Заблудший

Но враг навсегда остается врагом, Не дели с ним хлеб, не зови его в дом, Даже если пока воздух миром запах, Он, хотя и спокойный, но все-таки враг. Если он, как и ты, не пропил свою честь, Враг не может быть бывшим, он будет и есть. Будь же верен прицел, и не дрогни рука, Ты погибнешь, когда пожалеешь врага.

Кошка Сашка «Враг»

Нечаев вернулся на «Челомей» на следующий день после обеда. Город вновь встретил Сергея теплыми солнечными аллеями и яркой зеленью деревьев, но легкий прохладный ветер напоминал о неминуемом приближении осени. В небольшом парке перед центральным зданием было тихо — несколько людей прогуливались по тропинкам, а под деревом парень с девушкой пытались починить внезапно упавшую «Дрофу»: Сергей без труда узнал в них Короновских. Интересно, а удалось ли Сеченову починить Херовнику? Скорее всего, да. Не так уж и сложно вставить нужную деталь. А все ли нормально с ХРАЗом? Наверное, тоже да. Что с ним будет? Сергей зашел в просторный холл. Вспомни лучик, вот и солнце. Послышался тяжелый механический звук. Олимпия бежала по лестнице вниз, прижимая к себе какую-то черно-красную коробочку. За ней, ничуть не отставая, неслась Правая, издавая звуки, похожие на злой смех. Танцовщица перемахнула через перила и спрыгнула вниз с довольно большой высоты, чтобы хоть как-то увеличить дистанцию между ней и здоровой механической дурындой. Но на мраморном полу Олимпия неловко поскользнулась и потеряла только что выигранные драгоценные секунды. Близняшка так же легко перемахнула через перила и опустилась совсем рядом с балериной, едва не оторвав ей голову ударом когтистой лапищи — ХРАЗ вовремя смог увернуться. Олимпия бросилась к выходу, но, увидев Нечаева у двери, странно остановилась совсем рядом с ним. Лица у балерины не было, но Нечаев вздохнул. Уж ХРАЗа, этого гаденыша, он понимал и без мимики, и без слов. Научился за это недолгое время. — Да ебаный ты пирог, — Нечаев одним резким движением завел Олимпию себе за спину и выпрямился, закрывая ее собой. — Ты охуела?! Сейчас как дам! Правая замерла от такой наглости. Она бы могла одним ударом отправить к прабабкам вставшего перед ней человека, но Сеченов ее за это явно по микросхемам не погладит, поэтому Близняшка недовольно покачнулась и сделала шаг назад. Но все же попыталась обойти Сергея и выцепить спрятавшуюся балерину. Майор снова встал между ними. — Туго соображаешь?! Отставить, я сказал! Отменить процесс ликвидации, блять! Правая тихо рыкнула, но сложила руки за спиной. Нечаев зло выдохнул. Как же его заебал этот цирк. И ведь Сеченов прекрасно знает о происходящем, но почему-то нихуя не делает. Убедившись, что никто никого не превратит в кучу консервных банок, Сергей сделал шаг вперед к лестнице. Правая все же захотела, чтобы последнее слово было за ней — одним движением она выхватила из рук Олимпии коробочку. — Да блять! — Нечаев забрал шкатулку у Правой и всунул назад Олимпии. — Сейчас как дам!.. Правая снова обиженно покачнулась, но развернулась и ушла. — Спасибо, — как-то тихо произнес ХРАЗ. — Честно, спасибо. Я думал, она разнесет Олимпию. — Да на здоровье, блять, — выдохнул майор и пошел по лестнице наверх. Олимпия поплелась следом. Кабинет Сеченова встретил привычным свободным пространством с двумя нависшими самолетами. Так странно — легко дышится, но эти две громадины сверху словно душат… Сеченов стоял возле своего рабочего места и что-то чертил. По столу туда-сюда носился Паучок, подавая Сеченову то карандаш, то линейку. Когда от него ничего требовалось, он просто с радостными попискиваниями бегал вокруг рук Дмитрия Сергеевича. И не менее радостно заливался странными пищаниями, когда «Волшебник» отрывался от работы и пальцем поглаживал Херовинку по спинке. Левая стояла рядом и охраняла эту идиллию. Завидев гостей, Близняшка недовольно выпрямилась — видимо, чесались руки погонять Олимпию. А вот Паучок, оторвавшись от рук Сеченова, с радостными писками бросился вниз со стола и побежал к Нечаеву с Олимпией, но возле них вдруг замер — не знал, к кому из них прыгнуть. Слишком тяжелый выбор для ебучего пирога, напичканного счастьем и любовью. Поэтому Паучок просто принялся радостно скакать вокруг них двоих, а потом все же заскочил на майора, взобрался на его плечо и оттуда принялся махать лапками ХРАЗу, чтобы тот обратил на него хоть какое-то внимание. — Я смотрю, бешеная блоха в полной исправности. Спасибо, Дмитрий Сергеевич. — Всегда пожалуйста, сынок. Но в следующий раз будьте аккуратнее. Все трое. Олимпия прошла к окну и встала там, глядя куда-то вниз. Нечаев опустился в кресло напротив стола. — Как тут быть аккуратным, если ХРАЗу грозятся отвернуть башку на «Челомее», Дмитрий Сергеевич? — Я ничего не могу поделать с ними. Прозвучало, как издевательство. — Приказать не можете? — Могу. Но они давно распознали это как угрозу. — Он прав. Машинам все не объяснишь, — ХРАЗ опустил голову, но, кажется, от окна «взгляд» не отвел. — Ничего страшного. — Значит, уйди с «Челомея»? В чем проблема, ХРАЗ? — Нет никакой проблемы, Сергей. Не выдумывай. — Нет проблемы, кроме того, что тебя уже пару раз чуть не разобрали на гайки! — Майор привстал. Сеченов вздохнул и посмотрел на танцовщицу. Ему было ясно, куда все это время смотрел Харитон.

