Рубедо

      — Ты куришь?       Долли замерла и торопливо, бесшумно выдохнула дым в сторону.       — Нет, — напряжённо ответила она телефону.       — Волчик…       — Ну па-а-ап…              — Ну что «пап»? Ты же на остров сегодня едешь. Все вкусовые рецепторы убьёшь.       — Да ради Бога, это электронная сигарета.       — Волчик, ну амортизаторы же.       — Ароматизаторы — повреждают на клеточном уровне, накопительный эффект. Да. Пап, я не так часто курю, чтобы оно накопилось. Я вообще только начала.       Долли с печальной нежностью наблюдала за нагромождением секунд под светящимся на экране «Папа-2». Она не слышала, но понимала вопросы — а зачем начинать? А зачем? Не надо, никотин, рак лёгких.       — У меня была напряжённая неделя, пап. Курсовая. Соседка по комнате глупая.       Динамики телефона вздохнули и с печальным, неохотным принятием выдавили:       — Ну хорошо. А вкусовые рецепторы? Пофиг?       — Вкусно или невкусно даже заядлый курильщик определит. Всякие детали про нотки вкуса можно разве что пару раз вкрутить в статью, но, знаешь, это как блёстки. Если много насыпать, получится каша. Плюс этот ресторан не так про вкус, как про опыт, там надо описывать организацию ужина. Вкусно поесть можно и в «Макдаке» под домом.       — Сколько, кстати, стоит это все счастье? Я вроде слышал, но забыл.       Долли затянулась:       — Пап, ты сидишь?       — Боже.       — Оно стоит две тысячи двести пятьдесят долларов за одного человека.       Динамики телефона поперхнулись. Долли рассмеялась облаком белого дыма. На другом конце телефонной связи продолжали, давясь воздухом, издавать нечленораздельные возгласы. Долли наклонилась ближе к экрану, звонко добивая:       — Они по-другому просто не смогли бы окупить затраты! Ресторан на частном острове, за клиентами приплывает катер и их где-то двенадцать на каждый ужин! Или меньше!       — Тысячу двести пятьдесят долларов — это мне двести часов полы мыть! — ей отвечали с похожей возмущённой звонкостью, почти визжа, — Нет такой еды, за которую стоит платить больше сорока долларов за человека, и то, это если с десертом и напитками! Господи! Ладно сто долларов, но Господи, это деньги за… Не знаю, крабовое мясо. Да бред! Я могу спуститься в супермаркет и просто купить пакет крабовых палочек — и мне не нужно ради этого плыть на частный остров без мобильной связи! Господи Боже!       — Пап, крабовые палочки делают из сурими, это не крабье мясо.       — По форме и цвету одинаково. Я не ел крабов. Мне пофиг. Если для приготовления блюда нужен докторат по физике, оно будет на вкус, как пузыри.       — Наука же. Прикол.       — И за этот прикол столько платить?! Я… — окончательно поверженный в растерянность, «Папа-2» засопел. Долли чётко представила, как он качает головой и поджимает губы.       По мобильной ли связи, в голосовых ли сообщениях, в стенах ли квартиры детства, она слышала это сопение тысячи раз; оно было одним из грамматических правил знакомого, родного языка.       Она всё ещё улыбалась, когда в её зрение издалека вторгся силуэт короткой, розовой стрижки. Долли тотчас спрятала электронную сигарету в сумку, ногой распинала остатки дыма и склонилась к телефону:       — Пап, Блум подходит.       — О Боже. Передавай привет.       — Напомнить, что ты пациент её сестры?       — Да не надо. Не переживай. Это всё семейная услуга. Все шишки мне. Напиши, когда уедешь с острова и связь появится.       — Хорошо.       — Если тебя не будет больше тринадцати часов…       — Да-да-да, папе привет.       — Люблю тебя.       Долли чмокнула в экран телефона, вешая трубку.       Каблуки уже цокали к ней по асфальту Внутренней Гавани:       — Долли Вермиллион, это ты?       — Я!       — Здравствуй. Очень рада.       Долли пожала протянутую руку:       — Мисс Лиллиан Блум. Это большая честь. Спасибо, что согласились меня взять.       — Мне это ничего не стоило. Наоборот, тебе спасибо. Тед, понимаешь ли, свалил, у него семейная драма важнее брони, а бронь одиночкам в «Боярышнике» не дают, — Лиллиан сообразила, что спрашивают поднятые брови Долли, — Тед — мой редактор. Тед Фельдман. Редакторов никогда не прославляют.       — Да вообще, прославляют избранных одиночек. Из всех авторов «Saveur» я слышала только о вас.       — Льстишь.       — Правду говорю! Когда я впервые сунула нос в фуд-журналистику, больших имён вокруг меня тараторили всего несколько: Тим Картман, Фрэнк Бруни, Кэти Ли и вы. Основную массу статей про гастрономию пишут тысячи ноунеймов…       Долли растерялась от нового знакомства — и её понесло. Она пересказала всё, что прочла о Кэти Ли на Википедии, одновременно с этим изучая Лиллиан Блум взглядом. Розовые волосы уложены назад, высокий воротник пиджака, цветочный принт.       Долли поняла, что речь пора закруглять, когда Лиллиан поджала губы и начала водить рассеянным взглядом по причалу — и когда цепочка рассуждений привела к мужу Кэти Ли: Билли Джоелу.       Билли Джоел бы привёл к обсуждению одной из самых любимых песен Долли, а песня бы привела к обсуждению книги, в которой Долли об этой песне узнала — и тогда уже было бы поздно опускать занавес. Спектакль бы стал слишком живым. Она бы попросту не умолкла.       Долли решила опустить занавес обычной клоунадой — притворилась, что, тараторя, запыхалась, прижала руку к груди. Это вернуло внимание Лиллиан. Она посмотрела на Долли сначала обеспокоенно — а, когда Долли виновато улыбнулась:       — Я просто в шоке от того, что вижу вас прям здесь, прям глазами, и я столькому хочу научиться за этот день, в общем, я просто…       И потрясла у лица растопыренными пальцами, будто ей не хватало слов, Лиллиан сменила скуку на милость:       — Очаровашка ты. Я завидую. Для тебя это всё так ново. Я бы многое отдала, чтобы попробовать еду Слоуика впервые.       — Слоуик? Джулиан Слоуик? Который шеф-повар?       — Конечно. Мы старые друзья, заклятые — я подарила ему известность, видишь ли, а он подарил мне тему для статей. Идеальная синергия.       — Любишь есть — дружи с поваром, что-то в этом духе?       — Что ты. Повара никого не кормят просто так. Это для них работа. Программисты же не готовы чинить всё всем друзьям, я не буду вымучивать статью только потому, что мой одноклассник открыл забегаловку…       Долли кивала, вовремя поднимала брови, улыбалась, округляла глаза, открывала рот — и уже ничего не слушала.       Она тревожилась — но всё же нет, она оделась хорошо: блузка с бантом, пиджак, жилет… В тон спутнице. Одновременно она прислушивалась к неуютному чувству, которое затаилось в её груди после слов Лиллиан.       Повара никого не кормят просто так. Это для них работа.       Выбрать работу ей помог отец. Второй из двух: «Папа-2». Нил (каждый раз, за мгновение до того, как представиться полным именем, он гордо приосанивался) Вермиллион.       Когда к Долли приблизился конец школы и выбор профессии, он очень беспокоился. Он вообще часто беспокоился. За всё. Отшучиваясь, Нил объяснял это «заводскими настройками».       Нил научил Долли никогда не смешивать отбеливатель и уксус. Когда в двенадцать лет Долли выбрала себе в домашние обязанности стирку — и расплакалась от того, как тяжело, как мучительно было потом заставить себя собирать груду высохших вещей и складывать в шкаф, он подсказал ей сушить вещи прямо на вешалках.       Когда Долли с восторгом показала ему «потрясающую идею» из «невероятно крутого видео», он с терпеливым, измученным вздохом объяснил ей, что волчик, отвинтить ободок от унитаза и надеть на шею, чтобы пользоваться крышкой как переносным столом (Долли краем глаза заметила опешивший поворот головы в дверном проёме, на который Нил откликнулся смешком) было бы не очень, на самом деле, удобно, потому что представь, как болела бы шея.       