Циркадные ритмы

Корни

Между миской собачьего корма и тем, что навалено у него в тарелке, Порче определённо выберет первое, потому что вот эту зелёную рыготину, которая больше действительно смахивает на отходы чьей-то жизнедеятельности, он не сможет взять в рот даже с приставленным дулом к виску. Но собачий корм, который и тот милее, ему никто не предлагает, выбирать не из чего, поэтому Че решает остаться голодным, с обидой смотря на довольного автора сего шедевра, не понимающего суть его возмущений. — Порче, ешь, — Макао пододвигает ему обиженно отодвинутую тарелку. — Не веди себя как ребёнок. — Макао, блять! — Порче едва не ревёт, закатывая глаза и откидываясь на спинку стула. — Дай мне чего-то человеческого! — Это вполне себе человеческое, — парирует безмятежно, садясь напротив. — У тебя дефицит витаминов, а это — практически аптечка на стебле. Тут и кальций, и клетчатка, и… — И вообще поебать что ещё, — перебивает Порче, поднимаясь из-за стола и решительно направляясь к шкафчикам.       Макао тихонько вздыхает, не поднимая взгляда, и принимается к поеданию своей порции омлета и отварной брокколи, пока Порче переворачивает все подвесные ящики на кухне и залезает по тумбам. — Где? — сердито спрашивает, не оборачиваясь, когда не находит искомое.       Порче вчера купил пять пачек рамена и положил в шкафчик, и если ни одной из них сейчас здесь нет, то Макао прекрасно понимает, о чем речь, и не нужно никаких пояснений. — Че, там одни трансжиры и ничего питательного, — терпеливо поясняет он. — Где? — повторяет Порче. — Выкинул, — отвечает ровным голосом, ничуть не смутившись, даже от еды не отвлекаясь. — Я, уж прости, о тебе беспокоюсь и этой гадостью питаться не позволю. Прекращай капризничать и садись завтракать.       Ответа нет. Есть драматическое молчание. Из тех, после которых в хороших драмах обычно хлопают дверью или разбивают что-нибудь тяжёлое и дорогое. В этой кухне, правда, из тяжёлого только микроволновка, и Порче, судя по напряжённой челюсти, как раз её рассматривает как потенциальное орудие мести. — Я сейчас позвоню Поршу и скажу, что ты меня голодом моришь, — Порче угрожает ему почти с фанатичной решимостью и без единой капельки шутки. — Вперёд, — Макао равнодушно пожимает плечами. — Ты же прекрасно понимаешь, что он ни при каких обстоятельствах не поверит в это.       Бля, да, но попробовать припугнуть этим стоило. И всё-таки попыток Порче не теряет. — Тогда Киму позвоню. Если он узнает, что тут что-то не по-моему, он Порша так заебет, что тебе просто выбора не оставят, кроме как дать мне наесться рамена, — и вот уже эту угрозу Че считает вполне устрашающей, потому что это самая чистая правда, однако Макао только хмыкает и отправляет очередной кусок брокколи себе в рот. — Остывает же, — предупреждает он, словно это может беспокоить. — Садись давай, а то холодное есть придётся.       Холодное, тёплое — хоть заморозь и пинай по полу, Порче это в рот не возьмёт. Но сесть — садится. Обиженно смотрит на тарелку, на Макао, на эту вонючую брокколи. — Ты маньяк, — бурчит, насупившись. — Приятного аппетита, — улыбчиво произносит Макао.       Порче гипнотизирует тарелку так, будто силой мысли может превратить её содержимое во что-то съедобное. Например, в жареные креветки с чесночным соусом. Или в лапшу, блять. Простую, с кучей соли, трансжиров и вообще всей таблицей Менделеева. Без этой ебаной заботы, которая ему не упёрлась. Он берёт палочки с видом мученика на костре, поддевает кусочек омлета, маленький, крошечный — почти гомеопатическую дозу. Суёт омлет в рот так, будто это граната, и он надеется, что не рванёт. Жуёт. Медленно. Морщится, но не плюётся. Уже успел пропитаться вкусом и запахом ебучей брокколи, полежав с ней на одной тарелке. Проглатывает. И всё. На этом его подвиг завершается. Тарелку отодвигает с нескрываемым отвращением. Макао на его показушную выходку никак не реагирует.       За все дни у него во рту вообще ничего съедобного не было. Этот брокколевый террорист кормит его исключительно той едой, что обогащена всеми, сука, на свете витаминами, магнием, железом и прочей хуитой. Даже когда Порче выбирается погулять по Осаке, не получается по-человечески перехватить какой-нибудь жирный бургер, потому что на хвосте вечно записавшийся в няньки Макао вместе с сотней человек охраны. Первые дни здесь у него не было никакого аппетита, а теперь, когда он наконец-то вернулся, поесть всё равно не выходит. И, может быть, он уже даже чуть-чуть из принципа не ест все эти овощи на пару и отварную курицу. Потому что нехуй ему что-то запрещать и ограничивать, навязывая своё правильное дерьмо.       Порче собирается заставить его сдаться и дать ему наконец-то нормально поесть. В манипуляциях он гений. Он выпрямляется на стуле с видом загнанной, но гордой лани, которая в последний раз глянет на охотника, прежде чем уйти умирать в лес. Сидит неподвижно. Руками не шевелит. В глаза Макао не смотрит — слишком это было бы унизительно, — но взгляд периодически направляет в его сторону. Исподлобья. С упрёком. С мученическим достоинством. Он будет страдать так громко, что это станет слышно без звука.       Макао молчит. Спокойно доедает свою брокколи, тщательно пережёвывая каждый кусочек, как будто и не сидит напротив него истерично обиженный гений драмы.       Порче терпит. Он чувствует, как внутри начинает подниматься волна той самой раздражённой скуки, которая всегда заканчивается либо разрушениями, либо преступлениями средней тяжести. Че шевелит языком, нащупывает шарик пирсинга и, не раздумывая, начинает водить им по внутренней стороне зубов. Медленно. Ритмично. Металл скользит по зубам с характерным звуком — тонким, противным, неуловимо дрожащим. Как будто рядом кто-то старательно точит нож о фарфор. — Прекрати так делать, — Макао спокойно делает ему замечание, ничуть не дрогнув. — Всю эмаль себе испортишь.       Он вообще ни капельки не взбешен. Зато Порче уже на грани разгромить всю кухню. Хотя всё должно было быть наоборот. — Сними вообще эту побрякушку. Через пару лет, когда начнутся микротрещины и стирание режущего края, будет уже поздно жалеть.       У Порче внутри что-то хрустит — медленно, со щелчком, как ломается лёд под ногами. Медленно поднимается гнев, холодный, вязкий. Не вспышкой, не взрывом, а ползучей тенью, которая заливает всё изнутри. Он ещё сидит. Вроде бы спокоен. Только челюсть сжимается слишком резко, и пальцы на колене дрожат от ярости, которую он едва удерживает, как бешеную собаку на поводке. — Это не побрякушка, — выдыхает Порче тихо, почти хрипло, а потом поднимает на Макао взгляд, прожигая кипящим в нём гневом. — Пирсинг мне Ким делал. Я его только вместе с языком сниму. Хочешь помочь?       В словах нет истерики, нет визга. Только ледяная ясность: Макао перешёл ту границу, за которой у Порче начинаются пожары. Теперь его маленькая драма с отварной брокколи перерастает в настоящую смертоносную бурю. Он резко встаёт, стул с хрустом отъезжает назад, будто сам боится его ярости. Бросает взгляд на Макао — полный презрения и тихой ненависти. Уходит, хлопнув дверью так громко, что едва не летит штукатурка с потолка.       С каждым днём Макао становится всё более невыносимым. Слишком правильный, слишком идеальный. И почему-то он считает, что может навязать это и ему — Порче, чья душа выстроена не по архитектуре, а по хаосу. Сможет перекроить под свои пробежки в шесть утра, рыбу на пару и приёмы витаминов по расписанию. А ещё как будто специально своей правильностью проезжается по Киму, делая наоборот ровно всё то, что делает он. А может, просто Порче так кажется, ведь он неосознанно все дни здесь проводит между ними параллели: как делает это Ким и как делает это же Макао. И больше всего Че ужасает то, что он однажды чуть не выбрал такую жизнь.       Порче валится на кровать и кричит в подушку. Ким не звонит уже несколько дней. Никаких новостей. Полное неведение. Устал. Надоело. Он хочет домой. Хочет к своему Муншайну. Тело тяжёлое. Мозги ватные. Плечи подрагивают, но не от рыданий — от холода, который ползёт по позвоночнику, как будто вместо крови теперь в нём растворилась тоска. Снова в нём лишь ледяная пустота — такая, как бывает после сильного шторма, когда весь дом мокрый, окна выбиты, но в ушах уже гулкая тишина. Снова.       