***

ХРАЗ куда-то ушел, и Сергею оставалось только надеяться, что его нигде не поджидает Правая. Сам Нечаев остался в кабинете Сеченова, став невольным наблюдателем радостной беготни Паучка по столу «Волшебника». Как ни крути, а самыми любимыми руками для Херовинки оказались руки создателя. Его можно было понять. — Дмитрий Сергеевич, ну неужели нельзя это прекратить? — Что именно? — Сеченов оторвался от бумаги и удивленно посмотрел на Сергея. — Попытки Ваших телохранительниц разорвать ХРАЗа. Неужели они не слушают Ваших приказов? — Слушают, сынок, — Сеченов отложил карандаш, и когда тот покатился к краю, Паучок одним прыжком догнал его и поймал, не дав упасть. — Но ты ведь понимаешь, что это далеко не примитивные механизмы… Я объясню проще. Посмотри на него, — академик приподнял на ладони Паучка. — Он любит всех, кого считает своими друзьями. Но представь, кто-то попытается тебя убить на его глазах. Или хотя бы просто начнет строить планы по уничтожению тебя. Не важно, по каким причинам. И как ты думаешь, что сделает это бегающее чудо? — Попытается вцепиться врагу в артерию, — совершенно серьезно кивнул Нечаев. — И неужели ты думаешь, что он сможет простить это? Ты можешь приказать ему остановиться, прекратить… Но ты ведь понимаешь, что он не перестанет пакостничать, верно? Интеллект трехлетнего ребенка, ничего с ним уже не сделаешь. Насильно мил не будешь, приказом не заставишь любить… А эти двое — сам знаешь, чей разум у них... Глупо предполагать, что они смогут простить Харитона, очень глупо. Майор промолчал, задумчиво глядя на прыгающего на ладони Сеченова Паучка. Это действительно многое объясняло. — Но вот, что я тебе скажу, сынок… Харитон… Сейчас он ближе к ним, — Сеченов качнул рукой с Паучком в сторону телохранительниц, — нежели к людям. И физически, и ментально. Холодная расчетливая машина, которая порой начинает сбоить. А уж кому как ни тебе знать, чем опасны сбои. — К чему Вы ведете, Дмитрий Сергеевич? Сеченов опустил Паучка на стол, сцепил руки в замок и слегка склонился вперед. — Гуманность — одно из главных отличий людей от машин, Сергей. И гуманного отношения заслуживают все люди, даже преступники. В современном развитом мире нет ни одного государства, где бы преступников живыми засовывали в крематорий в морге…. — Слышала, дамочка? — Сергей резко обернулся к Левой. — Нельзя никого в крематорий засовывать, блять! Левая ничего не ответила, только склонила голову набок. — Ты прекрасно меня понял, не нужно иронизировать… Она лишь скопировала модель поведения другой умной машины. Вот чем это опасно… — Тоже мне, нашли умную машину! Нечаев пытался ерничать и отшучиваться, но он прекрасно понимал, о чем говорит Сеченов. И осознание ведром холодной воды лилось на него откуда-то сверху,сдавливая дыхание. — Даже Львова заслуживает гуманного отношения и честного суда. Посмотрим, Сережа… Я дал волю Харитону и его Олимпии. Посмотрим, чем это кончится. И сделаем выводы.