Он объяснил ей всё, что знал о выборе профессии, на лавочке в Друид Хилл Парк — разговорившись о будущей карьере Долли, они привычно туда свернули.       — Смотри, вот как бы я тебе посоветовал. Подумай о том, что ты по-настоящему любишь делать. Вот ты прямо радуешься этому, у тебя всё в голове искрит, или это тебя расслабляет. Что это?       Размышляя, Долли смотрела на его ноги. Стопа Нила была меньше её на добрых два дюйма, хотя ему недавно исполнилось пятьдесят. Отодвинувшись на лавке так, чтобы опираться на спинку, он не доставал ногами до земли.       Вышедшие из реки утки толпились вокруг его сапог, разевая клювы. Он бросал им нарезанные овощи.       — Я люблю петь. Я знаю, у меня не особо получается, если по качеству смотреть, но мне правда нравится. Танцевать тоже. Ну ты видел — я когда слушаю музыку, даже если просто иду по улице, я не могу удержаться, а когда я одна в лифте, я вообще. Руки вверх, кружусь, склоняюсь. Но на сцене я бы так не смогла… Вот не поверишь, я люблю мыть посуду.       — Долли, я сколько себя помню, ты мыла у нас дома посуду. Ты моешь посуду лучше папы.       Долли встрепенулась, расплываясь в улыбке. Она даже не сразу смогла говорить — не сразу смогла дышать, ёрзая на скамейке, распугивая уток резкими движениями. Её сравнили с «Папой-1» — и признали её превосходство! Это было триумфом лучше сотен хороших оценок и сотен грамот.       — В общем, да, да, посуду, сейчас, что ещё. Читать, да, конечно… Ну, вроде всё.       — Это лично моё мнение, ты не обязана к нему прислушиваться. Я думаю, что не надо выбирать в работу деятельность, которую любишь. Любишь глубинно — которая расслабляет, которая украшает дни.       Долли с любопытством посмотрела на него. Доставая из пакета ещё овощей, Нил объяснил:       — Вот я дизайнер. Но больше всего я на свете люблю рисовать людей. Лица, по пояс, повседневные позы…       Утки подходили всё ближе, наглея вконец. Нил попытался отбросить овощи подальше, но бросил слишком слабо. Долли потянулась к пакету:       — Дай, — и запустила овощи к черте реки, как снаряд, освобождая стопы Нила от натиска. Она шепнула, — ты папу больше всего на свете любишь рисовать.       Отстраняясь, она смеялась.       Нил только с улыбкой закатил глаза:       — Ну блин. Ну да. Что делать. Но вот что я узнал. Если бы я рисовал лица за деньги — если бы каждый день, просыпаясь, я осознавал, что от того, сколько глаз я нарисую, зависит то, будет ли мне что есть в этом месяце… Даже если бы это были сплошные серые глаза, я бы когда-нибудь устал от того, что их рисую, и видеть бы их не захотел. Волчик, смотри, мы с папой сделаем всё, чтобы тебе не пришлось так мыслить. Если у тебя не будет чего есть, не дай Бог — просто звони, и мы разберёмся. Бабушке по этому поводу звони, она только порадуется. Но от твоей работы будет зависеть твоя свобода. Твоя независимость. Ты там будешь зарабатывать деньги, деньги — это и есть свобода. Карманные деньги — это круто, но, работая, ты можешь заработать ещё больше; ты сможешь себе позволить ещё больше. Разные устройства, гаджеты, одежда, квартира с балконом, как ты хотела. Но ты за это будешь платить своим временем — и силами. И лучше выбрать занятие, которое тебе подходит, которое тебя не мучает — но не то, что ты всем сердцем любишь, чтобы тебе не приходилось каждый день доставать сердце на работу.       Долли нравилось писать сочинения.       Если ей удавалось сосредоточиться, текст лился сам собой — а идеи, новые формулировки толпились в мозгу, стоило ей отойти за водой или выйти на прогулку.       Часто ради одного абзаца или даже предложения она перерывала кучу источников — или по абзацу копировала в Гугл-переводчик статьи на иностранных языках, и это могло быть как нудно, так и увлекательно. Редко, дописав сочинение, она чувствовала себя вымотанной — как, например, после длительного общения с незнакомыми людьми. Общаться с концептами было гораздо проще.       На ужине Долли об этом рассказала, то забывая, что ест свой любимый яблочный штрудель, то за едой забывая, что что-то рассказывает.       Нил кивал, гордо и растроганно улыбался. «Папа-1» задумчиво перечислил специальности, которые включали работу с текстами. На один из пунктов списка Долли откликнулась, встрепенувшись:       — Журналистика! Вау!       — Волчик, это включает работу с людьми, — забеспокоился Нил, — редакторы, репортёры…       — Не-не, это как раз нормально! Это не страшно. Я про профессии типа официанта или баристы, или Господи прости учителя, где ты постоянно с людьми и ты не затыкаешься. Или какой-то корпоративный менеджер, ужас, или работа в команде. Если это не надо притворяться человеком постоянно, если я больше буду работать с буквами и темами, то прекрасно.       В Государственном университете Моргана у Долли разбегались глаза с первого дня. Она чуть не захлебнулась дополнительными курсами, консультациями, темами для исследований — и это не говоря уже о плане, который она хотела разработать для соседки по комнате, чтобы помочь ей научиться готовить; о том, что она хотела ходить на пробежку и устроиться работать уборщицей или официанткой или кассиром на полставки…       Долли опомнилась, когда смесь планов, обязательных и добровольных, начала забирать её концентрацию и время на сон.       Она решительно мотнула головой. Впервые за две недели вышла на прогулку по кампусу. Заказала зелёный чай в студенческом кафе, добавила в него бабушкиного малинового варенья. Ей было любопытно, будут ли на неё таращиться — она вытащила банку посреди кафе — но студентам было всё равно.       Полистав свой километровый список дел, похмурившись, Долли наконец пришла к выводу, что её больше всего интересует сотрудничество со студенческой газетой. Интересно, практический опыт — и портфолио она сможет сделать, это было делом нескольких часов сосредоточенной работы на выходных…       На третьем курсе ей поручили криминальную колонку.       Серийные убийцы Балтимора за последние пятьдесят лет — такую тему ей предложили развить. Главным редактором студенческой газеты была темнокожая девушка с короткой стрижкой, белозубой улыбкой и мягким голосом: Зайнабу Фаражи. Долли засматривалась на движения её рук и на мягкий оттенок её желтого свитера.       Джек-потрошитель, Джеффри Дамер, Тед Банди — избитые имена сливались в один мультяшный мужской силуэт с ножом в руке. Предупреждения о пропавших детях. Нил, напоминающий быть осторожной с незнакомцами: никакому взрослому человеку не может нужна быть помощь ребёнка, чтобы что-то найти или куда-то добраться. «Папа-1», поджидающий у ворот школы, его твёрдая поступь и тень его широких плечей — как плащ, под которым к ним не посмеет подойти никакой похититель. Его голос, предупреждающий: Долли, побудь в машине, когда им изредка приходилось остановиться в районе Балтимора c низкими, прижатыми друг к другу домами, где полосы пешеходных переходов были не белыми, а серыми под слоем дорожной пыли.       Только этим для неё и были серийные убийцы.       Вбивая эти два слова в поисковик, Долли попыталась представить, каково это — лишить другого человека, другое существо жизни… Её бабушка — технически, прабабушка, но это было долго и скучно выговаривать — убивала мух; похоже ли это? Определяется ли ценность жизни существа сложностью его нервной системы?       Плохие люди однозначно существовали — но были ли серийные убийцы плохими людьми?       О плохих людях Долли Вермиллион знала.       Дядя Аллекс, иногда опиравшийся на трость, был агентом ФБР — и кладезем знаний о самообороне. Он осторожно нападал — а Долли отбивалась, стараясь не ударять сильно; или мягко нападал его сын, растрёпанный Тео, а Аллекс отбивался, а Долли советовала; или Долли боролась с Теодором со всей глубиной взаимного детского задора. Удары были шуточными, весёлыми — и чаще заканчивались битвами с подушками.       