Как встаёт, не осознаёт или не запоминает. Как нащупывает пузырёк с таблетками на тумбочке. Вся эта рутина уже делается на автомате. Движения как у куклы — выверенные, ровные. Вскидывает руку, запивает капсулу глотком воды из бутылки. Не замечает вкуса. Никакого вкуса. Ни у воды, ни у жизни. Он не спорил, когда психотерапевт назначил ему антидепрессанты. Разве что у Макао появился на один повод больше выносить ему мозги. Не забыл? Точно принял? Не выбрасываешь? А Порче слишком наплевать, чтобы идти против. Проще выпить, чем пытаться этого избежать. И это легче, чем чувствовать. А без Кима он не хочет чувствовать вообще ничего — без него всё больно.       Обычно Порче ощущал жизнь. О, он так глубоко ощущал, что более живым не чувствовал себя. Имело особо яркий вкус всё: кофе, сигареты, тысячи положенных к его ногам роз, адреналин, сумасбродная любовь. Сейчас — никак. Утро, день, вечер — неразличимы. Он не помнит, во сколько просыпается, и не может точно сказать, спит ли вообще. Лежит. Смотрит в потолок, как в застывшее небо, где никогда не появится солнце. И так каждый день. Но ему так больше нравится, чем пожирающая тревога и кошмары, в которых родные поцелуи на плечах начинали оставлять после себя кровавые следы. — Порче! — Макао стучит в запертую дверь. Виновато, но настойчиво. — Ну всё, извини меня. Давай заедем в какой-нибудь ресторан по дороге, позавтракаешь. Сам выберешь, что захочешь!       Порче не отвечает, сидит на кровати, неосознанно теребит футболку. Он слышит Макао, слышит, как тот осторожно говорит, как в голосе появляется что-то, что, наверное, должно звучать как извинение, но Че слишком устал, чтобы разбирать интонации. Извинение за что? За брокколи? За тон? За то, что слишком старался быть не Кимом?       Макао ещё пару раз стучит, но уже тише, будто понимает, что любое лишнее слово только уплотнит бетонную стену между ними. — Че… — голос срывается почти на шёпот. — Я просто… переживаю.       Порче хмыкает. Переживает он. Как будто ему, блять, нужно ещё одно «переживание» сверху всей той каши, что давно застряла в голове. Макао, конечно, пытается — но именно это и раздражает больше всего. Не потому что он плох, а потому что он хороший. Слишком хороший.       Он открывает дверь резко, но без прежней злости. Макао стоит почти вплотную, с каким-то неловким выражением, будто не знает, чего ждать. Порче молчит, только смотрит, но Макао знает, что такой жест от него — уже что-то вроде прощения. — Через полчаса уже было бы неплохо выйти… — неловко мямлит он, с трудом подбирая слова, чтобы не напороться на очередную вспышку гнева. — Успеешь собраться? — Да, — сухо отвечает Порче. — Хорошо, тогда буду ждать тебя в гостиной, — Макао, едва не поклонившись напоследок, отходит от двери к гостиной.       Порче захлопывает дверь. Собирается без того наслаждения, которое присутствует обычно, когда он красится, когда наряжается. Может, потому что никто не смотрит с благоговением, а может, просто потерялся смысл всего, что его окружает. На выходе он берёт телефон и наушники, будто щит от лишних разговоров.       В гостиной Макао уже ждёт, как обещал, — сидит на краю дивана, собранный, с ключами от машины в руках. Вид у него такой, будто он боится лишний раз дышать, чтобы не сорвать шаткий баланс. Они выходят без слов. В машине Порче сразу опускает стекло на пару сантиметров, впуская утренний воздух, и откидывается на спинку сиденья. Макао молчит всю дорогу, и Порче это более чем устраивает.       Мияки-сан хорошая. Часто задаёт неудобные вопросы, на которые Порче не хотелось бы отвечать, но не раздражает. Она встречает его так, будто он пришёл не к психологу, а к кому-то, кто давно ждёт в гости. Аккуратно ставит перед ним чашку — чай уже заварен, как всегда. Порче замечает, что она никогда не спрашивает, будет ли он пить. Просто ставит. Тёмная керамика, чуть шершавая на ощупь, с неровными краями — ручная работа. Такие кружки продают в маленьких лавках за бешеные деньги, и в них почему-то всегда вкуснее.       Че привычно плюхается, закидывает ногу на ногу и откидывается так, чтобы выглядеть расслабленным, хотя внутри всё всё равно в спазме. — Как неделя?       Вопрос слишком широкий. Будто из всего этого мусора, что накопился в голове за семь дней, надо выбрать одну кучку и вывалить на свет. Какую? Ту, где еда, которая не лезет в горло? Где сны, от которых просыпаешься с мокрой спиной и колотящимся сердцем? Всё остальное время он просто сидел и смотрел в телефон.       Ждал. — Нормально, — выдавливает он.       Сам ненавидит это слово. Пустое, резиновое, ничего не значащее. Но оно безопасное. Его можно надеть, как маску, и никто не дёрнет.       Мияки молчит. Чай в её кружке парит тонким прозрачным дымком. Она не торопится говорить, и это хуже всего. Потому что в тишине начинает оседать пыль, и сквозь неё проступает то, что он так старательно прячет. — В прошлый раз, — говорит она вдруг, и голос её звучит иначе — мягче, осторожнее, будто ступает по тонкому льду, — мы начали говорить о твоём отце.       Конечно.       Конечно, именно с этого. С самого больного. С самого глубокого. С того, что он закапывал годами, заваливал сверху другими воспоминаниями, другими травмами, другими людьми — лишь бы не копать, не доставать, не смотреть.       Воздух в комнате резко кончается, и лёд под ногами всё же даёт трещину. Эта тема — табу. Его секрет, его самый болезненный шрам, одна мысль о котором вынуждает его кровоточить снова. Казалось бы, за столько лет пора смириться. Но ни о каком смирении и речи не идёт, когда его собственный отец гниёт в чёртовой дурке, а он так и не нашёл в себе сил хоть раз взглянуть на него снова.       Че переводит взгляд обратно на окно. Очень удобно смотреть туда, где ничего не происходит. Где можно спрятаться от её глаз: не злых, не осуждающих, но видящих слишком много. Рентгеновских. Профессиональных. — Ты сказал, что боишься навестить его, — продолжает Мияки мягко. Никакого напора, никакого «ты должен». Просто констатация факта, который они оба уже знают. — Предпринимал какие-нибудь попытки?       Порче пожимает плечами. Мышцы спины противно ноют — неудобно уснул вчера, или это просто напряжение копится годами, слоится, как геологические отложения. — Нет.       Констатирует он односложно. Сухо.       Но внутри всё звучит иначе. Там раскатывается эхом, ударяется о стенки черепа, отскакивает и возвращается: нет, нет, нет. И каждое «нет» бьёт в одну и ту же точку, в самый центр, где уже всё стёрто до крови. Даже не пытался. Даже не загуглил её точное расположение. Сделал всё, чтобы забыть, что она вообще существует.       Он чувствует, как пальцы сами собой начинают теребить край рукава. Ещё одна нервная привычка из подросткового возраста, от которой он так и не смог избавиться. Тогда, в приюте, он теребил край одеяла, лёжа без сна и глядя в потолок. Считал трещины на побелке, рассматривал узор занавесок. Сейчас — край футболки, джинсов, рукава толстовки. Всё равно что. Руки всегда находят, чем заняться, когда мозг не справляется.       Он тут же заставляет руку остановиться. Сжимает пальцы в кулак, кладёт на колено. Сидит смирно. Мияки не давит, просто ждёт. — А если представить, что ты всё-таки заходишь к нему в палату, — тихо говорит она. — И он смотрит на тебя. Что первое приходит в голову?       Порче фыркает. — Ничего. — Совсем ничего? — Угу.       Он делает вид, что его больше интересует узор на ковре. Ковёр дешёвый, офисный, с коротким ворсом и геометрическим рисунком, от которого уже через минуту начинает рябить в глазах. Коричневые ромбы на бежевом поле.       Но картинка уже всплывает.       Слишком быстро.       Запах больницы. Не тот, стерильный, из рекламы, где медсестры улыбаются, а пациенты лежат на свежих простынях. А настоящий — смесь хлорки, лекарств, чужого пота, несвежей еды и того неуловимого запаха распада, который невозможно ни с чем перепутать. Запах места, откуда не все выходят. Белые стены. Белые халаты. Белые лица.       Отец, которого он почти не помнит нормальным. Порче сглатывает. В горле пересохло, будто он час бежал под палящим солнцем. Он тянется к чашке, делает глоток. Чай остыл, но горечь всё ещё чувствуется. Имбирь, лимон, мёд — Мияки всегда заваривает один и тот же сбор. Тёплый, чуть жгучий, заботливый. — Ладно, — бурчит он. — Может… одно. — Какое?       Он долго молчит.       Грудь начинает странно тянуть, будто под рёбрами затянули верёвку. Медленно, узел за узлом. С каждым ударом сердца туже. С каждой секундой глубже. Верёвка врезается в мясо, трётся о кости, ищет, где бы порвать.       