***

ХРАЗ почти бесшумно спустился в парк по парадным ступеням здания и остановился возле фонтана. Короновские все так же пытались починить «Дрофу». Чинить там уже особо было нечего, но они пытались. Не привыкли сдаваться перед трудностями. И это приносило свои плоды — самое раздолбанное крыло робота уже было в рабочем состоянии. Будто почувствовав на себе взгляд, брат с сестрой оторвались от работы и обернулись. — О, это же «Олимпия»! — Василий вытер грязные руки тряпкой. — Обычно с Дмитрием Сергеевичем ходит или с майором Нечаевым. Странно, что одна сейчас. Анюта выпрямилась и потянулась. — Ничего странного нет. Я ее часто видела одну. Я думаю, создание Харитона Радеоновича достаточно умное, чтобы уметь ходить без человека, — с усмешкой фыркнула она. Если бы было можно, ХРАЗ бы тяжело и протяжно вздохнул. Сеченов по отношению к нему вчера вечером проявил невиданное милосердие: представил Короновским балерину модели «Олимпия» как разработку их погибшего наставника. Это значительно развязало ХРАЗу руки. — Эй! — Анюта махнула рукой. — Идем в тень! Сейчас настоишься на жаре, перегреешься, еще и тебя чинить придется. ХРАЗ медленно подошел к ним и опустился в траву возле разбитой «Дрофы». Молча. Он не знал, что говорить. — Слушай, а может, это чудо сообразит, как починить крыло? — Василий отбросил грязную тряпку в сторону. — Ну не мог Харитон Радеонович собрать бесполезную балеринку, которая умеет только плясать! Не мог, Анют! — Модель «Олимпия» может обслуживать роботизированный персонал театра имени Майи Плисецкой, — неожиданно певучим голосом протянула танцовщица. — «Дрофы» нет в перечне персонала театра, но она похожа на другие модели, знакомые мне. — О, заговорила! ХРАЗ взял в руки сгоревшие механизмы «Дрофы». Он мало, что понимал в механике, не связанной с нейрохирургией — все-таки по этой части лучше соображал Дима. Но многое они делали вместе, поэтому разобраться в обломках робота было несложно. Пока ХРАЗ перебирал детали, Короновские решили поближе познакомиться с такой странной последней памятью о их наставнике. — Олимпия, — Василий сел ближе. — Для чего конкретно ты собиралась? Какое твое назначение? Что хотел Харитон Радеонович? «Личная блядь Сеченова — вот, для чего собирали Олимпию», — невольно пронеслось в голове, но отвечать такое по понятным причинам было нельзя. Пришлось выкручиваться. — У меня нет точных данных по этому поводу. Мне известны несколько первоначальных функций. Личный помощник, ведущая балерина, гастролирующая реклама театра имени Майи Плисецкой… К сожалению, работа так и не была окончена. В руках Олимпии уже было собранное и работающее крыло «Дрофы». Василий многозначительно покачал головой и посмотрел на молчащую до этого момента сестру. Аня сидела на траве, одну руку положив на колени, другой прикрыв глаза. Было бы у ХРАЗа сердце — оно бы сжалось. Он знал, что это. Она сдерживает слезы. И весьма безуспешно. — Анюта, ну ептыть, ты чего? — Василий придвинулся к ней и погладил по плечу. — Чего ты, родная? — Я не понимаю… Не понимаю! Почему умер именно он?! — Смерть — обычное явление для человека. Не хуже, чем потеря рассудка, — Олимпия слегка протянула руку. — Вась… Она даже говорит, как он, — горькая усмешка Анны сменилась новым приступом рыданий. — Почему… Почему не сдох Милонов, который таскал аспиранток по подсобкам?! Почему не сдох Арсеньев, который полгода вставлял палки в колеса всему «Павлову»?! Почему та же Львова жива?! А Харитон Радеонович умер! Единственный, кому мы с тобой хоть как-то были нужны! Короновский встал на ноги и слегка растерянно осмотрелся, а после положил руки на плечи сестры. — Ань, ну успокойся… Аня… Ничего уже не сделаешь… Анна разрыдалась сильнее, закрыв лицо руками и отвернувшись к дереву. Короновский снова растерянно осмотрелся, поправил одним движением волосы и повернулся к Олимпии. — Присмотри за ней, я сейчас! Принесу валерьянки. Глаз с нее не спускай, будь добра, подруга! — он убежал к зданию. ХРАЗ придвинулся к Анюте и осторожно приобнял ее. Плачущая девушка прильнула к балерине, продолжая содрогаться от рыданий. — Пожалуйста, успокойся, тише, — Олимпия осторожно провела рукой по волосам Короновской. — Я не знаю, что случилось в тот день… Но мне не хватает этого человека…. Честно говоря, когда мы еще только практиковались в «Павлове», «Челомей» был нашим с Васькой пределом мечтаний. Мы грезили попасть сюда… Но сейчас я согласна все это кому угодно отдать, лишь бы вернуться назад. В то время, когда мы в «Павлове» работали под началом профессора Захарова… Все бы отдала! Все, что есть сейчас! — Ну-ну, не врачам плакать из-за смерти, Анна… — А врач — не человек, что ли?! Хотя как робот это поймет! Анна попыталась отодвинуться от балерины, но Олимпия крепче обняла ее, склонив голову. — Не нужно проклинать жизнь, которую имеешь сейчас. Делай то, что делаешь. Однажды тебя это к чему-нибудь да приведет. К чему-то новому и хорошему. К какой-то новой странице жизни… Главное, чтобы ты на этой странице не нарисовала очередной кустик лилии. Анна замерла, перестав вырываться. Кажется, слезы мгновенно высохли, а рыдания уступили место удивлению и тихому ужасу.