Дядя Аллекс знал, что делать, попав на необитаемый остров, как реагировать на зомби-апокалипсис, как вести себя при ограблении банка — и умел рассказывать это увлекательно и вкрадчиво, перемещаясь по гостиной с водным пистолетом, пока Долли и Тео, зажимая хихиканье во ртах, прятались от него за мебелью.       Дядя Уильям — муж Аллекса, второй отец Теодора — помог Долли понять, что имеют в виду авторы, описывая у своих героев «большие глаза».       У него было костлявое, длинное, узкое лицо. Он больше походил на статую, чем на человека — пока не расплывался в улыбке, наблюдая за Аллексом; пока не приподнимал чутко брови и не округлял глаза, слушая, как Теодор громко что-то рассказывает.       Долли знала, что есть плохие люди, потому что Аллекс не мог родиться со стойким болевым синдромом — не изобрёл бы на голом месте шутки про то, какой он старый дед, не будь необходимости что-то говорить детям, когда его хватала боль в спине. Уильям не родился с тревогой, которая заполняла всё его лицо, когда Аллекс кривился от боли; с отточенной резкостью движений, когда нужно было подать лекарство, с сощуром беспомощного сочувствия, когда Аллексу нужно было просто переждать боль.       Уильям не родился с привычкой осекаться и замирать, стоило ему, перерывая шкаф, наткнуться на галстук. Аллекс не родился с привычкой резко забирать у него этот галстук и нести в мусорник, брать Уильяма за лицо и заглядывать ему в глаза, мягко звать по имени, пока тот возвращался к реальности.       Нил не родился с пятью бледными, бугристыми штрихами шрамов на внешней стороне левого запястья. И Дилан Вермиллион — «Папа-1», которого в разговорах со школьными приятелями Долли, гордо приосаниваясь, называла «мой отец» — не родился с четырьмя выцветшими кляксами пулевых шрамов, которые кто-то плеснул на его грудь, живот и ногу.       За Долли всю жизнь, как сторожевой пёс, ходило двуголосое предупреждение (один голос был высокий и крикливый, другой — низкий, мерный): если больно — не терпи.       Если больно — не терпи. Если больно — не молчи. Потом, если что, разберёмся, даже если повод маленький — но не терпи и не молчи.       Долли когда-то повторяла фразы родителей, как попугай. Ей было три года. Теодору было пять — и он продолжал бодро шагать на прогулке, несмотря на то, что больно было наступать на натёртую ногу. Даже до того, как Уильям, поймав детскую хромоту краем глаза, обернулся, Долли повторяла:       — Если болно — не телпи!       Уильям тогда умилённо просиял, подходя:       — Тео, котик, Долли правильно говорит. Терпеть — это очень дорого, не надо.       В школе, в сентябре второго класса, оказавшись лицом к лицу с учителем немецкого языка, Долли поняла, к чему её готовило это предупреждение. Понимание сложилось не в слова, а в картину мира.       Линией, чёткой, как шрам на запястье Нила, рваной, как шрамы Дилана, было начерчено новое правило: плохие люди существуют.       В начале первого урока учитель немецкого языка потребовал у всех учеников сдать телефоны. Потребовал — с порога заявил, что…       Долли запомнила обрывки: «отвлекаться» и «ничему не научитесь» и «ленивые» и «тупые» и «чего вы телитесь». Слова, которыми был произнесён итог, она так и не смогла вспомнить, но поняла его чётко и ясно: если дети будут плохо себя вести или ошибаться в заданиях, они больше никогда не получат телефон.       У учителя немецкого языка был до боли громкий голос. Он шлёпал ухо кнутом; от него у Долли сжалось в напряжении всё тело.       Поднимая руку, Долли дышала глубоко и часто.       Гримаса строгости сменилась обескураженностью — и у Долли забрезжила надежда, что этот взрослый просто не понимает некоторых простых правил мироздания. Если ему их объяснить, он будет поступать правильно. Она не запомнила, как он приказал ей говорить. На неё были обращены жгучие, липкие згляды одноклассников.       — Мистер Р-Робинсон, — запинка ощутилась, как поражение, хотя Долли ещё не понимала, почему, — мы не должны пользоваться телефонами на уроке, но мы не об-обяз-обязаны их отдавать, это по правилам школы, а вы не можете у нас их забрать насовсем. Это будет воровство.       Воровство означает забрать чужую вещь, не спросив, и не вернуть. Веское, тяжёлое, грязное слово, и, прежде чем его сказать, Долли много раз подумала и сопоставила то, что видит с тем, что знает. Она сказала так только потому, что была уверена, что…       Она смогла не расплакаться под силуэтом, склонившимся над её партой, потому что чувствовала, что это не будет истолковано, как знак боли или усталости. Послушавшись окрика, она смотрела не на складку пиджака у мистера Робинсона на животе, а в стёкла его очков.       Из-за бликов света Долли не могла различить его глаза. Словно их у него не было; словно он был роботом-убийцей.       Она дрожала, но держала невозмутимое выражение лица. Она кивала, пока мистер Робинсон не сказал ей перестать махать головой. Когда мистер Робинсон потребовал, Долли извинилась — а, когда твёрдость её голоса ударили обвинением в грубости, поникла и пробубнила:       — Простите, мистер Робинсон.       Она извинялась то слишком тихо, то слишком громко.       Это была её вторая плохая оценка — первая случилась в первом классе, когда на уроке математики у неё разболелась голова и она просто и перестала писать.       Она получила телефон в конце дня. Мистер Робинсон отдал ей его в школьном коридоре — молча и воровато.       Долли тогда захлестнуло возмущение — она была права! Он не может забрать телефон насовсем — и сам это знает! Он врал! Зная правило, притворялся, что может безнаказанно его нарушать!       Но, помня вязкую пелену ужаса, которая растянулась по всему её дню после немецкого, она даже не попыталась заговорить или поблагодарить удаляющуюся спину.       Она не запомнила лица своих родителей — только их ноги. Две огромные стопы в кожаных ботинках и две стопы, ненамного больше её собственных, в кроссовках.       Кроссовки были новые — в магазине Долли посоветовала взять красные.       Это было словно в другой жизни, в другом мире — в котором люди знали правила, общечеловеческие, правдивые; в котором, накричав, надо было извиниться; в котором крика можно было не бояться, потому что он был либо необходимостью — Долли, подойди сюда, Долли, ты где, Долли, ты дома — либо избытком счастья и задора.       Разве можно было теперь вернуться в этот мир?       — Как ты?       — Волчик, всё хорошо?       Эти двуголосые вопросы были путеводителями к возвращению — но можно ли было им верить?       Может, она была неправа? Может, она не знала, что такое воровство? Может, она должна была просто отдать телефон? Может, учителям можно так кричать?       Может, если она признается, папы ей так и скажут — глада Дилана строго округлятся, он спросит, как она могла так обращаться с учителем, а Нил сварливо засопит, как сопит на плохую погоду и оброненный стилус, а лицо Аллекса затвердеет от гнева и отвращения, как когда в разговорах изредка, воровато мелькало имя «Арман», а узкие губы Уильяма скривятся, вокруг крыльев острого носа лягут морщины, как каждый раз, когда откуда-то приносились новости о человеке по имени Джозеф Серрет…       Оказавшись в прихожей, когда-то такой спокойной и красочной, Долли вдруг подумала, что это Нил с Диланом ей наврали.       Рассказали о правилах, которыми должны были следовать все — а на самом деле никто не должен им следовать! А на самом деле их можно нарушать! И кричать на людей можно, и оскорблять их, называя тупыми, ленивыми, даже не узнав о них ничего, встретив их впервые, тоже можно!       