Не надо. Скажи что-нибудь другое. Про погоду. Про работу. Про то, что кондиционер слишком громко шумит. Про то, что этот чай остыл.       Скажи что угодно, только не это.       Но слова всё равно выходят. — Я бы спросил… — голос вдруг звучит хрипло, и Че раздражённо прочищает горло. Звук получается грубым, скрежещущим. — Он вообще помнит, что произошло.       Мияки не перебивает. Даже не шевелится. — И если помнит… — Порче смотрит в пол, потому что смотреть на неё сейчас невозможно. Если он поднимет глаза, она увидит всё. А он не готов, чтобы кто-то это видел. — Жалеет ли.       Порче вдруг понимает, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Острая, реальная боль возвращает его в комнату. Выдёргивает из тех воспоминаний, куда он начал проваливаться. Он резко разжимает пальцы. Смотрит на ладони — на каждой по четыре красных полумесяца. Кожа вокруг побелела, а в самих углублениях уже выступает прозрачная сукровица. Скоро превратятся в синяки.       Че рассматривает их с каким-то отстранённым интересом. Хорошо. Больно. Значит, живой. — Тупой вопрос, — бормочет он, разглядывая ладони. — Он же… не в себе.       Слова звучат почти зло. Но злость эта направлена куда угодно — только не туда, где настоящая боль. Потому что настоящая боль не имеет адреса. Она просто есть. Живёт в нём столько лет, сколько он себя помнит. Дышит его лёгкими, бьётся его сердцем, течёт по венам вместо крови. — Иногда вопрос нужен не для ответа, — говорит Мияки тихо. — А чтобы его наконец произнести.       Порче усмехается. Криво: — Отлично. Я произнёс. Можно галочку поставить?       Он пытается сказать это небрежно, сохранить свой привычный язвительный вид. Но горло вдруг начинает неприятно жечь. Тот самый ком, о котором все говорят, но никто не может описать точно. Как будто проглотил камень, и он больше не даёт тебе нормально вздохнуть. — Когда ты думаешь о той ночи… — Мияки делает паузу. Длинную, достаточную, чтобы он мог остановить её, если захочет. Он не останавливает. — Ты больше злишься или больше чувствуешь вину?       Вот теперь Че резко поднимает взгляд. — Серьёзно? — Да.       Он резко вдыхает. Воздух врывается в лёгкие, холодный, резкий, царапающий. В груди всё вдруг начинает двигаться. Слишком много всего сразу. Злость горячая, привычная, всегда готовая прийти на помощь, заслонить собой всё остальное. Липкий, холодный стыд, от которого не отмыться, сколько ни три кожу. И усталость. Серая, тягучая, въевшаяся настолько прочно, что уже и представить сложно, как было без неё.       И та проклятая мысль, которая приходит каждый раз. В тишине, в темноте, когда никто не видит.       Если бы я…       Мысль обрывается. Не потому, что он не может додумать, потому что не хочет. Потому что дальше идёт такая темень, такой холод, такая пустота, что лучше не смотреть. Лучше захлопнуть дверь, задвинуть засов, завалить мебелью и не подходить.       Он резко проводит ладонью по лицу. Кожа горячая, хотя в кабинете прохладно. Кондиционер гудит ровно, выдувая прохладу, но внутри всё равно печёт. Грудь, шея, щёки — всё горит. — Не знаю, — выдыхает он. — Иногда одно. Иногда другое… Иногда просто хочется всё к чёрту вырубить.       Всё к чёрту. Он представляет это почти реальным: рубильник, щелчок, темнота. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни этого проклятого груза под рёбрами. Только тишина. Настоящая, пустая, не требующая ничего.       Но рубильника нет. Есть только Мияки с её чаем и вопросами, на которые нет ответов. Он вдруг понимает, что глаза начинают щипать.       Блять.       Смешно. Он может без проблем разговаривать о драках, о сексе, о наркотических припадках. Может обсуждать грязь, которую творил. Может проколоть язык иглой, удирать от полиции, ограбить ебаное казино и с поддельными паспортами сбежать из страны. Но стоит разговору приблизиться к дому. К тому, что было до всего, к тому, с чего всё началось, и его накрывает, как ребёнка.       Он сжимает челюсть. До скрежета зубов. До боли в висках. До ощущения, что сейчас треснет эмаль. Тишина длится долго. Минута. Две. Пять. Че не знает точно. Время здесь течёт иначе. Иногда минуты растягиваются в часы, а иногда час пролетает за мгновение, и не поймёшь, сколько уже сидишь, сколько ещё осталось.       Мияки не спешит спасать его. — Я не могу туда поехать, — тихо говорит Порче.       Это звучит почти как признание. Как капитуляция перед фактом, который он носил в себе столько лет, что уже сросся с ним. Врос в кости, смешался с кровью, стал частью ДНК. — Потому что?       Он пожимает плечами, хотя ответ заведомо ему известен. — Потому что если он посмотрит на меня… — Че делает паузу, подбирая слова. Слова, которые могли бы вместить этот страх. Их нет. В тайском, в японском, в любом языке нет слов для такого страха. Приходится использовать те, что есть. Корявые, приблизительные, не попадающие в цель. — Я не знаю, что там увижу.       Мияки тихо спрашивает, наталкивая, давая опору словам: — Осуждение?       Он качает головой. Уж лучше бы было осуждение. Знать, что тебя ненавидят, и ненавидеть в ответ куда проще. — Хуже. Пустоту.       Пустота. Это хуже ненависти. Хуже презрения. Хуже злости. Потому что ненависть — это тоже связь. Это тоже чувство. Это значит, что ты для человека существуешь. Что он тебя видит, замечает, выделяет из толпы.       А пустота — это когда тебя нет.       Когда ты смотришь в глаза отцу, а он смотрит сквозь тебя, на стену, в никуда. И ты понимаешь, что для него ты уже умер. Или никогда не рождался. Что между вами больше ничего нет: ни любви, ни ненависти, ни даже равнодушия. Че ощущает, как внутри что-то дрожит. Мелко, противно, неконтролируемо. Как будто где-то в груди завелся мотор с разболтанными креплениями. Вибрация расходится по телу, добирается до рук, до ног, до кончиков пальцев.       Мияки некоторое время молчит. — А есть ли сейчас кто-то, кто заполняет эту пустоту? — мягко спрашивает она.       Порче мгновенно понимает, куда она ведёт.       И сразу напрягается. Всё тело напрягается — плечи, спина, даже челюсть. Защитный рефлекс, выработанный годами. Выращенный в приюте, отточенный на улице, закалённый в драках. Когда приближается опасность, тело собирается в кулак раньше, чем мозг успевает подумать. — Не начинайте.       Она улыбается без насмешки. Только понимание. Только то, что она видит его насквозь и не собирается использовать это против него. — Я не назвала имени. — Но собирались.       Он откидывается в кресле, снова надевая свою привычную ленивую маску. Плечи расслаблены усилием, приказом мышцам. Взгляд почти насмешливый, нога покачивается в воздухе — само спокойствие, само безразличие. Только пальцы снова начинают беспокойно двигаться. Теребить край футболки, скручивать несуществующую нитку, выстукивать по колену нервный ритм. — Мы договорились, — жёстко напоминает он. — Кима мы не трогаем. — Я помню, — спокойно говорит Мияки. — Но я спрашиваю о тебе. Не о нём.       Порче хмыкает. — Ага. Очень тонкая разница.       Она пожимает плечами. Да, разница тонкая. Но она есть. — Хорошо. Тогда иначе.       Мияки собирается с мыслями или просто даёт ему время подготовиться. Порче не знает. И не хочет знать. Потому что подготовиться к её вопросам нельзя. Они всегда приходят оттуда, откуда не ждёшь. — Когда ты думаешь о нём… — она делает лёгкий акцент на слове, но не произносит имя, не нарушает уговор, — ты чувствуешь больше безопасности или больше тревоги?       Порче закрывает глаза на секунду. Всего на секунду. Но за эту секунду перед внутренним взором проносится столько всего, что хватило бы на целую жизнь. На несколько жизней. На тот счастливый вариант, который мог бы быть, если бы всё сложилось иначе.       Запах кофе и табака, смешанный с чем-то неуловимым, только его, личным. Тепло чужого тела ночью. Дыхание в затылок, ровное, глубокое, когда сон уже взял своё. Рука на поясе — тяжёлая, надёжная, обещающая, что ничего плохого не случится, пока она рядом. Что можно расслабиться, закрыть глаза, провалиться в темноту, зная, что кто-то будет держать. Голос в трубке — далёкий, искажённый помехами, но всё равно родной. До дрожи, до мурашек, до сбитого дыхания. Слова, которые ничего не значат — «как дела», «что ел», «спишь нормально», — но почему-то заставляют сердце биться чаще.       И одновременно — та же самая боль. Потому что этого больше нет, и неизвестно, когда будет вновь. И будет ли вообще.       