных эмоциях. В образах, которые поднимались изнутри. Он тяжело дышит, грудь вздымается так, словно воздух острый и имеет вес. Но ему легче. Именно этого и хотелось столько времени. Было необходимо почти жизненно. Ким остаётся в тишине. Порш не убирает ладонь. Просто держит — мягко, может быть, даже успокаивающе, помогая снова обрести что-то человеческое. — Идём, — зовёт негромко. — Нам тут делать уже нечего. Мои люди разберутся с телом.       Ким медленно поднимается. Отрывает окровавленные пальцы от разорванной плоти и встаёт. Лицо бледное, будто выжженное, глаза стеклянные. Нет, не опустошённые. Просто перегоревшие. Ему легче. Определённо легче.       Значит, Кинна интересовал не сумасшедший дуэт Саншайна и Муншайна, чьими сплетёнными душами было бы весело поиграть, раздирая их друг от друга. Нет, это всё только приятное дополнение. Его интересовал Порче Киттисават, ребёнок, что остался без семьи по вине Порша. Тот ребёнок, что потерял всё из-за того, что его отец однажды попал на работу не в ту семью, стал телохранителем не того человека. Какова же ирония столкнуть две эти судьбы в таких обстоятельствах, чтобы показать, что судьба всё это время была одна, и управлял ей сам Кинн. Этот ублюдок ещё больший психопат, чем можно представить. Он не просто играет чужими жизнями. Он играет чужими сердцами, задорно дёргая за ниточки и смеясь. — Ну что, какие мысли? — глухо спрашивает Порш, прервав столь длительное молчание. Они проехали уже километров десять и до сих пор не разговаривали. — Не знаю, — хмуро бросает Кимхан, поёжившись на пассажирском кресле, взгляд от окна не отрывает. — Поеду к Вегасу утром, проверим паспорта.       Порш кивает и устремляет взор вдаль, на дорогу. Явно хочет что-то сказать, не решается, однако озвучивает: — Если ты там в одиночестве с ума сходишь, можешь у меня остаться. Комнат хватает.       Ким качает головой. Молчит долго. Потом тихо, почти шёпотом: — Нет.       Пусть вокруг него будет хоть сотня человек, Ким всё равно будет одиноким, если среди них не будет Порче. Он в таком случае хотя бы выберет ту постель, на которой всё ещё остаётся его запах. Чтобы так и не заснуть.       Апартаменты обрушивают на него тишину. Ни единого звука, ни единого скрипа, будто вымерла. Ким входит медленно, дрожащими пальцами нащупывает выключатель. Свет полосой режет мрак, обнажая грязный контейнер с недоеденной лапшой, джинсовую куртку, брошенную на спинку кресла, разбросанные по полу фотографии. Уже светает, когда он выбирается из душа, отмыв с себя всю кровь. Падает на кровать, слишком большую для него одного. Сил нет, даже голову не высушивает, валится так, только всё равно не засыпает.       Утро вползает в окна медленно, грязно-оранжевым светом, который не греет, а будто скребётся когтями по стеклу. Ким едет к Вегасу молча, без кофе, без музыки, без даже намёка на жизнь в себе — только застывший профиль в окне, будто высеченный из мрамора. Он не спал. Даже не пытался. Просто лежал в простынях, пахнущих другим человеком, и слушал, как в черепе шумит собственная злость и беспомощность.       Трейлер встречает его как старого друга — хриплым скрипом двери и тяжёлым запахом прожжённой электроники и растаявших на жаре конфет. Что-то привычно гудит: то ли вентилятор в системнике, то ли колонка, которой давно пора умереть. И как будто вмиг становится немного легче. Что-то родное, знакомое. — Привет, — Ким немного улыбается, и даже не натянуто. — Что у тебя там опять, показывай, — бросает Вегас, слизывая с пальца потёкший кетчуп из сэндвича, не отрываясь от монитора.       Ким молча вытаскивает из кармана толстую стопку из семи паспортов и кладёт на стол перед Вегасом. Садится на край протёртой софы рядом с синим плюшевым слоном и глухо комментирует: — Подозреваю, что это всё паспорта похищенных людей, — Кима снова передёргивает от мысли, какой ублюдской хуйнёй занимается этот отморозок. — Тогда должны быть в полицейской базе, — подхватывает Вегас, беря в руки верхний паспорт из стопки.       Щелчки клавиш наполняют трейлер. На экране бегут строчки кода, пробегают имена, даты рождения, метки, заполняют окна базы. — Визы не туристические, — комментирует Вегас, пролистывая попутно и остальные паспорта. Почти все датированы разницей в пару месяцев. — Рабочие, — уточняет он, цокая языком. — Подача через агентства, официальные приглашения от каких-то липовых фирм. Всё красиво. Только вот… — Он делает паузу, разворачивая монитор в сторону Кима. — Ни одна из этих компаний не существует. — То есть их заманили сюда обещаниями работы? — уточняет Ким, подтверждая догадку. — Ага. Типа: «Приезжай в Таиланд, будешь менеджером, дизайнером, космонавтом». Вот эти два как повара оформлены, — он вертит в руках два паспорта. — Всё через агентства. Только потом — тишина. Телефоны обрываются. Аккаунты удалены. Визы не продлеваются.       