Ангина

Джисон был из тех, кто болел редко. Но метко. Он мог слечь раз в год, зато сразу почти на месяц с какой-нибудь запущенной пневмонией, или аппендицитом, или промышленным отравлением, или переломом со сдвигом, или ротавирусом, короче, нужное подчеркните и натяните на всякий случай маску на нос. Когда Чан заглянул к нему по пути к себе домой, занося по доброте душевной жратву, потного лихорадящего Джисона почти пришлось ловить на руки в дверях. Несмотря на его нытьё и сиплые отнекивания, уже через минут сорок в его квартиру ломились люди в страшных белых халатах. Всадники тьмы с длиннющими шприцами в чемоданчиках с красными плюсиками. Бан Чан был, как всегда, вежлив, мил, обходителен с гостями и по-старшебратински переживателен с больным. Он провёл врачей скорой в комнату к сопящему на мятых простынях Джисону и встал у подоконника, сложив мощные руки на груди. Жест чисто контролирующе-отцовский. И, о. О-о-о. Джисон никогда не думал, что будет, блять, счастлив тому, что почти при смерти. И что его вдруг станет волновать, как он херово, должно быть, выглядит спустя три дня температуры почти под сорок. К нему спустился не всадник тьмы, а истинный рыжеволосый ангел. Джисон бы не пожалел, если бы вот прямо сейчас и погиб бы на руках этого чуда, этого прелестного создания с круглыми чёрными глазами, и… – Ну, что расскажете, больной? …Дева Мария, и генератором медового кошачьего мурчания вместо горла. Джисон так и вылупился на него, как последний придурок – впоследствии он и не вспомнит, что с мальчиком-котом из манг приехал на вызов кто-то ещё. Сзади сахарной чуть взъерошенной макушки сквозь окна палило солнце, подсвечивая тонкие торчащие волоски, и кипящему разваренному мозгу Джисона на серьезке казалось, что он видит ебучий нимб, а еще ему казалось, что он чертовски остроумен и обаятелен, когда он ляпал что-то вроде: – Я уже в раю? У парня игриво приподнята сочная припухлая губа, открывая белые зубки, и он смахивает на кролика, на зайчика, но когда он улыбается, щуря яркие глаза, то сомнений в его противоположно кошачьей хитрой природе никакого не остаётся. Джисон плывет, и в глазах у него плывет, и все кажется прекрасным сном. Он никогда такого не чувствовал к незнакомцам и винил во всем кипяточный бред вместо сформулированных мыслей в башке. – Не торопитесь туда, Хан Джисон. Ему пихают градусник, над ним нервно давит в кулак смешки Чан, ему зачем-то легонько, почти ласково отодвигают прилипшую чёрную прядь со лба, а он мало-помалу расплывается в сладкой полоумной улыбке и прикрывает от удовольствия глаза, представляя, что эти маленькие (черт, почему такие маленькие?!) лапки прекрасного медбрата не обтянуты на деле силиконовыми перчатками и что жест его не оправдан тем, что он попросту не растерял ещё сердобольность к больным в силу возраста. Джисон даже не может различить, о чем текут разговоры вокруг. Ну, вероятно, о нем. Чан что-то рассказывает о ходе простуды, о том, как давно и после чего Джисон слег, коллега рыжего безобразия обсуждает что-то с ним, заполоняя бумажки, но тут ведь главное что, главное ловить мягкие перекаты мурчливого тембра и послушно акать, давая посмотреть круглым любопытным глазкам на свои воспалённые миндалины. – Ангина, – выдаёт вердикт медбрат, эдак сочувствующе моргнув. – Она, родимая, – соглашается его возрастной коллега, не отрываясь от заполнения истории болезни. – …это твоё имя?.. – тявкает Джисон всё ещё палочкой во рту. – Прости, что? – медбрат едва сдерживает смешок – в отличие от вовсю клокочущего на периферии Чана. Он смеётся над Джисоном, потому что Джисон придурок, пытающийся флиртовать в горячке. Джисон молчит в ответ почти затравленно. Минхо опускает взгляд, все же коротко прыснув, и опять небрежно поправляет Джисону челку. – Ангина – дама, сидящая у тебя в горле. А я Минхо. И не хочу тебя расстраивать, но придётся все же сделать мазок на корону. Джисон скорбно стонет и морщит нос, моляще стреляя взглядом в сторону Чана. Мазки на корону ужасно мерзкие. – Открываем ротик. Ну, может, не такие уж и мерзкие. Двусмысленность оседает изнутри черепной коробки вязким топким сиропом, и в себя Джисон приходит только тогда, когда вовсю откашливается и