Он открывает глаза. — Оба, — тихо говорит Че. — Безопасность и тревога. Оба сразу.       Мияки кивает. Без удивления. Без оценки. Просто принимает информацию к сведению. — Это очень честный ответ.       Он фыркает. — Не привыкайте.       Она мягко улыбается. В уголках глаз собираются тонкие морщинки — единственное, что выдаёт её возраст. — Я не собираюсь забирать у тебя эту связь, Порче-сан.       Порче поднимает взгляд. Встречается с ней глазами. Впервые за сегодня — прямо, не отворачиваясь, не прячась за окном или ковром. Она делает глоток чая, ставит кружку обратно на стол. Чай уже наверняка остыл совсем, но она всё равно пьёт. — Но я хочу, чтобы ты мог стоять на ногах даже тогда, когда его рядом нет.       Абсурд. Как она предлагает ему жить без сердца? Ким — это больше, чем просто «он», больше, чем просто «они», вообще больше, чем что-либо в его жизни. Его вес в ней настолько велик, что неподъёмен. Научиться стоять на ногах невозможно, когда у тебя простреляны оба колена, а единственный, кто помогал тебе стоять, — за тысячи километров вдали. — Удачи вам с этим, — усмехается Че.       Сеанс оканчивает её привычным: «До следующей недели, Порче-сан, хорошо высыпайся». Порче выходит из кабинета, и дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Он замирает в пустом коридоре, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. Внизу, на парковке, чёрный внедорожник. И рядом, опёршись на капот, стоит Макао. Он смотрит в экран телефона, изредка поглядывая на вход. Ожидает. Будет ждать ещё десять, двадцать, тридцать минут — столько, сколько нужно. Такой правильный, такой предсказуемый. Такой ебаный чужой.       Внутри всё сжимается в один плотный, колючий комок. Мысли, которые были хоть как-то расставлены по полочкам за этой дверью, снова срываются в адский карнавал. Голос из прошлого, скрип двери. Голос Кима, хриплый шёпот в темноте. И тут же — видение его рук, его взгляда, того особенного смеха, который звучит как обещание хаоса. Тоска накатывает такой физической волной, что перехватывает дыхание. Не просто скука. Это ломка. Ему нужно его тепло, его запах — сигаретный дым, дорогой одеколон. Нужна его боль, которая единственная делает эту жизнь осязаемой. Эта Япония, эти аккуратные улицы, этот правильный Макао с его брокколи… Всё это один большой, яркий, вежливый мусор.       Возвращаться в эту машину? Сидеть рядом с ним в этой давящей тишине, где пахнет чистотой и порядком? Слушать его заботливые, но чужие советы? Снова чувствовать себя виноватой собакой на поводке, которой не дают даже нормально гавкнуть? Нахуй.       Дверь на аварийный выход открывается легко, выпуская его в узкий переулок, где пахнет жареным маслом из соседней забегаловки и сыростью от кондиционеров. Ноги несут сами. Проулок петляет, выплевывает его на оживленную улицу, и Порче ныряет в толпу, как в спасительный омут. Макао остался у парадного входа, с его распорядками и чувством долга. А здесь — люди. Они спешат, смотрят в телефоны, никто не смотрит на него. Никто не ждет, что он будет «хорошо высыпаться».       Свобода. Скоро Макао заметит о пропаже, натравит весь отряд псов Порша искать его, но пока у него есть возможность побыть наедине с собой и своими мыслями. Только вот… свобода — это громкое слово. Какая, к чёрту, свобода, если человека, который её даёт, сейчас нет рядом? Ким — это и есть его свобода. Не в смысле «отпускает», а в смысле — с ним только и возможно дышать полной грудью. Остальное — просто перемещение тела в пространстве. Тоска сворачивается клубком где-то под рёбрами, тяжёлая, горячая. Ким сейчас там, в своей мясорубке, где пули свистят по-настоящему, а Порче здесь, в чужом городе, в возведённой для него безопасности. Бесполезный. Пустой. Отрезанный.       Он идет быстро, почти бежит, лавируя между прохожими. Осака встречает его слишком ярким солнцем. Оно льется с белого неба, бликует на стеклах витрин, выжигает тени до черноты. Жарко. Для всех, наверное, приятно, по-летнему. Для Порче — свет бьет по глазам, но ничего не освещает. Вокруг всё серое, плоское, картонное. Храм впереди с красными колоннами — просто декорация. Река с изумрудной водой — просто зеленая краска. Люди — тени.       Как же Порче чертовски скучает. Он настолько сильно привык проводить с ним каждую минуту жизни, не расставаться даже во сне, быть единым целым, что сейчас ощущения такие, будто от него буквально отодрали часть души, вырвали половину сердца. Особенно когда он там, без него, и непонятно, что с ним и как. Как скоро вообще Порче узнает, если с ним что-то случится? Узнает ли?       Ему нужен Ким. Нужно прижаться лицом к его плечу, вдохнуть этот запах. Нужна его боль. Та особенная, с которой Порче чувствует, что существует. Что он не картинка, не пациент, не проблема. Что он свой. Что он есть.       А здесь он просто сбежавший щенок, который не знает, куда бежать дальше. Солнце печет затылок. Впереди — старый район с деревянными домами. Можно уйти туда, заблудиться. Но легче не станет. Он достает телефон, смотрит на экран. Сообщений нет. Ким не пишет. Не отвечает.       Взгляд упирается в отражение в темном стекле какой-то лавки. Уставший, злой, потерянный. Сзади, в отражении, мелькает фигура. Высокий, в черном. На мгновение сердце пропускает удар — показалось. Но нет. Не Ким. Порче отворачивается и идет дальше, в тень узких улочек. Город шумит вокруг, но для него сейчас тишина. Глухая, ватная, неживая.       Он блуждает до самого вечера. Макао позвонил так много раз, что закралась мысль отключить звук на телефоне. Не посмел — вдруг среди этих звонков окажется его Муншайн. Спустя пары десятков пришлось заблокировать номер, невыносимо. Можно было выключить телефон в принципе. Ким всё равно так и не звонит ни одного раза. Возможно, занят. Возможно, уже мёртв.       Порче возвращается самостоятельно. Даже будто не осознаёт. Просто приходит к двери квартиры, где его заперли с Макао. Входит как ни в чем не бывало, но обездоленный до предела. Эта прогулка выветрила плохие мысли, но вместе с ней и вообще все остальные. В голове теперь просто пусто. Ничего. Как и вся эта ёбаная жизнь без Кима.       Макао выглядит так, будто призрака увидел, — хотя не исключено, что Порче так и выглядит. Он быстро даёт кому-то отбой по телефону и с облегчением выдыхает, после чего обрушивается на него с руганью. — Порче, ты что, с ума сошел? Ты где был? Тебя весь день ищут! — вопит Макао, отчитывая его, как нашкодившего детсадовца. — Ты же знаешь, в какой мы ситуации, и вот так просто сбегать…       А Порче просто проходит мимо. Стягивает кеды у порога и плетётся в свою комнату. Недовольства все летят в спину, и не сказать, что хоть одно долетает. Просто фоновый бубнёж, как от работающего телевизора с неинтересной программой. Дверь хлопает очень окончательно, так, что даже Макао не предпринимает попыток снова в неё поскрестись.       Он не включает свет. Комната встречает его сизым полумраком, пахнет чужой квартирой и свежим бельём, ничего родного. Порче идёт прямо, не глядя, падает на кровать плашмя, даже не сняв толстовку. Тело будто проваливается сквозь матрас. Сквозь пол. Сквозь землю. Всё внутри — выжженная пустыня, по которой час назад гулял ураган. Сейчас тихо. Даже эха нет. Он лежит, уставившись в потолок, где играют блики от уличных фонарей, и понимает, что не чувствует ничего. Абсолютно.       Глаза щиплет. Тот самый знакомый позыв — заплакать, выпустить хоть что-то, раз уж внутри так пусто. Но слёз нет. Организм скупится даже на это. Порче просто лежит, как выброшенная на берег медуза, прозрачная и бесполезная. Дышать не хочется. Двигаться — тем более. Хочется, чтобы время схлопнулось в точку и исчезло вместе с ним.       Еле слышно гудит кондиционер. Тишина стоит плотная. Звонок врезается в неё, как нож. Порче слышал его за сегодня уже так много раз, что и не реагирует поначалу — очередной шум. Но сердце пропускает один удар, потом второй, потом разгоняется в диком, неритмичном галопе. Порче хватает телефон.       «Родной»       Картинка плывёт. Не верится. Это не может быть правдой. Столько дней тишины, столько дней пустоты — и вот так, просто, среди ночи? Фантазия, разболевшаяся от тоски, рисует ему самое сокровенное желание. Или…       Мысль приходит следом, холодная и острая, как лезвие.       