***

Харитон почти что вбежал в свой кабинет и подошел к столу, за которым сидела Анна. Аспирантка, по его указанию, уже несколько часов сидела в окружении листков бумаги и тщательно переписывала отчеты. — Анна, — Захаров принялся спешно перебирать бумаги. — Мы позавчера записывали с тобой номера подопытных образцов, которые благоприятно перенесли лекарство. Где мы их писали, не помнишь? Нужны срочно… — В моей тетради, — девушка указала на коричневую тетрадку на краю стола, после чего потянулась к ней. — Все-все, спасибо, — он похлопал ее по плечу. — Извини, что отвлек. Харитон взял тетрадь и принялся быстро ее перелистывать, игнорируя формулы состава препаратов и разные пометки. Должны быть цифры. Столбик из пятизначных цифр. Строчек десять, не больше. Вот он. — Лист вырвать можно? — Можно, Харитон Радеонович. Вам можно. Вырвал бы Васька — вырвала бы ему руки. — Справедливо. Захаров оторвал лист и хотел было захлопнуть тетрадь, но вдруг его внимание привлекло что-то странное. Что-то выбивающееся из общего ряда записей. Рисунок. На полстранички. Черной ручкой. Обычный рисунок. Цветок. Вроде лилия. — Это еще что? Заняться нечем? — раздраженно поморщился он. — Я… — Анна замялась. — Это просто так… — Просто так, — передразнил ее Захров и вырвал страницу с рисунком. — Ботаникой заниматься хочешь? Давай к Вавилову переведу! Он рад будет таким зарисовкам! Будешь выводить новые виды в семействе Liliaceae! И оставишь после себя какую-нибудь Lilium Coronae, а не спасенные жизни людей… Вот заняться тебе нечем… Все, работай. И я пойду работать. Он ушел из кабинета. Анна стыдливо опустила голову, понимая, что даже Ваське стыдно рассказать о таком детском проступке. Рисуночек лилии в рабочей тетради сотрудника «Павлова»… Стыдно...

***

Анна отпрянула от Олимпии и замерла. Балерина склонила голову и поднесла палец к своему лицу, туда, где у человека должны быть губы. Анюта всегда была посообразительнее своего братца. А вот и он — уже бежал со стаканом воды и валерьянкой. Поздно. Сестренке уже нужно успокоительное покрепче. И желательно внутривенно. Можно даже медицинского робота на всякий случай вызвать. — Анна? Аня? Все хорошо? Короновская вздрогнула. — А? Да, спасибо, — она взяла стакан из рук брата. — Все хорошо… — Ты успокоилась? — Да… Олимпия напомнила мне, что не врачам плакать над смертью.

***

— Дима, — ХРАЗ подошел к письменному столу, который когда-то принадлежал ему и принялся открывать ящички. — Есть смысл искать мою старую записную книжку? Или ты, как только я «сдох», радостно все вышвырнул на мусорку? — Жаль, тебя не вышвырнул, — фыркнул Сеченов, отрываясь от работы. — Какую именно книжку? У тебя их миллион было. — Коричневую. У нее еще угол погнутый был. Сеченов молча открыл ящик стола и достал оттуда записную книжку. Коричневую. С погнутым уголком. Судя по состоянию, никто ее даже и не открывал. Надо же.

***

Анна вернулась к себе в кабинет, когда солнце уже давно ушло за горизонт. Но даже в сумерках было видно, что на идеально чистом столе что-то лежит не так. Короновская включила свет и испуганно замерла. На столе валялась коричневая записная книжка. Очень знакомая. Слегка дрожащей рукой она принялась листать ее. Записи. Цифры. Напоминания. Вложены обрывки листков с какими-то пометками. Еще напоминания. Еще цифры. Между страницами с напоминаниями о необходимости отправить отчет Сеченову о результатах эксперимента вложен свернутый тетрадный лист с девятью пятизначными числами — номерами испытуемых. Вложен еще один свернутый в четыре раза тетрадный листок. Листок с рисунком лилии. Короновская медленно опустилась на стул и уронила голову на руки.