отчихивается щенком от вторжения в глотку и нос. Медбрат-Минхо трахнул его почти девственные ноздри, можно считать, что они стали близки? – Температура больно высокая, можем предложить капельницу, чтобы ее сбить, и вот, на листочке… Мин-хо. Приятно. Мягко так на языке. Мин-хо. Он же не шепчет это вслух? Мин… Что-то стискивает его голое плечо. – Поработайте кулачком. Что? Джисон осоловело моргает на рыжую челку и выжидающе выглядывающие из-под неё круглые глаза. С губ так и рвется еще одна скользкая шуточка, и кто он, чтобы сейчас ей противостоять, а? Выдает, очумело улыбаясь: – Что, уже? Глаза напротив вопросительно пару раз моргают. Пальцы в перчатках держат иглу капельницы. – Имею ввиду… мы с вами уже на этом уровне отношений? В глазах Минхо что-то мелькает. То ли ехидное, то ли знающее, и даже кажется на мгновение, что отдающее на глубине чем-то темным, но ведь тёмное совсем не вяжется с этим ангельским образом парня, работающего на скорой. – Как раз на том, чтобы я ввёл тебе иглу в вену. Работай кулаком, – спокойно, оставшись внешне непоколебимым, даже уголками красивых губ не дрогнув. Джисон послушно сжимает кулак пару раз, перетянутые вены на внутренней стороне предплечья надуваются. Ставит мысленно себе галочку – медбрат перешел на «ты». Уже прогресс! Не унимается: – Обещайте, что будете со мной нежным. В этот раз Минхо даже ничего не отвечает. Только качает головой нарочито-укоризненно, видно, уже переняв эту манеру у наученных жизнью поликлиничных медсестёр, и Джисон, надо сказать, почти не дергается, когда ему всаживают эту страшную иголку в руку. Он перестарался – даже дойдёт понимание. С этим вот всем. Рыжий ангел исчезнет из его квартиры вместе с капельницей, и Джисон обязательно вам скажет, что и его разбитым сердцем в придачу, хотя на тот момент он уже обессилено спал. После двухнедельного больничного на Джисона наваливаются долги и отработки по учебе, сломанный текучий холодильник и вынужденные поездки домой по выходным, где мать причитает и долечивает его гланды, и где отец вечером опять напивается, вызывая самые неприятные воспоминания, ассоциации и эмоции, и не подумайте, папа у Джисона неплохой, просто бывает, что некоторым пить нельзя. Под аккомпанемент родительской ссоры и дальнейшего маминого холодного молчания Джисон вываливается из душной квартиры и оседает задницей на ближайшей скамейке с электронкой. Ему, вообще-то, как-то погано, и постоянно в башке назойливым гундежом червячок, напоминающий о несданных эссе, и поездки домой нихрена ожидаемого облегчения не приносят, и этот номер косым почерком на мятой бумажке… «Какой из меня был бы друг, если бы я после твоих дешёвых подкатов не надавил на жалость и не взял номер этого медбрата?» – сказал тогда Чан-хён, немного издевательски улыбаясь. – «Дерзай, Джисон, больше кринжа уже не навалишь». А Джисон, вообще-то, ещё мог его навалить. Например, если бы сейчас написал с очевидным намерением своими гейскими ручонками и получил бы за это холодный от ворот поворот. Или ещё хуже – не менее холодный игнор. Или даже ещё хуже – перелом этих самых гейских ручонок, но это на случай, если рыжие ангелы бывают гомофобами. Он вполне умеет ловить сигналы даже в предсмертных агониях и сообразил уж, что Минхо его шуточки в итоге оттолкнули. Наверняка он был натуралом и просто, бедолага, работу свою делал. Чёрт, да Джисон его не знал ведь совершенно. Просто мимолётная симпатия к красивому лицу. – Может, мне вообще из-за темпы показалось. – Хан, поверь, – терпеливо отозвался в трубку Чан. – Твой рыжий медбрат был чертовски горяч. И это заметил даже я. Джисон замолк. – Ниче ты не потеряешь. Этот твой гейский радар не всегда исправен. Ты сколько раз уже с ним прокалывался? Он у тебя на того препода по информатике работал, помнишь? – Знаешь, женитьба и ребёнок не отменяют возможного… – Да-да. Пиши ему. Если че, всегда можно оправдать себя, мол, писал узнать совет про болячку. Я бросаю трубку, нытик. – Преподу по информатике-то? Писать? – Если только у тебя кинк на ипотеки и штампы в паспорте. Электронка замигала почти жалобно. Джисон в панике и не заметил, что сосет воздух. Палец занесся над «отправить». привет, Минхо. это тот пацан с ангиной