Долли наконец ответила двум парам молчаливо и встревоженно вопрошающих глаз: рыдающим криком.       Сначала обвинительным — потом болезненным.       Она не сразу далась в их протянутые руки — а, когда далась, зарыдала громче; а потом, спустя целую болезненную вечность, когда ей налили воды, когда большие, шершавые пальцы осторожно вытерли ей слёзы, подали салфетки, помогли высморкаться, когда полная, тёплая рука сто раз погладила её по голове, когда в ответ на обвинение «я хочу завтра в парк и я не хочу завтра в школу и я хочу к бабушке» ей ответили, что к бабушке на выходных сможем, в парк можно и сегодня, хоть сейчас и хорошо, завтра не в школу и высокий голос беспомощно повторил волчик, Долли, маленькая, что-то совсем плохое случилось, что ли?..       Тогда она смогла ответить.       Да, случилось — да, этот мудак — этот мудак — этот мистер Робинсон — он на неё накричал — он, он, он…       И Дилана, и Нила перекосило от ужаса и ярости. Нил начал было допытываться, что и где и когда мистер Робинсон сделал — но Дилан остановил его, тронув за локоть.       Долли смогла всё внятно рассказать только на следующий день, только позвонив бабушке.       Бабушка услышала первый черновик репортажа «Мистер Робинсон — вор и мерзавец». Дилан и Нил смогли наконец добыть правду на лавочке в Друид Хилл Парк, под покровом вечера, под отдалённый лай гуляющих собак.       Они сказали Долли, что она была права.       Есть правила, воровать нельзя, нельзя обзывать других людей и кричать на них — но есть люди, которые эти правила нарушают, потому что считают себя выше их. И врут так умело, что рядом с ними кажется, что правил никогда и не было.       Мистер Робинсон кричал? Постоянно кричал, не умолкая ни на секунду? Это он так тебя путал. Когда много шума, тяжело думать. Помнишь, как папе бывает тяжело, когда мы громко едим? Или как папа не может рисовать, если за окном гремит мусоровоз?       Долли была права — но сто раз переспросила. Её двуголосо успокаивали:       — То, что ты сомневаешься, значит, что ты хороший человек — потому что ты никого не хочешь ранить. Ты знаешь, что ты хотела сделать, и знаешь, что ты сделала. Это твоя правда, и никто её не может оспорить.       — Никто. Будь он хоть сто раз профессор.       Долли легла спать у себя. В её комнате теперь были только очертания игрушек на подоконнике и блики уличных фонарей поверх рисунков на стене. Никаких страхов. Никаких роботов-убийц.       Она любила такие вечера. За стеной, на кухне были голоса её охранников.              Они говорили особым, взрослым тоном — Долли так его называла, потому что Дилан и Нил, Аллекс и Уильям говорили так только друг с другом, когда думали, что дети спят.       Нил шептал: разъярённо, рычаще. Долли ярко видела воображением, как он ходит по кухне и размахивает руками:       — Я его убью. Я его возьму и убью. Вот где он живёт? У школьной администрации узнать и всё. Где мой молоток. Он либо не будет там преподавать, либо Долли не ходит на уроки немецкого, она его сама выучит лучше, либо Долли просто не будет ходить в эту блядскую школу. Сука, современные методики! Лжецы! Они пускают кого попало, им просто всё равно! Я его убью. Вот где мой молоток…       Дилан молчал. Долли представляла, как он сидит у окна — слушая кого-то, он всегда смотрел внимательно, редко моргая… Он молчал так, будто скрипел зубами, тоже собираясь кого-то убить.       Засыпая, Долли думала.       Убивать — плохо, как и воровать. Но убивать злого волшебника, который держит принцессу в башне, убивать злого короля, который мучает королевство и винит во всём дракона, можно — и даже нужно. Мух, которые жужжали, раздражали и садились на еду, угрожая заразить её болезнями, тоже надо было убивать.       Мистера Робинсона… От мысли о том, что он умрёт, Долли стало его жаль. Его надо было больше никогда не видеть. Её научили, она навсегда запомнила — таких плохих людей надо избегать, потому что они будут всегда, каждую секунду обманывать, и с ними можно забыть все правила. Даже себя.              А вот убийцы — не всегда плохие люди.       У плохих людей вместо глаз был блик света на стекле. Стекло было прозрачное, им ничего не помешало бы смотреть вокруг — но никого, кроме себя, они бы не увидели и не поняли…       Многие из статей, которые Долли нагуглила, ставили в лидирующее трио самых страшных серийных убийц последних десятилетий Сердцееда.       Он проигрывал разве что Чесапикскому потрошителю.       Документальные фильмы о Сердцееде Долли слушала, домывая посуду, готовя речь соседке по комнате, которая ушла на подработку и не помыла после себя кастрюлю, хотя они договорились заранее — и делая выводы.       Сердцееда звали Нед Эверглейд, и он однозначно был плохим человеком. Он убивал женщин, потому что ненавидел. Чувствовал себя выше правил. Просто, ясно и прозаично.       Зло банально.       У серийных убийц были форумы, как у актёров или певцов. Бесценный кладезь информации, хоть всё и надо было проверять…       У Долли лезли глаза на лоб. Кто-то мечтал выйти замуж за Сердцееда! Замуж! Неужели они не понимали, что не стали бы особенными? Что хотели подружиться не с нелюдимым драконом, который отвечает добром на добро, а с безразличным, себялюбивым королём?..       Что-то было не так. Долли не отметала это чувство. Она прислушивалась к нему, сидя за компьютером, устроив щеку на запястье, а ноги — на углу письменного стола.       Она не сразу смогла заставить себя рассмотреть фотографии жертв — но, когда рассмотрела, они показались ей похожими на письмо мистеру Робинсону, которое она, написав, порвала. Беспорядочно-рваные края…       Кому Нед Эверглейд мог писать такое письмо? Не аварии, нет — так не общаются с безличностыми катастрофами.       Так говорят с людьми.       Плохими.       Страницы Эверглейда в социальных сетях давно были удалены. Он остался на фотографиях в статьях, в слайд-шоу в документальных видео — улыбчивым и… Долли листала комментарии, чтобы отдохнуть — с одновременной досадой и надеждой подтвердить свои мысли чужими устами.       Он должен был сесть на пожизненное. Легко отделался. Соболезнования семьям жертв.       Он погиб в мой день рождения       Спасибо за качественный контент, я без него не засыпаю       Я не могу представить, как кто-то может сотворить такое. Мир и покой его жертвам.       У него лицо маньяка       Даже на фото, где он улыбается, у него пустые глаза. У меня от него мурашки по коже.       Проекции, всё проекции. Разбросала… Глядя в глаза Неда Эверглейда, Долли видела блики света на стёклах. Плохо ли было хотеть найти видео, где он двигается, разговаривает?..       Это только просмотр. Жертвы мертвы, мёртвые не плачут. Безмолвный взгляд на цифровой памятник — не прикосновение.       Я видел видео из магазина, который он подорвал. Очень страшно.       Кто-то за три месяца до Долли уточнил: а где вы посмотрели?       На форуме…       Путешествия по сайтам — видео красовалось в одной из самой популярных цепочек в сообществе «r/serialkillers» и покоилось на сером сайте для хостинга файлов.       Было уже за одиннадцать вечера. Два с половиной часа до отбоя на кампусе.       Перед просмотром видео Долли отдохнула — рассмотрела, как струя кипятка, падая на пакетик чая, выбивает из него пигмент.       Соседка по комнате так и не вернулась. Возможно, ночует со своим парнем. Если она с ним, до неё утром будет не дозвониться, скорее всего, вернётся только в понедельник на пары и вряд ли послушает про кастрюлю… Долли с досадой подумала про влюблённую молодёжь. Вот её родители не творили ради любви глупости! И с ней такого тоже не будет. Не раньше двадцати пяти лет уж точно.       