Ангина

Минхо с утра на его собственной кухне открывается самая аппетитная картина в мире. Картина, достойная всех восхвалений, достойная того, чтобы перед ней стояли на коленях и текли на неё слюной, как собаки. Джисон у плиты, жарит оладьи из их разморозки. У него взъерошенный затылок, трогательно открытое воротом растянутой футболки плечико и вальяжно висящие с косточек таза мягкие домашние шорты. Фигурка у Хана статуеточная почти – сочный зад, тонкая талия и широкие плечи, и Минхо голодно вылизывает всю эту красоту взглядом с добрых полминуты, зависнув в проходе. А потом приникает позади – вылизать уже не только взглядом. Он нежничает, жадничает, выцеловывает чуткий загривок мгновенно ослабшего в руках младшего, выщупывает рельеф животика и груди. Загребает кожу руками, закатывает рукава футболки, прикусывает и посасывает шейку по изгибу, вминается в ягодицы всем собой. У него к Джисону – пуды нерастраченной ласки, голод пустынный, бесконечный. Джисон мурчит и предусмотрительно конфорку с оладьями вырубает. Это последнее его рациональное действие – дальше только подставляться, безвольно разворачиваться в руках, позволять стянуть с себя тряпки, ежась от утренней прохлады и контрастного кипятка пухлых внимательных губ. Минхо обводит мелкими укусами сердечко по контуру кадыка, урчит утробно, сыто, Джисон с пьяной улыбкой успевает шепнуть ему: – И тебе доброго утречка, хен. А потом увлечься в глубокий поцелуй с привкусом мятной зубной пасты. Минхо перед ним бессилен и преклонен в коленях до буквального. Стягивает шорты одним уверенным движением, Джисон смущённо шипит, бурчит: – Позавтракай сначала хотя бы для приличия… Но Минхо, конечно, ему лишь по-кошачьи щурится снизу вверх. – Хочу начать с десерта. Отсасывает он с аппетитом крышесносным. Красит бедра изнутри засосами и укусами, причмокивает, растягивая свой великолепный рот. Черты его лица заострены до хищного, он неторопливо-томный весь, смакует, с таким жаром доставляет удовольствия настолько же до кучи, насколько сам его получает в процессе – просто потому что его Хани хорошо до сладких стонов и дрожащих коленок. Рука Минхо двигается между его собственных ног в такт его движениям головы, и они даже кончают чуть ли не одновременно. Джисон жмурится и случайно лягается по открытой дверце шкафчика. Минхо тяжело отстраняется и оттирает растянутые в дьявольской улыбочке раскрасневшиеся губы. Оладьи не подгорают. Ну, почти. – Я с душой делал, – оправдывается Джисон, кисло ковыряя вилкой угольки на тарелке. Минхо хихикает и пихает горелую оладушку в рот бесстрашно. – Мне нравится твоя душа, Хани. А вечером Джисон хнычет ему в трубку. – Какие таблетки мне помогут?.. – ноет, пока Минхо неторопливо сменяет форму фельдшера на его будничную, собираясь домой. – Джисон, мне это уже не нравится. Тебе надо рентген колена твоего сделать. Оно постоянно дает о себе знать, чуть что. – Да знаю я! Но у меня щас завал, только к выходным выбраться могу. Можно просто… пока что-нибудь? Я весь день хромал. Минхо задумывается и косится в сторону процедурной. – Я принесу тебе, Хани. Но чтоб в выходные пошел со мной разбираться. Джисон растроганно шмыгает. Чертенок. Вьет из Минхо веревки. – Люблю тебя. – Знаю. А потом Джисон, вероятно, в своей любви к Минхо начинает сомневаться. Он глухо сглатывает и прикрывает руками свое самое драгоценное, на которое явно собираются совершить покушение. – А… обязательно укол?.. Я же таблеточки просил… – Таблеточки тебе не помогут, – Минхо, сладенько улыбаясь, щелкает по шприцу ногтями и выпускает из него воздух. – Снимай штанишки. – У меня дурное дежавю… Джисон пятится. Минхо наступает. Иголка в его руке, обтянутой латексом, блестит. Угрожающе огромная. – Хен… – Джисон опять заламывает бровки, хнычет, на свое очарование ставку делает. – Ты же знаешь, я ненавижу эти уколы… – Не доверяешь мне? – Доверяю! – Тогда снимай уже штаны и кончай вести себя, как маленький. Джисон, уже обезвреженный и вмятый в кровать лицом вниз, в боксеры на себе вцепляется, как в последнюю спасительную соломинку. – Ей-богу, будто насилую тут! – Это неловко! – Да что я там не видел?! – Ладно! Только быстро! Он жмурится и весь замирает, натянутый пружинкой. Минхо давит смешки, оповещает серьезно: – На счет три. И иглу всаживает в сочную ягодицу уже на раз. Джисон не успевает разобраться, что к чему – мелко вздрагивает, затихает, были б ушки зверячьи – к голове бы прижал. Минхо вводит обезболивающее медленно, аккуратно. Ему все бабульки на работе говорят, что рука у него легкая, и шприц он вынимает быстренько и незаметно – младший даже не соображает поначалу, что ему давно салфеточку спиртовую прижимают к месту укола. Запоздало обиженно ноет. – Ты же сказал на счет три! – Я обманул. Он промакивает с нежностью бусинку крови, поглаживает аккуратно ягодицу, массирует пальцами, разгоняя кровь вместе с лекарством. – И что? Сильно больно разве было? – Страшно… Минхо добродушно посмеивается. Джисон — мягонький, дурашливый, шумный — он у него в сердце глубоко-глубоко, всеми когтями вцепился, не выпускает. И Минхо, недолго думая, склоняется над ягодицами, оставляя на коже вокруг ватки мягкие поцелуи, сминает мякоть всей пятерней, прикусывает копчик. Джисон и думать забывает про то, что ему только что больно делали, вспыхивает до самых ушей и неприкрыто наслаждается, спрятав морду в смятой подушке, выгибается бесстыже. Минхо вдоль позвонков до затылка добирается и шумно вминается в него носом. – Хани, – зовёт он негромко и отчаянно. Джисон на него оборачивается и поднимает взгляд. Взрослый Темный Взгляд. – Я сяду к тебе на лицо, хен?