О. Привет, пацан с ангиной~

Джисон почти вскрикнул. Ну, «~» можно же считать хорошим знаком?

У тебя опять что-то заболело?

м… можно сказать и так ?

Дай угадаю. Сердце?

Джисон замер, успев напечатать лишь «мое се-». Бог, он так заезжен? Позорище.

Хан Джисон с ангиной, видимо, в обычное время ты такой же глупыш, каким был в лихорадке.

хаха… ну типа?.. я реально не самый остроумный. я извиниться хотел, наверное, вёл себя ужасно и заставил тебя чувствовать типа дискомфорт

О, так ты писал лишь извиниться?

– Хён, я не понимаю, это флирт или что?! – отчаянный крик Джисона в трубку распугал стайку воробьев в пяти метрах. – Че мне ответить?! – Джисон, – вздохнул Бан Чан устало. – Знал бы, что ты такой сопляк в этих делах, пять раз подумал бы, прежде чем выбивать тебе его номер.

Хан Джисон. Не извиняйся. Мне было забавно.

И Джисон улыбается как-то дурашливо, прикусывая уголок телефона зубами зачем-то. «Он считает меня забавным», думает. И уже не ссыт, предлагая Минхо погулять и напоить его кофе в знак моральной компенсации.

***

Минхо иногда ловит себя на состоянии, подозрительно близко к «ужасно счастливый». Он не склонен вообще как-то бурно выражать эмоции, он невозмутимее танка и спокойнее удава, но. Но когда Джисон встречает его вечером с работы с пакетом мармелада в руках в замерзших ладонях и своей широченной зубастой улыбкой. Но когда Джисон хохочет во все горло над его дурацкими шутками и гладит уличных котов на заборах. Но когда Джисон смущается постоянного мурчащего флирта так, словно бы не он в первую встречу выдавал фразы про кулачки. Но когда Джисон лежит под боком, делая вид, что увлечен Евангелионом на экране ноута, а на деле то и косится на их соприкасающиеся коленки. Когда всё вот это происходит, Минхо чувствует, что у него по сердцу топочет мягкими лапами большой пушистый кот. Какой-то из числа его трех. Это состояние подозрительно близко к «ужасно счастливый», кажется. Джисон зовет его кошаком, Джисон дует беличьи щеки, когда обижается, он пишет кучу назойливых эсемесок, используя, вероятно, «отправить» вместо запятых, Джисон весь ему кажется крошечным, уязвимым, тонким и чувственным, расстраивается по куче поводов, постоянно тревожится и дергается, и каждый день Минхо все труднее сдержать себя в руках и не затискать этого смущенного недотрогу до полусмерти. Он не уверен, в какой момент так малодушно позволил завладеть своим сердцем. Джисон никакой не особенный, он обычный мальчишка со своими тараканами, но Минхо чувствует, что это тот самый обычный мальчишка, когда зажимает того впервые в дверном косяке его собственной съемной квартиры и выцеловывает горячие щеки, стискивая свои ладони в кулаки на стене. Он учится в медицинском на пятом курсе, оканчивает уже скоро, берет смены медбратом в скорой, а у Джисона издательское дело, он постоянно в книжках и соплях от того, что ему «нахуй все это не нужно», и долгие месяцы они ходят вокруг да около, видятся по выходным, забирают друг друга с учебы и таскаются на набережную, на крышу, в бар, и рядом друг с другом смотрятся практически нелепо, потому что Минхо всегда весь в светлом и на классике, а у Хана по пять одинаковых черных толстовок в шкафу на вешалках, но однажды Джисон опять заболевает, зовет к себе своего «самого хорошего медбрата на свете» и принимает все тяготы лечения на себя так обреченно и покладисто, что Минхо по итогу заваливает его на кровать и душит поцелуями – уже полноценными. Вкусными, глубокими, но с отдушкой терафлю на Джисоновом языке. И потом они болеют уже вдвоем. Дома два кота отираются об его ноги, как только он внутрь заходит, и выходит встречать третий, но уже не кот, а нечто более… беличьей наружности. Сонно трет глаза, потому что Минхо после смены ночной, а потом позволяет затискать себя, разморенного постельным теплом и мягкого-мягкого, плюшевого почти, и Минхо да. Он ужасно счастливый. Они ссорятся иногда, потому что с Джисоном непросто, осторожно надо, а Минхо упрямец ужасный, но мирятся всегда одинаково быстро. Джисон выкрашивает волосы в синий, воркует Минхо, зарываясь пальцами в его рыжие пряди, что они теперь хорошо сочетаются, и впервые целует сам, плюхаясь на сильные бедра всем весом, и тогда кровать полночи бьется спинкой о стену и вызывает недовольство соседей в общем чате жильцов, и знаете что? Минхо почти не стыдно. Ему охуенно, ему ужасно счастливо.