Сложив пальцы в кулак, нервно барабаня по столу костяшкой мизинца, Долли наблюдала за передвижением серо-чёрных пикселей на экране.       Голос, искривлённый шуршанием помех, бил, как кнут.       Она обсудила понятие плохих людей с Нилом и Диланом почти сразу, как додумалась до него.       — Что самое интересное, они везде одинаковые, — говоря, Нил сложил пальцы на чашке с чаем, отстранённо смотрел в стену. Дилан кивнул, — как будто их делают на одном плохом заводе.       Новый удар кнута с оскорблением:       — Так найди, жопа неповоротливая. Господи, какое же удовольствие, какофония криков. Что притихли, аплодисменты Сердцееду!       Наушники прогремели двумя выстрелами. Вздрогнув, сморщившись, Долли прижала ладонь к переносице.       Эверглейд кого-то подстрелил. Слышался вой — неестественно протяжный. Подстреленному кричать было нужнее, чем дышать…       Долли дышала глубоко и часто. Её зубы сводило от того, как заносчиво Эверглейд шатался по супермаркету.       Раскаты сирен за разбитыми витринами.       Покупатели плакали. Прятались за тележками, за полками. Двое сидели на корточках, обнявшись… Долли нервно сглотнула, углубляясь в экран, представляя, каково им. Мистер Робинсон — только хуже, во много раз хуже… За тележками плохо прятаться. От неосторожного движения они могут загреметь и привлечь дуло пистолета.       Мистер Робинсон был учителем, какие-то рамки всё же были. Долли попыталась представить, что было бы, реши он снести абсолютно все правила. Окажись она не ученицей, которой был причинён моральный ущерб, а жертвой.       Слово «жертва» было тёмного красного цвета. Как содранная с колена кожа. Долли распрямила кулак и потянулась, чтобы сделать звук тише…       — Нед Эверглейд! ФБР!       Нет!       Они смотрели фильмы на ноутбуке, и один раз фильм пришлось остановить на целую минуту, потому что Долли — семь лет, семь пядей во лбу — взвинтилась; начала рассуждать о том, что глупо, что, когда кто-то умирает, люди кричат «нет», что у них хватает время подумать, какое слово сказать. Нереалистично. И когда всё так медленно…       — Замедленная съёмка, — уточнил Дилан.       Вот она — это тоже не к месту.       Её слушали внимательно, на неё смотрели, ей кивали — молча. Она не боялась не быть услышанной. Она знала, что всё, что она говорит, оседает в чужой памяти на уровне инстинктов и несознательного. Ответил Нил — на секунду забывшись отдалённым, печальным взглядом, он посмотрел на Дилана, словно что-то сопоставлял, а затем погладил Долли по голове:       — Может и так, волчик.       — А ты знаешь?       — Не знаю, волч — у каждого своё.       Так вот почему герои вскрикивали. Но никакой замедленной съёмки: только ужас, который помещает в одну секунду контекст многолетней любви — и всё тело, все чувства, взвинтившись, сливаются в один миг протеста.       Видео замерло на паузе. Долли таращилась на экран, боясь перемотать назад.       Это не мог быть Аллекс — не мог. Как он мог там оказаться? Нет. Глупости. И вообще, голос наверняка искажён записью, как она могла его узнать? Ей показалось.       Показалось!       Чёрт!       Зажмурившись и сделав глубокий вдох, как перед уколом для анализа крови, Долли отмотала видео на несколько секунд назад и нажала «пуск».       — Нед Эверглейд! ФБР! Уилл Грэм уже в пути! Отпустите заложников, мы выполним все ваши требования.       Долли хватала ртом воздух и не позволяла себе ни отвернуться, ни закрыть глаза. Он! Он! Он! — орала память.       Ответ Эверглейда слился для Долли в сгусток болезненного, кричащего отвращения.       — Мистер Эверглейд, полиция знает, кто вы, отпустите заложников. Все, кто находится в магазине, ни в чем не виноваты!       — Где твоя полиция? Я никого не вижу! А, вот, вижу!       Когда прогремел следующий выстрел, новый стеклянный звон, Долли со вскриком дёрнулась и закрыла лицо руками — лишь на секунду. Она тут же снова, обмирая от ужаса, уставилась в экран.       Голос Аллекса стал чётче — Эверглейд направлял пистолет в разбитую витрину — Аллекс же там, наверное, стоял, под прицелом…       Голоса были кашей. Одна реплика хлестнула ужасом, потому что стала подтверждением. Тон, формулировка — всё сошлось:       — Да, это чёртов клоун. Пожалуйста, выслушайте меня. Не делайте себе хуже, выпустите всех из магазина.       Голос был моложе: полный самообладания и самоотверженности.       Это глупо, это невозможно, но отметать реальность нельзя, даже если она нелогична. Долли глухо взвыла.       Всё было ужасно, до надрывающегося предела — а потом узнавание ударило из другого места.       Места на экране, которое до этого казался ошибкой.       Преломлением пикселей разных оттенков серого. Случайностью. Тогда — семьдесят две минуты назад — ничего из настоящего не могло оказаться в прошлом.       Её семья, такие родные, обыденные, домашние люди не могли иметь ничего общего с убийствами, которые случились до её рождения, которые существовали только в цифровых страницах; вот она и не подумала…       Эверглейд потянулся к куртке.       — Все на землю! Всем лечь на землю!       Один человек не пригнулся.       Его голова была угловатой, рублёной линией, у него были широкие плечи — и он не пригнулся.       Он был снят сверху, как будто Долли смотрела на него с вершины горки на детской площадке — и он не пригнулся.       Когда магазин залило белым, а в наушниках глухо заревел взрыв, Долли закричала — сдавленно, визгливо, в сомкнутые на носу ладони, пока хватало дыхания; ещё не прокричавшись, она сорвалась с места, схватила телефон, набрала номер, и, стоило контакту «Папа-1» взять трубку:       — Пап, ты живой?       Секундная тишина от замешательства, а Долли не могла терпеть:       — Пап, ты ранен, ты в порядке?       — Живой, в порядке, не ранен. Долли, всё нормально?       Вслушавшись в его голос, глубоко подышав…       — Долли?       — Да, пап, да. Я потом в подробностях расскажу, но я жива, я дома, вам ничего не угрожает. В смысле, я в общаге.       — Хорошо.       — Я попозже позвоню, если что, не волнуйся, пожалуйста. Я дома, я одна, соседка с парнем зависла, прикинь — она посуду не помыла. Кастрюлю. Договорились, что помоет.       — Скажи ей, чтобы больше так не делала.       — Да, я уже спланировала, как. Я люблю тебя, пап, очень.       — И я тебя люблю.       — Мне пора — я не иду куда-то, я просто готовлю материал для статьи, люблю, целую, береги себя, бросаю трубку.       Живой, в порядке, не ранен. Аллекс тоже, иначе бы Тео написал — а Тео в последний раз писал аж в пятницу, на кофе приглашал. Или не на кофе?..       В честь того, что я таки заполучил водительские права, я погуглил и узнал, что до Хрустальных гротов от Балтимора всего час езды. С копейками, примерно десять минут. Можем съездить как-нибудь на выходных, если ты не занята ❤️       Она была занята… Долли поморгала и крякнула. От цепочки мыслей про причины, по которым Тео её куда-то приглашает, ещё и добавляя красное сердечко, она убежала на электронную почту.       Бежала она и от видео с Недом Эверглейдом. Оно уже укладывалось у неё в голове — сопротивляясь, споря, рационализируя.       Конечно, Аллекс там был, он же агент ФБР.       Отец вообще жил в Балтиморе всю жизнь, работал в том же магазине, куда убийца пришёл. Жил в районе, где происходили убийства…       Долли оступилась об это, как о пустоту вместо ступеньки.       Она замерла со взглядом, поднятым на перечень писем. Одно из них, верхнее, было выделенно жирным. Она машинально нажала на него.       Пришло два дня назад. Касательно темы вашего исследования, гласил заголовок.       Дорогая Долли Вермиллион,       Вы не знаете меня, и вряд ли узнаете или встретите. Это письмо — всего лишь дань вежливости и честности.       