А может, это уёбок Кинн стоит сейчас над трупом Кима. Держит его телефон в своих грязных руках и ухмыляется. Звонит, чтобы насладиться голосом Порче, чтобы потом смаковать подробности, чтобы насмехательски сообщить: «Всё, спета ваша любовная песенка, птенчик».       Палец замирает над кнопкой. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. В глазах начинает щипать по-настоящему — слёзы, которых не было весь день, подступают к самому краю. От страха. От надежды. От отчаяния.       Звонок не умолкает. Упрямый, настойчивый, живой. Отвечает боязливо, зажмурив глаза, чтобы не видеть реальности. Голос в телефоне вдыхает в него жизнь. — Детка? — звучит тревожно такое желанное. — Пи'Ким… — всхлипывает, уже плача. Да, больше не может терпеть.       Ким по ту сторону едва не впадает в истерику, слыша его плач. — Порче, что с тобой? Где ты?! Малыш, умоляю, скажи, что ты в порядке, — выпаливает, и Порче готов поклясться, что чувствует, как его трясёт.       Но, несмотря на его просьбу, сказать, что в порядке, не может. Это абсолютная ложь. — Я скучаю по тебе, — он старается успокоиться, прекрасно зная, что нельзя его так пугать, Ким там тоже на нервах, но эти ебучие слёзы почти душат. — Ты цел, ответь мне? Где ты сейчас? — не унимается Кимхан и заводится ещё сильнее.       Порче шмыгает носом, делает вдох и старается взять себя в руки. — Я… да, нормально. Я… — назвать это место домом язык не поворачивается, — с Макао. В комнате у себя.       Ким замолкает. Молчит слишком долго. А после выдыхает так, словно с него в ожидании этого ответа сошло три литра пота. — Клянусь, я скоро с ума сойду от того, как я переживаю за тебя, — сознаётся он. — Пи'Ким, что-то случилось? — сердце чует неладное.       Он всё ещё не отчитал за побег, да и позвонил бы в таком случае намного раньше. Макао, вероятно, принял умное решение не тревожить этой шалостью Порша и Кима, понимая, что они на говно изойдут больше, чем стоит. Почему тогда Ким так напуган? — Нет, ничего… — отвечает Ким сдавленно. — Переволновался, когда услышал, что ты плачешь. Я тоже очень скучаю, котёнок. Прости, что так редко звоню. Весь в делах, не сплю толком. — Как у вас дела? — спрашивает Порче с надеждой на хоть что-то хорошее. — Удалось что-то найти? Хоть немного продвинулись? — Э-э… Да, — Ким звучит уж очень подозрительно. — Дела хорошо, мы почти у цели.       Он не может держать его за дурака, разговаривая таким тоном. — Кимхан, что случилось? — Трейлер Вегаса взорвался. — Что?! — Спокойно, мы оба целы!       Порче молчит. И молчание его правильнее всего будет назвать ахуевшим. Он валится на подушки, потирая переносицу. Ничего, кроме сочного «Пиздец», на языке не вертится. — Как это произошло, блять? — Мы нашли несколько зацепок. Удалось найти один из складов и даже освободить несколько человек. Там были паспорта и документы. Пришлось даже сходить подлизать зад отцу, чтобы кинуть всю эту чернь прямо в прайм-тайм. Мы с Вегасом проверяли паспорта, потом вышли покурить, а трейлер рванул буквально через минуту, — Ким вздыхает. — Подарочек от Кинна. Не понравилось, что мы начали рыться в его обосранных трусах. — Господи, вы точно не пострадали или ты меня успокоить пытаешься? — новости профилактике его тревожности ну вот вообще не способствуют. — Я когда приеду, в инвалидной коляске тебя не встречу? У тебя ноги на месте? — На месте, конечно, — хмыкает Ким. — Даже одна лишняя есть. И она по тебе тоже очень скучает, солнышко.       Если бы он был рядом, Порче зарядил бы ему коленом по этой ноге за дурацкие шуточки в неподходящей ситуации. Но он не рядом. А шуточки его душу греют просто невероятно. — Дурак. — Твой.       Не может это отрицать. Поползшей по груди нежности рад, как величайшему дару. Первое хорошее чувство за последние дни. — Мой. И я твой. — Несомненно, детка.       Порче лыбится как дурак. Его голос. Его необъятная любовь. Каждое слово от Кима — как маленький пластырь на израненную разлукой душу. — Я тебя люблю, — признаётся, не выдержав. — И я тебя, мой Саншайн, — Ким произносит это с таким благоговением, что всё внутри заходится в истерике. — Скоро будем снова вместе. Клянусь тебе. — Я считаю минуты, — шепчет с придыханием. — Знаю, — выдыхает Ким. — Я тоже. Всё бы отдал, чтобы быть сейчас рядом. Обнимать тебя. Чувствовать, как ты дышишь. Знать, что ты в безопасности и просто спишь, а я могу тебя охранять. — Мне так этого не хватает… — Порче закусывает губу, чтобы снова не разреветься. Не выходит — глаза всё равно мокрые. — Я скоро заберу тебя обратно, и всё так и будет, — обещает ему. — Никакое, даже самое ебаное дерьмо на свете нас не разлучит. Я пройду через всё и вернусь к своему Саншайну. Потому что ты — моё всё, Че. Ты понял? — Понял, — всхлипывает Порче. — Повтори, — требует следом. — Ты вернёшься ко мне, — голос Порче дрожит, но он старается говорить твёрдо. — Потому что я — твоё всё. — Умница, — выдыхает Ким. И после паузы добавляет совсем тихо, почти в самое сердце: — Я люблю тебя. Сильнее, чем можно себе представить. Снова, ещё раз. Его «люблю» никогда не бывает мало. И Порче хочет услышать ещё миллионы, а может, и грёбаные миллиарды. — Пожалуйста, береги себя, — просит Ким, и тон его вновь становится будто настороженным. — Будь рядом с Макао, слушайся его, даже если он тебя пиздецки бесит, ладно? Не ходи никуда без него или охраны. Пообещай мне. — Обещаю, Пи'Ким, — бубнит в телефон Порче. — Вот и отлично. Будь послушным мальчиком.       Он говорит это нежно, так чертовски ласково, но следом прорывается непреодолимая тоска: — Мне пора, Че, — звучит виновато. — Пора… — Порче сам это знает. Что-то чересчур долго длится его счастье. — Хорошо. — Целую тебя. Мысленно. Всюду.       Хотя бы какую-то возможность продлить этот разговор хоть на минуту, но Порче лишь произносит с той же отчаянной любовью: — И я тебя, Пи'Ким.       В трубке щелчок. А потом тишина.       Ким швыряет телефон на стол. Так, что удивительно, как экран не рассыпался на крошки. Ким не смотрит на него. Он смотрит на скомканный лист бумаги в своей левой руке. Пальцы сжимаются сами, превращая письмо в жёваный комок, ещё секунда — и ногти рвут тонкую бумагу. От злости, бурлящей в жилах, натурально трясёт.       Блять.       Порш подходит сзади, осторожно кладёт руку на напряженное плечо. У него какое-то ебанутое умение сохранять стальное спокойствие, даже вот в такой ситуации. — С Порче всё хорошо? — спрашивает, и так зная, что да. Всё равно слышно, что волнуется. — Да, порядок, — выдыхает Ким. Нужно успокоиться.       Этот ебучий мудак покусился на самое дорогое. Рванувшего трейлера ему было мало, попугать захотелось ещё изящнее, с особым цинизмом выкручивая ему нервы. Это сраное письмо, подброшенное неизвестным пидарасом прямо им на стол, Киму теперь сниться будет в каждом кошмаре.       «Япония — это не далеко. Достаточно близко, чтобы приглядывать за вами обоими» — С ним охрана, — вплетается Порш голосом разума. — Макао не отходит ни на шаг. Он в безопасности. — Я знаю, — отвечает Ким. Голос всё ещё ровный. Слишком ровный. — Это просто его любимая грязная пугаловка, — продолжает Порш. — Кинн всегда так делает. Когда не может достать, начинает долбить по больному. Пытается выбить из колеи. Заставить ошибиться.       Доверия его слова не внушают. Защитить Порче — главная обязанность Кима, и делегировать её в такой ситуации просто каким-то типам из охраны равносильно тому, чтобы лечь под рельсы и ждать, что поезд сам остановится в нужный момент. Нет у него такой роскоши. Всё это время он яростно убеждал себя, что сделал это лишь ради его безопасности. Будто бы Кинн не достанет Че в Японии или Мексике или любой другой хуйне, если захочет. Захотел.       Эта сволочь знает, что его готовятся загнать в угол, и всеми силами карабкается из той помойной ямы, в которую сам себя загнал. Дошёл даже до писем с угрозами. Этот урод решил шантажировать их Порче. И если Порш лишь молча стерпел, осознавая свои возможности для его защиты, то Ким был готов вылетать в Японию следующим рейсом раскидывать потенциальных нападающих голыми руками.       И чума ползёт дальше. Добирается до каждого. Порче, Порш, Вегас… Чёрт. Злость накатывает новой волной, горячей и едкой. Вегас, всегда осторожный параноик, почувствовал неладное за неделю. Он без лишних слов отправил Пита и Вениса в неизвестном направлении. Даже Киму не сказал. Ким не винит его. В вопросах защиты своих исключений нет. В носу всё ещё эфемерно ощущается запах гари и пластика. Паспорта, добытые в той рискованной вылазке, превратились в пепел. Трейлер Вегаса теперь чёрный скелет на колёсах. Огонь пожрал металл, оставляя только груду обломков и ощущение очередного проигрыша. Была ли это чистка следов или попытка стереть их самих? Ким не уверен.       