Значит, он заманивал иностранцев обещаниями о сладкой жизни в Таиланде, чтобы после похитить и продать на чёрном рынке. И самое страшное, что всё это не денег ради, у него их и так дохуя. Это всё ради развлечения. — Вот эти шесть в розыске, про последний пока ничего не нашёл, — констатирует Вегас, тычась в компьютер. — Родственники подали заявление в местные органы, только у нас тут полиция на международные запросы отвечать не чешется. — Полиция куплена этим подонком, — Ким кривится, невесело усмехнувшись.       Тут у каждого рот, глаза и уши напиханы его грязными деньгами. С какой лёгкостью их с Че выпустили из-под ареста с таким-то списком обвинений просто по просьбе какого-то бизнесмена. И сколько ещё заявление о пропаже местных граждан и иностранцев игнорируется, прикрываясь фальшивым изображением какого-то расследования, который на деле никто и не начинал. Тут речь не просто о взятках, а уже о чем-то пиздецки крупном. Полиция полностью подчиняется Кинну. Через них его никогда не прижать.       Вегас задумчиво закусывает нижнюю губу и хмурит брови. Смотрит в монитор так, будто оттуда сейчас вылезет сам чёрт с печатью истины на лбу. — У него тут даже свои люди в иммиграционной службе, — бурчит он, пролистывая паспорт и поглядывая в экран. — Вот тут штамп стоит о выезде, а по факту никто никуда не уезжал, — продолжает Вегас. — Чтобы ни один запрос не зацепил. Формально — никто не исчез. Просто вернулись домой. А что не звонят — ну, бывает. Родные пишут в консульства, те — в полицию. А местные либо морозятся, либо отписываются, что человек Таиланд покинул. Документы подтверждают. — Ебануться, — Ким, признаться, восхищен.       Это очень мощно. Уже не просто коррупция, а огромная система. — Скидывай всё, до последней запятой, — голос у Кима твёрдый, режущий. — Имена, связи, жалобы, скрины из базы — всё, что покажет, насколько у этого мудака в брюках уже хлюпает. — И что делать собираешься с этим? — уточняет Вегас так, словно ему неинтересно.       Ким смолкает, задумываясь, как об этом говорить или стоит ли вообще говорить. На горло гордости он давно наступил, чтобы принять, что ему нужна помощь отца, но сознаться в этом пока сложно. — Пошли покурим, башка аж разболелась, — Ким поднимается с софы, потягиваясь, и на ходу уже вытягивает из кармана пачку сигарет. Вегас встаёт следом.       На улицу они выходят молча, вставая в тени рядом стоящей заброшки в попытке укрыться от солнца, становящегося к обеду знойнее. Ким наваливается на бетонную стену здания, закуривая. Вегас по обыкновению стреляет сигарету у него, но в этот раз у него не находится едкой насмешки, что он курит дерьмо. — Я отца попросил о помощи, — произносит Ким спустя несколько долгих затяжек в полнейшей тишине. — Чтобы он всё это обнародовал, помог резонанс поднять. — М-м, а ты же с ним… — он замолкает, чуть поджав губы. Слишком личное. Даже по меркам Вегаса. — Не виделся лет пять, — выдыхает Кимхан вместе с сигаретным дымом. — Или шесть. Кто там считает. — И чё, он прям согласился? — задаёт вопрос с недоверием, стряхивая пепел. — Почти был готов послать нахуй, — отвечает, усмехнувшись. — Порш сказал, что когда Кинна получится накрыть, его компания перейдёт ему, а он отдаст моему отцу. — Щедрый тип, — хмыкает Вегас. — Я бы на его месте тоже всё это дерьмо в пизду засунул, — хмуро поясняет. — Слишком много хуйни со всем этим бизнесом повязано. А мой старик… Он любит под шумок устраивать себе красивые победы. Особенно если можно кого-то раздавить публично. — В этом вы похожи, — произносит Вегас, не глядя.       Ким улыбается перекошенно. Не спорит. Устал. — Для него теперь информацию и собираем, — продолжает он. — Нужно собрать все возможные доказательства. Без них и людям показывать нечего, и сам он не хочет во весь этот пиздец влезать, просто поверив нашим словам. — Будут ему доказательства, не переживай, — усмехается Вегас, снова вытряхивая пепел с сигареты в пыль под ногами.       Ким щурится ослепляющему свету, делая очередную затяжку, самую глубокую. Где-то рядом натужно гудит генератор — уставшая машина, как и всё здесь. Пахнет пылью, сигаретным дымом и нагретой от солнца землёй. — Мне нужно сделать всё, чтобы вернуть Че домой как можно скорее, — говорит тихо, будто сам себе. — Эти паспорта пока единственное…       Он не успевает договорить.       Сначала вспышка — ослепляющая, белая, бьющая по глазам. Потом звук, сухой и рвущий, оглушающий. Гул проносится по улице, поднимая в воздух пыль. Огонь взметается выше человеческого роста, глотая металл, всё то, что хранилось внутри. Стена, на которую опирается Ким, сотрясается от взрывной волны, а Вегас, не удержавшись, валится на землю, прикрывая голову от летящих осколков стекла. Трейлер, где они были всего пару минут назад, взлетает на воздух. А вместе с ним и все доказательства.