Студенческую газету университета Моргана всегда вели люди с горячими, живыми, вкусными сердцами, и вы — одна из них: ваша статья о том, как сопротивляться недобросовестным учителям, мне понравилась.       Полагаю, вам интересно будет узнать, что случается с людьми, которым не под силу преодолеть недобросовестных учителей — или школьную травлю, о которой вы тоже писали в прошлом году.       Теперь же, как я узнал от мисс Фаражи, вам была поручена тема преступлений. Ознакомьтесь с прикреплёнными файлами. Уверен, они очень вас заинтересуют.       Лицам помимо нас двоих ни к чему знать о существовании этого письма, но о содержании файлов будет интересно узнать многим. В первую очередь вам.       Как я уже сказал, это дань честности. У мисс Фаражи я узнал, что вам двадцать один. В этом возрасте можно потреблять алкоголь, играть в казино, получить лицензию на скрытое ношение оружия, усыновить ребёнка. Один из последних рубежей между юностью и зрелостью. Осталось только дождаться зрелости префронтальной коры вашего мозга.       Если вам станет скучно, передайте привет одному из ваших отцов — анонимный, как это письмо.       Наилучшие пожелания.       — Сука, — сказала Долли себе в пальцы и открыла первый файл.       Скан досье…       Долли щёлкала по файлам, не отнимая пальцев от рта, почти не моргая.       Скан списка клиентов пластического хирурга с обведёнными от руки именами клиентов.       Дилан Вермиллион.       Справка. Дилан Вермиллион, исправление дефекта заячьей губы, серия операций — Долли с трудом вытолкнула воздух из груди. Её запястья и щиколотки свело фантомной, эмпатийной болью.       Фотографии трупа этого пластического хирурга. Аккуратно вскрытая, бессердечная грудь, обрубки вместо щиколоток. Долли отвернулась, давясь, чтобы сдержать рвоту.       — Ну пап, что, сразу так нельзя было? — пробормотала она.       Но конечности, кости режут циркулярной пилой — а у Дилана такой не было.       Этот труп был просчитанным, театральным. Жертвы Сердцееда были похожи на брошенную у всех на виду обёртку от украденной конфеты.       Анонимное письмо газете Таттл Крайм.       — Анонимное письмо в анонимном, блядь, письме, — прошептала Долли.       Профайлеры считают, я убиваю их, потому что у меня член не стоит, и я обижен женщинами, и что каждой я за что-то мщу. Нет, вовсе не так. Мне плевать на них, они всего лишь мясо, они выбраны случайно, никого из них я не знал. Обычные пустые куклы, как бройлерные тушки, все под копирку. Я одну от другой не отличал.       Профайлеры предположили, что я уродливый задрот, недовольный своей внешностью, боящийся отражения в зеркале. Мое отражение меня вполне устраивает, и я не делаю из этого ни трагедии, ни бури ликования.       Профайлеры распознали во мне альтер-эго, всё так. Но это не поклонение демону и не жертвоприношение инкубу, это пир. В некотором царстве, некотором государстве жил был дракон. Жители близлежащего замка и деревни у подножия скалы считали дракона красным демоном, регулярно приносили ему в качестве дара человеческие сердца. Я кормлю своего дракона, считая, что он демон — а он всего лишь дракон.       Портрет преступника.       Долли снова, рассеянно отметила театральность. Файлы были расставлены с пониманием умственного ритма читателя, как главы в книге.       Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Атлетическое телосложение.       Аллергия на лактозу и пыльцу.       Дальше Долли не читала. Там оставался ещё один файл. Это была информация об избитом трупе — а у неё больше не было сил.       Частые влажные уборки, увлажнитель воздуха, растения в бабушкином саду, которые были выкорчеваны, потому что у папы аллергия. Растительное молоко в холодильнике.       Когтистая рука потянулась в её детство, выволокла всё это: чистое, доброе, наружу, и разложила на столе, самодовольно указывая. Утверждая, что это доказательства распущенности и зла. Долли затрясло.       Органы правоохранения могут извлечь удалённые файлы. Одна девушка — убила бывшего парня — сунула фотоаппарат в стиральную машину, чтобы полицейские не нашли там фотографии, сделанные в день убийства, опровергающие её алиби. Полицейские всё нашли.       Порыв сунуть ноутбук в стиральную машину, сжечь, разбить Долли отмела из-за излишества и нерациональности. Письмо и файлы удалила так окончательно, как только умела. Очистила историю браузера за всё время, потом, сверяясь с записной книжкой, перезашла во все аккаунты.       Файлы казались несмываемым пятном. Их всё ещё могли восстановить ресурсы даже обычного полицейского участка… Долли колотило от желания стереть каждый участок с лица земли.       Более того, какой-то анонимный ублюдок знает. Знает и избирательно молчит.       Невыносимо ярко горело желание протянуть руки и задушить. Купить преступлением молчание: абсолютное и необратимое. Погасить каждую синаптическую передачу поганого мозга, которой было дело до чужих преступлений.       Сердцеед — Нед Эверглейд. Долли избивала шагами пол, метаясь от стены к стене. Это все знают, так все думают — и прошло чёрти сколько лет. Никто не докопается, никто не может знать… Какие ещё могли быть бреши?       Нил! Долли закрыла рот руками.       То, что о нём приходилось думать, как о бреши, превращало мир в фильм ужасов. В боди-хоррор: словно участок кожи на её спине взбунтовался против остального тела.       Он же никому не сказал бы, если бы знал?.. Если остались какие-то ещё следы, улики, нужно у него спросить… Знает ли он? Должен ли знать?       Долли разоблачила себя позже — её вело желание рассказать и необходимость проверить, на одной ли она с Нилом стороне.       Наивной Долли не была: грань между «своими» и «чужими» она чуяла с первых шагов в социуме. Отпустив руки отцов, ступив в школу, она увидела эту грань яснее. Кто-то жил с открытыми в доброжелательном любопытстве глазами, кто-то не видел дальше своего носа, кто-то метался от одного края этого спектра к другому.       Но те, кто живёт со стеклянными бликами света вместо глаз, те, до кого никогда не доплакаться… Убийцы ведь далеко не всегда они! Убивать можно по-разному!       Убивать нельзя. Убивать возможно.       «Своим» можно всё — лишь бы они были в порядке… Гудки.       — Пап, — обратилась Долли тихо.       Сонный и торопливый ответ:       — Да, волчик, я тут.       — Пап, завтра суббота, вернее, прости, уже сегодня — заедешь ко мне в общежитие? Без папы. Приезжай один. Это разговор конкретно к тебе.       — Хорошо, я приеду. Ты… А… — Нил нервно хохотнул и, когда он заговорил, его голос был до боли тихим и мягким. — Волчик мой хороший, Долли, ты можешь… Хоть… Намекнуть немного, что случилось?       — Не по телефону, пап, но я всё скажу.       — Только мне? Не папе?       — Только тебе. Но опасность угрожает не мне.       — Во сколько подойти?       Долли ждала его, надеясь забыть об ожидании.       Знакомые ритуалы встречи, как у принюхивающихся уличных котов.       — Будешь чай?       — Можно.       — Сахар добавлять?       — Не надо.       Кипяток колотил крышку чайника, Долли колотила Нила взглядом. Тот, боясь не пройти проверку, сути которой не понимал, едва дышал.       Глухой щелчок кнопки чайника.       — Ты любишь папу?       — Конечно.       — Сильно?       — Да.       — Ты ему всё простишь?       Нил сжал губы, но всё-таки нервно рассмеялся:       — Волчик, ты что, сейчас скажешь, что он мне изменяет?..       — Ты бы мне поверил? — оскорбилась Долли.       — Нет, конечно, хотя он и умеет так подстраивать алиби, чт…       Нил прятался в шутки, как в кусты — но от того, как при слове «алиби» переменился взгляд Долли, обмер.       — Ты знаешь? — прошептала она.       — О чём?       — Что папа…       Долли неопределённо скрючила пальцы на своей груди, напротив сердца.       