В тот момент Вегас потянулся за ним на перекур. Поэтому отделался выбитым плечом и глубокой царапиной на щеке. Ужасает лишь мысль, что бы произошло, если бы он решил остаться там. Как после такого он смог взглянуть в глаза Питу или Венису? Как бы смог сам жить и не сойти с ума? Киму стыдно. Он втянул его в этот беспорядок. Забрал его отдушину. Трейлер был домом Вегаса больше, чем любая квартира. И пусть тот уже сотню раз сказал ему не париться, что данные целы, Кимхан знает, как тяжело ему переживать эту потерю.       Вегас никогда не хранил информацию в одном месте. Всё дублировалось в реальном времени на распределённый зашифрованный кластер. Его система — это сеть из нескольких зеркал. Данные с основного компьютера синхронизировались через защищённый канал с мини-сервером, закопанным в тайнике за городом, и одновременно с зашифрованным облачным хранилищем, доступ к которому можно получить только с помощью одноразовых ключей. Уничтожение одного устройства — даже такого значимого, как его мобильная база в трейлере — просто отсекает одну точку доступа. Ядро информации остаётся нетронутым, рассеянным в цифровом пространстве. Для хакера его данные — это его оружие и его жизнь.       Но знание этой живучести не греет. Горит трейлер, горят паспорта, горит внутри злость. Ким чувствует её вкус на языке — металлический, острый. Этот ублюдок тянет за ниточки, пытаясь порвать их всех по одному. Вся их живучесть сейчас — простая удача. В том, как на их пути встретился Порш, как он смог почуять неладное и пойти за Че в тот роковой день, как Вегас вовремя пошёл за ним перед взрывом. Простое везение. И как долго судьба будет на их стороне, предположить невозможно.       Ким выдыхает, толкает дверь. Возвращается в гущу студийной суеты.       Здесь царит предэфирная лихорадка. Ослепительные лучи софитов режут глаза, выхватывая из полумрака центральную площадку с двумя креслами, диваном и фальшивой городской панорамой на голубом экране. Воздух гудит от десятков голосов, от скрипа передвигаемых камер на рельсах, от сухого щелчка затворов. Техники с наушниками на шее снуют между тросами и стойками, проверяя уровни звука. Гример с кисточкой догоняет ведущую, пытаясь припудрить её лоб. Запасной свет мигает, отражаясь в линзах огромных камер.       Всё это — часть отлаженного механизма, спусковой крючок их главного оружия, готовящегося выстрелить в самое больное место скользкого гада. И оно, с подачи Порша, прямо сейчас находится в руках переживших, кажется, больше ужасов, чем все они вместе взятые. Мэйко робко сидит в углу, окруженная родителями и парой гримёров. Именно её они нашли на одном из складов Кинна вместе с двумя мальчиками-сиротами. Им, как и ей, оказывается постоянная медицинская и психологическая помощь.       Порш нашел их. Он вычислил родителей Мэйко в рекордные сроки, использовал все свои связи и ресурсы, чтобы вытащить их из соседней страны. Привез в Таиланд, окружил конвоем охраны, обеспечил временное жилье и документы. Они благодарили уже десятки раз и не перестают делать это снова и снова. Ким знает эту пытку, знает это чувство. Ужас потери, отрицание и отчаяние, преследующее и наяву, и во сне. Неведение — пытка хуже любой боли. Не знать, надеяться или сдаться, молиться или рыдать. Эта неизвестность разъедает душу, постепенно отравляет и лишает рассудка.       Он безлико остаётся в стороне, смотря на них. Несчастную, опалённую горем семью, воссоединившуюся вновь спустя столько мучительных дней разлуки. Возможно, это — его искупление? Годы, прожитые подонком. Горы вывернутого наизнанку дерьма. Реки чужой крови и слёз, в которых он умывался с удовольствием. Вся эта внутренняя гниль, что клокочет у него под рёбрами, въелась в кости. Возможно, теперь судьба даёт шанс? Не смыть — это невозможно. Но слегка отбелить. Прикрыть коростой новых поступков старые зияющие раны.       Студия гудит. Сотни глаз, направленных в одну точку, десятки механизмов, замерших в ожидании команды. Ким стоит в тени операторской, за спинами звукорежиссёров, вжимаясь плечом в холодную стену. Отсюда видно всё.       Ведущая занимает своё кресло. Женщина с жёсткой линией подведённых глаз, с идеальной осанкой и голосом, который через минуту заполнит эфир миллионов телевизоров, рассказывая страшнейшие подробности, оставшиеся за кадром привычной мирской жизни. Она поправляет микрофон на лацкане пиджака, мельком взглядывает в монитор суфлёра. Рядом с ней, чуть глубже в кадре, разместились мужчина и женщина средних лет и Мэйко. Обратный отсчёт до старта их оружия начался. Режиссёр в наушниках за стеклом аппаратной поднимает руку. Пальцы складываются в цифры. Пять. Четыре. Три. Два. Красный огонёк камеры загорается алым зрачком.       Ведущая поворачивается к объективу, улыбка профессионально дозирована — серьёзность новостей не терпит фальшивой весёлости. — Сегодня мы вторгаемся на территорию, которая обычно скрыта плотной завесой лжи и корпоративной тайны. То, о чём пойдёт речь, — не просто криминальная хроника. Это хроника системы, где человеческая жизнь превращена в единицу товара, в расходный материал. В нашей студии — семья, которая согласилась говорить. Которая нашла в себе силы смотреть в глаза правде. И требовать её.       Она делает паузу, плавно переводит взгляд на гостей. Камера номер два плавно выезжает на рельсах, берёт общий план. В аппаратной режиссёр переключает картинки на мониторах, выбирает ракурс. — Три недели назад старшая дочь семьи Танака пропала и чудом смогла выбраться из страшнейших событий, которые мы попытаемся восстановить. Мэйко, — голос ведущей теплеет, теряет официальную интонацию, — расскажите, с чего всё началось.       Девушка поднимает голову. В глазах — затравленный блеск, зрачки расширены, губы пересохли. Она сглатывает, пытается смочить горло. Переводчица, сидящая рядом, тихо дублирует вопрос на японском. Мать Мэйко сжимает её ладонь в своих. — Я искала работу. Закончила университет в Киото, хотела найти что-то, связанное с креативом, с менеджментом проектов. Это была моя мечта, — она замолкает, переводчица переводит фрагмент. Ведущая кивает, не перебивая. — В интернете, на сайте вакансий, я нашла объявление. Крупная зарубежная компания набирает креативных менеджеров в новый, международный проект. Зарплата, условия — всё выглядело идеально. Как шанс. Я подумала, что это судьба.       За спиной Кима техник поправляет наушник, шелестит страницами распечаток. Где-то слева щёлкает затвор фотоаппарата — пресс-фотограф ловит кадры для завтрашних газет. — Я отправила резюме. Ответ пришёл быстро. На электронную почту. Меня пригласили на собеседование. Личное. Сказали, что представитель компании в Таиланде готов встретиться, оплатить перелёт и проживание. Я согласилась. Родители волновались, но я убедила их, что это надёжно. Там были контракты, печати, официальный сайт и отзывы.       Мэйко запинается. Глаза наполняются влагой, но она сдерживается, смаргивает, не даёт слезам сорваться. Мать сильнее сжимает её руку. — Я прилетела в Бангкок, — Мэйко выдыхает, собирается с силами. — Меня встретили. Посадили в машину, отвезли в отель. Обычный отель, ничего подозрительного. Вечером я позвонила родителям по видео, показала номер, показала вид из окна. Сказала, что завтра знакомство с командой, собеседование.       Мать Мэйко прижимает платок к глазам, смаргивает набежавшие слёзы, не даёт им испортить грим. Тушь, к счастью, водостойкая — кто-то из гримёров подстраховался. Ведущая переводит взгляд на неё: — Госпожа Танака, когда вы поняли, что происходит что-то не то?       Женщина говорит на японском быстро, взахлёб, слова налетают друг на друга, сталкиваются, разбиваются. Переводчица едва успевает вклиниваться, голос её звучит ровно, безэмоционально, контрастирует с дрожащим голосом матери. — Мы созвонились с ней вечером. Она была счастлива, взволнована. А на следующий день…       Голос матери срывается. Она замолкает, собирается с силами. Сжимает платок в кулаке так, что костяшки белеют. Грудь тяжело вздымается под пиджаком от подступающей паники воспоминаний. — На следующий день она не ответила на утренний звонок. Мы подумали, занята или, может, осматривается. Позвонили вечером. Тишина. Снова утро — тишина. Мы начали звонить в компанию, на тот номер, который она оставила. Там никто не брал трубку. Писали на почту — ноль реакции. Двое суток…       Женщина замолкает. Смотрит перед собой пустыми глазами. Камера держит её лицо крупным планом, режиссёр не переключает ракурс, даёт зрителю возможность рассмотреть весь ужас убитой горем матери, едва не потерявшей любимую дочь. Мэйко вновь подхватывает нить. Теперь её голос звучит тише, будто она говорит сама с собой, погружаясь в те воспоминания, с каждым словом падая на дно. — Ночью… Я проснулась от скрежета в двери. Не успела сообразить, — голос её срывается, становится тонким, надломленным. — Дверь распахнулась, ворвались двое мужчин. У них был ключ, запасной ключ от номера. Я закричала, но на голову накинули мешок. И они потащили меня… Всё было как в тумане…       Ведущая выдерживает паузу, даёт зрителю впитать услышанное. На мониторах операторов — лицо девушки крупным планом. Чёрные глаза, в которых отражаются софиты, отражается студия, отражается всё, кроме жизни. — Что было дальше? — наталкивают её на продолжение. Шоу, к сожалению, не требует пауз. — Меня увезли на склад. Там… там было много других. Мальчики, девочки. Некоторые младше меня. Нас держали в клетках, за решёткой, как собак.       Мать Мэйко плачет уже открыто, не скрываясь. Слёзы текут по щекам, смывают пудру, оставляют тёмные дорожки. Отец обнимает её за плечи, прижимает к себе. Его лицо остаётся каменным, только желваки ходят под кожей. Он смотрит на дочь, и в этом взгляде — всё: ненависть к тем, кто это сделал, вина, что не уберёг, любовь, которая не знает границ.       Ведущая медленно поворачивается к камере номер один. Её лицо теперь не просто серьёзное — оно обвиняющее. Голос теряет остатки теплоты, становится жёстким, чеканным, приобретая вес судебного приговора. — По нашей информации, отель, в котором проживала Мэйко Танака, и склад, где её удерживали на протяжении нескольких дней, принадлежат структурам, подконтрольным холдингу «Ромстайтхонг».       Она делает паузу. В аппаратной режиссёр переключает картинку — на экране появляется логотип корпорации, знакомый каждому жителю страны. Золотые буквы на тёмно-синем фоне. Респектабельность. Надёжность. Многомиллиардные обороты. — Крупнейшему монополисту в регионе, — продолжает ведущая. — Господин Кинн Ромстайтхонг, глава корпорации, по свидетельствам потерпевших, не раз посещал эти склады. Лично оценивал то, что его сотрудники называют «товаром».       Ким морщится, вглядываясь в лицо ублюдка на экране. С каким бы удовольствием он своими руками стёр эту деловитую улыбку с его лица самым изощрённым способом. Изничтожил эту суку под самый его гниющий корень. И нет, он далеко не моральных прав защитник, сам на них срать хотел, сколько раз нарушал — и представить страшно. Но Ким никогда не смог бы поднять руку на тех, кто слабее, на тех, кто никогда не сможет дать ему отпор. — Мэйко — не единственная жертва, которую удалось найти и спасти. Двое мальчиков, удерживаемых вместе с ней, сейчас находятся в безопасном месте. Они сохраняют анонимность, но их показания записаны и подтверждают каждое слово. Речь идёт о преступлении против жизни, о свободе человека, о торговле людьми в особо крупных размерах. И все нити ведут в один кабинет. В кабинет человека, которого мы с вами так близко пустили в нашу повседневную жизнь.       Камера крупным планом запечатлеет ведущую, завершая эфир в прайм-тайм. Фитиль подожжён, их главный козырь вскрыт, и теперь остаётся лишь следить за последствиями, обезопасив себя от возможной контратаки. — Мы продолжим следить за развитием событий. Мы будем держать вас в курсе. А сейчас — слово нашим юридическим экспертам, которые прокомментируют, какие статьи Уголовного кодекса применимы к действиям господина Ромстайтхонга и его структуры. Мы также приглашаем всех, кто обладает любой информацией о деятельности холдинга, обращаться на нашу горячую линию. Номер на экране.       Режиссёр в аппаратной переключает картинку. В студии загорается зелёный свет на другой камере, эксперт в очках с толстыми линзами начинает говорить о правовых нормах, о сроках давности, о невозможности откупиться, когда дело получает такой резонанс, заполняя эфир техническими деталями. Ким не слушает. Он смотрит на Мэйко и впервые за вечер позволяет себе улыбнуться. Неизвестно, скольким ещё они смогли помочь, пошатнув основание этой империи.       Телефон гудит в кармане от входящего сообщения, и рука сама собой тянется разблокировать экран. Солнышко Смотрел эфир 12:23 Пожалуйста, будь осторожнее, я волнуюсь 12:23 Ким улыбается, быстро печатая ответ

You

Всё под контролем, детка 12:23

Люблю тебя 12:24

      Телефон убирается в карман, но тепло от сообщения ещё пульсирует где-то под рёбрами, рядом с тем холодом, что никак не желает отпускать. Ким выходит из душной аппаратной, минует коридор, где охрана переглядывается с техниками, и толкает стеклянную дверь на балкон.       Душный воздух Бангкока дышит ему в лицо: влажный, тяжёлый, густой от выхлопов и уличной еды. Где-то внизу, на двадцать этажей ниже, город продолжает жить своей жизнью, не подозревая, что только что в прямом эфире рухнула одна из его несущих стен. Ким достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой. Огонёк вспыхивает и тут же гаснет, съеденный влажным ветром. Вторая попытка — удачная.       Он облокачивается о перила, открывая новостную ленту. Несколько перепечаток в мелких пабликах, ссылки на запись эфира в новостных страницах с аудиторией в пару тысяч подписчиков. Комментарии разрозненные, кто-то пишет «фейк», кто-то «давно пора», но в целом тишина. Информационное болото засасывает сенсацию, переваривает медленно, нехотя.       Ким докуривает, прикуривает следующую.       Час спустя картина начинает меняться. Один из крупных блогеров-миллионников репостит нарезку с показаниями Мэйко, снабжая её жёстким разбором: где находится отель, кому принадлежит, какие ещё объекты в Бангкоке связаны с холдингом. Его подхватывают. Ещё час, и лента пестрит заголовками. Интернет-СМИ, те, что помельче и поголоднее до сенсаций, штампуют новость за новостью, высасывая детали из пальцев, домысливая, додумывая, раскручивая маховик.       Ким затягивается глубоко, чувствуя, как никотин смешивается с адреналином в крови.       Три часа ночи. Город спит, а новостные сенсации и не думают затихать. Хэштег с именем Кинна Ромстайтхонга ползёт в тренды. Подключаются международные ресурсы. Японские издания, следящие за судьбой своей соотечественницы, переводят показания, публикуют фотографии Мэйко: счастливую, с дипломом, на выпускном. А следом кадры из студии, где та же девушка с затравленными глазами рассказывает о клетках. Общественный резонанс поднимается даже лучше, чем планировалось.       Утро встречает Кима серым, тяжёлым небом и новостью, которая приходит уже не по информационным каналам, а по закрытым, но любезно добытым с лёгкой руки одного очкастого калеки. Официальный запрос из Японии. Министерство иностранных дел Японии через Интерпол направляет обращение в центральное управление полиции Таиланда. Не в местный участок, не в районное отделение, где у Кинна всё схвачено, а прямо в Бангкок, в главное управление. На стол людям, которых не купишь, потому что их контролирует не местная коррупционная сеть, а государственная машина, завязанная на международные обязательства.       Там, в кабинетах с кондиционерами и флагами, чиновники принимают бумагу с гербом, читают, переглядываются. Кто-то почёсывает затылок. Кто-то тянется к телефону. Система, которую Кинн выстраивал годами, полировал, смазывал, охранял, даёт первую трещину не там, где он ждал удара.       Дни тянутся резиновые, липкие. И неделя сменяет другую. Ким почти не спит. Тело ноет от усталости, но мозг не выключается — прокручивает варианты, просчитывает ходы, ищет слабые места в их собственной защите. Порш обеспечил её даже с избытком, но от этого не спокойнее. Солнышко Так скучаю 22:13 Без тебя даже еда невкусная, хотя тут столько всего 22:13       Он улыбается как дурак. Навивает некую ностальгию. Словно они вновь впервые написали друг другу в том злополучном приложении для знакомств. Дым вьётся в свете неоновой рекламы, тает в тропической ночи. Ким не чувствует вкуса сигареты. Только горькую сухость во рту и гул в груди — сердце колотится где-то в горле от предвкушения вновь оказаться рядом.