Нил обмяк на стуле.       — Откуда? — спросил он севшим голосом.       — Ты знаешь!       — Не…       С его губ чуть не сорвалось месиво из «не надо» и «не суди его». Он одёрнул себя сначала потому, что нельзя указывать Долли, что думать — а потом вспомнил, как она начала этот разговор.       Ты любишь папу?       Ты всё ему простишь?       — Хорошая моя, — сказал он тихо и протянул руки.       От облегчения они оба забыли про чай.       Долли уткнулась Нилу в плечо, как всегда, неловко согнувшись ему в объятия — он был ростом ей до подбородка.       — Папа, это пиздец, — всхлипнула она.       — Я знаю, волчик, я знаю…       — Это же больно!       Рука Нила — он гладил Долли по голове — замерла.       — Руками в рёбра, в мясо, это же больно и противно!       — Волчик…       — Тот магазин взорвали! Тот, в котором он работал… Этот мудак, этот мудак, этот ублюдок! Этот чёртов ублюдок!       Долли уже вырвалась из рук Нила — она расхаживала по комнате, как дикая кошка в клетке.       — Я согласен, если что, — осторожно позвал Нил.       — Я знаю… Пап, погоди, а как ты узнал?       — Да я тоже.       — Ты тоже?..       Нил запинался, пока не рассмотрел выражение Долли. Ни ужаса, ни разочарования, только непонимание.       — Ну, — он развёл руками, — да. Да. Я тоже.       — А ты кто? Чесапикский потрошитель?       — Да ты что, нет…       Долли не дала ему договорить — в попытке вспомнить она щёлкала пальцами и щурилась:       — Шахматист?       — Нет.       — Парковый душитель?       — Нет…       — А кто тогда?       — Волчик, меня не нашли. Мои трупы не находили. Я хорошо прятал и… Убивал так, что от них мало что оставалось.       Долли моргнула:       — Находили.       — В смысле?       — Один труп нашли. Причина смерти — удары тупым предметом.       — А как же…       — Там было что-то про снег…       — Вот ведь… Ну да ладно, я не оставлял отпечатков и прочего. Я убивал в шапочке для душа, хозяйственных перчатках и хирургической маске. Долли, подожди, а как ты вообще это всё откопала?       — О, хорошо, что ты спросил, я как раз хотела уточнить, — Долли перемялась с ноги на ногу, — Я…       Когда она рассказала о том, что анонимный отправитель письма предложил ей передать родителям привет, Нил закрыл лицо рукой:       — Твою чёртову мать в рот.       — Пап?..       — Сука, нахуй.       — Пап, он опасен?       — Пиздец…       — Пап!       Нил опомнился — Долли смотрела на него с ужасом, со сжатыми кулаками, будто была готова в любую секунду броситься кого-то избивать. Он протянул руку:       — Нет, нет, всё нормально. Он мудак, но он нам зла не сделает… Наверное. Думаю, — Долли вскинула руки в непонимании и негодовании, — хорошо, хорошо, к федералам он не пойдёт! Иначе они поймут, что у него тоже рыло в пушку. И вообще он уже старый хрен и то, что хотел, давно получил.       — Кто? И если ты его знаешь, то зачем он это сделал?       — Я не уверен, что такое вообще может кто-то узнать, но я думаю, что ему просто было интересно, что ты сделаешь.       У Долли отвисла челюсть.       — Его зовут Ганнибал Лектер. Психиатр, каннибал, Чесапикский потрошитель. Мудак. Он любит драму и ворошить дерьмо. Видимо, решил поворошить напоследок. Хорошо, что он к тебе не докапывался, когда ты была ребёнком. Думаю, он просто понимал, что мы бы ему не позволили… Мы с ним больше, чем нужно для вежливости — ну типа, этикет серийников — не общаемся, особенно сейчас, сколько лет прошло. Боже, двадцать лет с хвостиком. У меня до сих пор впечатление, что пять…       Нил отвлечённо смотрел в сторону, бормотал себе в пальцы. Долли приняла это как сигнал, что угрозы нет, и села рядом с ним:       — Хорошо. Ладно. Он психиатр. Папу он не выдаст?       — Нет. Он и помог всё замять… Тогда. Давно, — Нил махнул рукой и скорбно закрыл глаза, — это… Это была немного тяжёлая история.       — Немного тяжёлая, — голос Долли надорвался. Она прижала руку к лицу, чтобы не зарыдать. Чуть расслабилась, когда ладонь Нила легла ей на предплечье, — я… Я… Кто это с ним сделал. Я про… Я про п… П… — она встряхнула рукой, пытаясь выговорить. — Я про шрамы от пуль. Какой мудак это сделал?       — Он не мудак. Это сложно. Всё в конце концов стало хорошо.       — А дядя Аллекс? Кто ему сломал спину?       — Это… Тоже сложно, волчик.       Долли отняла руку от лица, чтобы посмотреть ему в глаза.       По её затылку заскреблись воспоминания — о том, как Уильям иногда смотрел на Дилана: с доброй горечью, тепло и виновато. Как Аллекс светился между ними, а Уильям сторонился, будто боясь наступить на рану.       — Всё хорошо, что хорошо кончается, — сказала она медленно и твёрдо.       Нил сжал её ладонь:       — Спасибо, Долли.       — Пап… Папе лучше не говорить?       — Ну… А что ты хочешь ему сказать?       — Что я его и так люблю.       — Надо будет… Осторожно.       — Боже, знаешь, наверное, нет, не сегодня, не завтра, не на этой неделе. Потом когда-нибудь. Мне ещё статью надо будет подготовить. Сука. Это на среду. Я совсем забыла. Блять, и как мне про Сердцееда писать? — она вздёрнулась, вспомнив, и негодующе воскликнула: — Про Сердцееда пишут фанфики!       Нил несколько раз медленно моргнул.       — Фанфики, — сказал он тоном, по которому было ясно, что он полностью осознавал значение этого слова. Долли с гримасой отчаяния кивнула. Нил медленно прикрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул, — налей воды, пожалуйста.       — Чайник же закипел… Сейчас. Или воды?       — Ну давай чай, Господи спаси, какая разница…       — Пап, а ты? Ты зачем убивал?       — Я… Ну… Твой дедушка был интересным человеком.       — Ага?       — Ну… Ну, мне было лет двадцать восемь, он умер, я разозлился, что он умер своей смертью. У нас были тяжёлые отношения.       С тяжёлым комом в горле Долли залила две чашки кипятком.       — Это всё… Из детства, да? — спросила она тихо.       — …Да.       — Мне очень, очень… Очень жаль, пап. Я тебя люблю.       — Спасибо, волчик.       Две чашки, испуская белый пар, подслушивали их разговор.       — И потом я стою, — Нил с улыбкой раскинул руки в стороны, — значит, стою над трупом. Дело уже закончил, голову разбил, весь в эмоциях, и тут вижу — в гостиной кто-то тащит тело, женское. Смотрю — а это он! Стоит, держит труп за ноги. Волочит. Я охренел. Он охренел! Он смотрит на меня, я — на него. Он мне говорит — мы друг друга не видели. Ну я убежал. Хорошо думаю, ладно. Мит-кьют, значит, окей. Прихожу назад, потому что меня парило, я же за всё волнуюсь…       — Заводские настройки!       — Да. Прихожу — а там труп на столе, там внутренности вывалены, страшная вонь, и, главное следы везде! Ботинки, руки. На столе, на полу, хорошо, что не на потолке. И в довершение всего там лежит нож. Нож, чтоб я сдох. Взял и забыл нож на месте преступления. Я же говорю, мы немного охренели… Я, конечно, убрал. Взял нож, в тряпочку завернул, иду к нему. Дверь открыта. Я ещё больше заволновался. Иду в квартиру. На кухне свет горит. И тут: бабах! Вышел, стоит, злой, замахивается на меня — ты понимаешь, трубой от пылесоса!       Долли расхохоталась в ладони, Нил продолжил говорить сквозь смех:       — Трубой от пылесоса, Долли! Ну вот этим мне ещё не угрожали! И орёт во весь голос: Нил Блейк!       Долли не могла вспомнить, чтобы Дилан когда-либо кричал от гнева, но Нил изображал его широкоплечую фигуру раскинутыми руками, его низкий голос так похоже, что она захихикала сильнее.       — Нил Блейк! Зачем ты меня преследуешь! Я ему пытаюсь выдавить — ты нож забыл, дурачок. Он мне орёт — нож?! Крайняя степень охренения. Ну я и сбежал. Как только он забрал нож, просто хвост поджал — и на улицу. Ещё смешнее: я когда вышел, он за мной побежал, представляешь? — глаза Нила засветились от нежности; Долли умилённо прижала руку к груди, — Выбежал, позвал, наверное, хотел извиниться, но у меня тоже была крайняя степень охренения, нервы на исходе — типа, вообще-то я в него со школы влюблён, а он — ладно убивает, хорошо, но он разбрасывает улики!       — Они опознали образец ДНК! — Долли скривилась. — Они знали, что у него аллергия на лактозу и пыльцу!       Нил тоже скривился, кивая.       — Он как будто… — Долли не успела остановить себя до того, как договорила — руль речи не слушался, и она заехала прямо в болезненный овраг. — Он как будто хотел, чтобы его поймали.       Нил отвернулся. Долли коснулась его руки.       Долли не могла выбраться из лап университета всю последующую неделю.       Она пила кофе, записывала лекции на диктофон, а в тетрадке рисовала спирали — и огрызнулась на Зайнабу Фаражи, потому что в среду прочитала в её статье о работе профайлеров ФБР благодарность выдающемуся психиатру Ганнибалу Лектеру.       — Долл, ты не с той ноги встала? — Зайнабу уставилась на неё скорее удивлённо, чем обиженно.       Долли бессильно выдохнула:       — Извини, извини. Плохая неделя. Извини.       — Да ладно… Но не делай так больше.       — Конечно, да.       — Так вот, статья отличная. Я пару правок сделала, чисто по стилистике. Ты подошла очень нейтрально, молодец, и Сердцееда с Чесапикским потрошителем ты не раздувала — никаких «ужасающих подонков» и «леденящих кровь убийств». Чисто, практично, ясно. Информативно.       — Спасибо. Только я о криминале больше писать не хочу.       — Вообще?       — Да. По личным причинам. Меня наизнанку вывернуло, я так много не смогу.       — Так вот чего ты так…       — Да неважно.       — Ладно, нет проблем.       Перетасовка. Мэган отказалась отдавать спортивную колонку, а Дон был счастлив отделаться от колонки о кулинарии.       Долли с надрывной мстительностью провела бессонную ночь над анализом каннибализма в сатирическом памфлете Джонатана Свифта.       Восемнадцатый век. Ирландия. Неурожай и массовый голод. Бездействие английского правительства и полный треш. Памфлет предлагал бедным ирландцам продавать своих детей на съедение богачам.       Каннибализм как слабоволие: «Скромное предложение» Джонатана Свифта — плевался заголовок.       Долли предложила статью в малоизвестный тамблеровский блог. Блог был полон кровавой матчасти, ориентированной на писателей, а стояла за ним малюсенькая (по ощущениям) девушка, которая восхищалась статье с множеством рыдающих смайликов и не знала, как благодарить Долли.       Потом Долли попросила у Зайнабу электронную почту Ганнибала Лектера.       — Хочу, чтобы он посмотрел одну мою статью. Я слышала, он очень крутой специалист.       — Он-то крутой, только… — Зайнабу с нервным благоговением сомневалась, — Ну… Ну он же на пенсии.       — Если ему не надо будет, пусть удаляет письмо.       Свифт высмеивает реформаторов, утверждающих, вращая статистикой, как лезвием циркулярной пилы, что общественным проблемам есть простые решения — особенно если основой этих проблем можно было выставить нищих…       Памфлет демонстрирует целевую аудиторию гипотетического рынка детского мяса как, несмотря на всё своё образование и деньги, низких, алчных людей, для которых чужое несчастье — не более, чем интеллектуальная гимнастика.       …Согласно Свифту, каннибализм — прибежище скудносердечных подонков, приравнивающих людей к товарам или фигурам на шахматной доске.       Открывая письмо доктора Лектера, Долли рычала — вдобавок к гневу всё её тело вибрировало от передоза кофеином.       Ни заголовка. Ни слова — только лаконичный, снисходительный смайлик: :-)       И прикреплённая картинка прожектора.       Долли долго таращилась на неё, а, осознав шутку, захлебнулась смехом. Она приняла оливковую ветвь и ничего не ответила.       Оставшиеся свободными силы и время она потратила на подготовку к поездке к бабушке. Прикатила на автобусе, соврав про самостоятельность — а на самом деле потому, что готовила сюрприз.       Нилу она подарила карандашный набросок репейника, а Дилану — белой сирени.       — Цветы что-то значат, — Дилан не спрашивал, а утверждал, бережно держа и рассматривая лист бумаги.       — Трейсинг они значат, — прошептал Нил, приподнимаясь на носках, чтобы выглянуть из-за листа. Долли зашипела на него. Он забежал за Дилана. Дилан, всё ещё рассматривая лист, не оборачиваясь, ступил в сторону, чтобы его закрыть.       — Спасибо, Долли, — Дилан с улыбкой посмотрел на дочь. Долли улыбнулась ему в ответ.       На языке цветов репейник значил благодарность. Белая сирень — невинность.       — А мы, думаешь, с пустыми руками приехали? — вещал Нил за столом; его глаза почти закрылись под натиском безгранично счастливой, коварной улыбки. — Открой личку.       — Что там? — Долли посмотрела на Дилана.       Тот только, зеркаля счастливое коварство, подтвердил:       — Открой.       Изображение на экране телефона вызвало у Долли радостный визг. Она вскочила и начала бегать по комнате. Поражённую и встревоженную бабушку, которая зашла на кухню-прихожую со двора, Долли просто крепко обняла.       — Что случилось? — беспомощно спросила бабушка в объятия.       — Пап! Пап, ты офигел! Ты вообще офигел! Ты говнюк!       Нил ехидно хихикал, Дилан улыбался.       На изображении был Джонатан Свифт — с мультяшно-преувеличенным отвращением указывающий на блюдо с роскошно разложенными овощами и мясом. Диалоговый пузырь над ним гласил: Фе!       — Картинки привлекают гораздо больше внимания, чем просто текст, — пояснил Нил. Бабушка, мало что понимая, сосредоточенно слушала и кивала, — добавь в свою статью.       — Ты ещё и прочитал!       — Конечно.       — Мы оба прочитали, — добавил Дилан.       — Что прочитали? — подала голос бабушка.       Нил развернулся к ней и заговорил на её акценте — захолустном, резком и, по мнению Долли и Дилана, самом красивом. Долли расслабилась в еду и пассивную роль в разговоре.       Это была музыка её спокойствия, её идеальный уголок вселенной — стук вилок и ложек, шамкающая речь бабушки, резкий запах старого сельского дома, который за их двухдневное пребывание в Катонсвилле выветрится и к следующим выходным вернётся.       Круги. Минутная стрелка, гладящая циферблат по знакомым сценариям и шагам; круги своя; круги неизменности, которые дают свободу меняться.       — А вообще я надумала лезть в кулинарию, — объявила Долли, когда они доели, — ну его нафиг, этот криминал.       Дилан понимающе кивнул, а Нил оживился. Дилан бросил на него вопросительный взгляд. Нил приосанился, поправил очки:       — Я это… У меня, если вы вдруг надумали, что я нормальный, есть психиатр.       Плечо Дилана ненадолго затряслось от беззвучного смеха.       — И фамилия этого психиатра Блум, — Нил внушительно посмотрел на Долли. Долли кивнула:       — Алана Блум. И что дальше?       А дальше дружественно-профессиональные связи протянули между Долли и Лиллиан Блум социальную цепочку — и так удачно совпало, что Лиллиан некого было взять с собой на уже оплаченный парный визит в ресторан «Боярышник», что она знала и уважала фамилию Дилана, что была бы рада помочь юному дарованию.       Заоблачные цены, частный остров без мобильной связи и загадочный шеф-повар Джулиан Слоуик, про которого в Википедии было написано лишь что он готовит, получил перечень наград и родился шестьдесят лет назад.       Ровно. Сегодня был день его рождения: тринадцатое мая.       Узнав катер, Лиллиан отреагировала быстрее — махнув Долли рукой в призыве идти, — чем по Внутренней Гавани понёсся зов:       — Посетители «Боярышника», просим на борт! Посетители «Боярышника», просим на борт!       Долли ступила на трап.