You

Наешься всего и за меня тоже 22:14

В следующий раз поедем вместе и накормишь меня всем, чем захочешь 22:14

      Приятно знать, что хоть у Че всё относительно спокойно. Лучше бы всё так и оставалось. Через две недели после эфира происходит то, чего Ким ждал и боялся одновременно. Японское посольство в Бангкоке не ограничивается формальным запросом. Дипломаты, чья работа обычно сводится к приёмам и протокольным мероприятиям, вдруг включаются в игру с неожиданной жёсткостью. Пресс-атташе даёт комментарии. Консул встречается с представителями МИД Таиланда. Разговоры ведутся на повышенных тонах, за закрытыми дверями, но слухи просачиваются, доходя до нужных ушей.       Ущерб для двусторонних отношений. Фраза, от которой у тайских чиновников холодеет внутри. Кинн пока молчит. Его пресс-служба штампует опровержения, угрожает судами, обещает иски о клевете. Но это работает только на тех, кто хочет верить. Те, кто умеют читать между строк, видят другое: молчание самого подонка. Ни одного появления на публике. Ни одного интервью. Только сухие пресс-релизы, от которых разит паникой.       В высшем руководстве полиции Таиланда происходит то, что происходит всегда, когда пахнет жареным, — лихорадочная попытка сохранить лица. Генералы, ещё вчера принимавшие доклады о «стабильной криминогенной обстановке», сегодня требуют отчётов, оперативных сводок, имён и фамилий. Им плевать на Кинна. Им плевать на правду. Им важно только одно: чтобы ущерб для двусторонних отношений не стоил им свободы.       Месяц втягивается в новую фазу, и Ким чувствует это каждой клеткой измотанного тела. Тот момент, когда информационная война перестаёт быть просто войной и превращается в нечто большее — в историю, которую уже не замять, не купить, не остановить. Ночь сменяет ночь, сигареты тают в пачках, кофе остывает в кружках, а новость живёт своей жизнью, нарастая как снежный ком, готовый придавить всех, кто попадётся на пути. Отставка за отставкой, пустеют замешанные в скандале кожаные кресла. — Посольство вызвало замминистра. Лично. Не секретаря, не советника, а замминистра иностранных дел. Представляешь уровень? — сообщает голос Порша по ту сторону телефонной трубки.       Ким представляет. Это провал несоизмеримых масштабов. Репутация Таиланда как туристического направления. Безопасность японских граждан. Вопросы, на которые нет хороших ответов. Замминистра выходит со встречи с мокрой спиной под пиджаком. Кондиционеры в посольстве работают отлично, но от страха потеют даже в минусовой температуре.       Через три дня после этого разговора Ким получает новую порцию информации от Вегаса. Тот появляется в лофте под утро с двумя бутылками пива, ставит на стол ноутбук, разворачивая экран. — Смотри, — тыкает пальцем в монитор. — Спецгруппа. Из центрального аппарата. Им даже местным не сообщают.       На экране — сухие строчки служебной переписки, перехваченной, расшифрованной, разложенной по полочкам. Приказ о создании специальной оперативной группы спускается сверху, минуя промежуточные звенья. Формируется из сотрудников центрального аппарата. Из тех, кого не купишь, потому что их контролирует не местная сеть, а система тотального надзора за особо важными делами. В группу входят оперативники из другого региона — чистые, незапятнанные, не знающие местных раскладов. Им не сообщают точных координат до последнего момента. Им не называют имён фигурантов раньше времени. Им просто приказывают быть готовыми.       Вегас отпивает пиво, смотрит на Кима поверх очков. — Они работают вслепую. Им не дают полных данных, боятся утечки. Придётся подкидывать информацию дозированно, чтобы не спалить источник, — рассказывает, просчитывая наперёд.       Ким кивает. В горле першит от бесконечных сигарет, голова гудит от недосыпа, но внутри разгорается холодное, спокойное пламя. Система работает. Механизм запущен, и его уже не остановить.       Четвёртая неделя приносит новые жертвы. Вернее, старые жертвы, которые наконец находят в себе силы говорить. Женщина из провинции Исан приходит в полицейский участок с переводчиком и адвокатом. Она работала на одном из объектов Кинна три года назад, сбежала, пряталась всё это время, боялась, что найдут. Её показания занимают сорок страниц. Имена, даты, описания помещений, имена охранников, лица посетителей, которые приезжали смотреть на «товар».       Мужчина из Камбоджи, отец двоих детей, которого держали в подвале полгода, заставляя работать на стройке без оплаты, без еды, без права выйти на солнечный свет. Он не говорит по-тайски, объясняется жестами и обрывками английского, но его рассказ записывают на видео, переводят, публикуют.       Ким видел много дерьма в своей жизни. Сам делал дерьмовые вещи, от которых нормальных людей тошнит. Но это… Это не выбор, где каждый знает, на что идёт. Это не разборки взрослых дядек с оружием. Это дети. Это люди, которые хотели просто жить. Он снова курит на балконе, смотрит на один и тот же пейзаж, и в голове пульсирует одна мысль: правильно ли они сделали, вытащив Мэйко? Не разбудили ли они спящего зверя, который теперь кинется на всех, кто попадётся под руку? Кинн не простит. А ещё есть Че, безопасность которого Ким теперь не в силах контролировать лично. И от этого ещё страшнее.       Другая мысль приходит следом, тяжёлая, отрезвляющая: этот зверь никогда не спал. Он просто жрал тихо, в тени, не привлекая внимания. А теперь на него наконец направили прожектора.       Это влечёт за собой следующую ожидаемую волну. Протесты.       Сначала это просто стихийные сборища. Несколько десятков человек у офиса холдинга с плакатами. Журналисты снимают, полиция наблюдает, пока никто не вмешивается. Кинн молчит. Его охрана усиливает посты, но не предпринимает активных действий — слишком много камер, слишком много свидетелей.       Через два дня протестующих уже сотни. К ним присоединяются правозащитники, студенческие организации, активисты из движений против торговли людьми. Лозунги становятся жёстче. Транспаранты требуют ареста, расследования, справедливости. Кто-то приносит фотографии пропавших родственников — тех, кто пропал однажды и исчез навсегда.       Они выходят к офису Кинна не потому, что кто-то поджёг фитиль. Они выходят, потому что внутри у них годами копилась боль, а теперь появилась надежда, что эту боль услышат.       Шестая неделя после эфира. Ким замечает странную тишину со стороны Кинна. Пресс-служба холдинга ещё работает, штампует опровержения, но делает это вяло, без прежней агрессии. Заявления становятся короче, реже, неувереннее. Юристы перестают угрожать исками каждому СМИ, опубликовавшему материал. Охрана офиса холдинга увеличивается, но сами ворота закрываются чаще, чем открываются.       Звонок в дверь отвлекает его от просмотра дерьмового телешоу по телевизору в попытке отвлечься. Ким напрягается, закусывая внутреннюю сторону щеки. Внизу посменно караулят телохранители Порша, никто бы не смог прорваться через них незамеченным, но они строго условились предупреждать перед всеми визитами. И гостей сегодня он, очевидно, не ждал.       Кимхан шарит рукой к прикроватному ящику, доставая пистолет. Он следует по коридору бесшумно, даже дышать старается через раз. — Это я, открой, — раздаётся голос Порша по ту сторону.       Ким чертыхается, открывая несколько замков, но пистолет по-прежнему держит наготове. — На какой хрен договорились звонить? — ругается он, тревожно оглядываясь за спину внезапного гостя в поисках хвоста. — Кинн пропал, — сообщает Порш без предисловий.       Ким замирает с пистолетом в руке, пропуская его внутрь. Порш падает на диван, устало прикрывая ладонью истощенные от недостатка сна глаза. — В каком смысле? — переспрашивает Кимхан. — В прямом. Третий день никто не видел Кинна Ромстайтхонга. Ни в офисе, ни в особняке, ни в местах, где он обычно появляется. Охрана говорит, что он уехал по делам. Ближайшее окружение — что решает дела. Но никто не знает, где именно. Его компания рушится, отделы расформировываются быстрее, чем об этом успевают докладывать.       Это не паника — это расчёт. Кинн играет в молчанку. И пока молчит, ничего нельзя доказать. — Залёг на дно, — кивает Ким, соглашаясь. — Почуял, что жарко стало. — Или готовит ответный удар, — возражает Порш. — С такими, как он, никогда не знаешь.       Они сидят молча несколько минут. Каждый думает о своём, но мысли сходятся в одной точке: тишина перед бурей самая опасная. Кинн не из тех, кто сдаётся. Кинн из тех, кто ждёт момента, чтобы вцепиться в глотку.       Ночь накрывает город плотным одеялом влажной духоты. Ким выходит на балкон, смотрит на огни внизу. Где-то там, в этом бесконечном муравейнике, прячется человек, который искромсал их намного сильнее прочих. Что он чувствует, чего ждёт? Каков будет его следующий шаг? Солнышко Скучаю. Очень. Так к тебе хочется 01:47       Ким смотрит на экран, и в груди разливается тепло, пробивающее даже многодневную усталость. Он печатает ответ, глядя на тающие в темноте огни.

You

Я тоже. Скоро всё закончится и я тебя заберу, обещаю 01:48

      Он не знает, правду пишет или нет. Скоро ли закончится? Закончится ли вообще? Или это только начало чего-то большего, что погребёт их всех под обломками?       Где-то в городе, в тишине охраняемых особняков, в тайных квартирах, о которых не знают даже ближайшие соратники, Кинн Ромстайтхонг зализывает раны и планирует следующий ход. Ким знает одно: когда крыса забивается в нору, рано или поздно ей придётся выйти. Чтобы сдохнуть или чтобы укусить.