Рубедо

      Долли никогда не ходила в Балтиморе ночью. Ночь лежала знакомых улицах чёрной плевой.       Россыпь фонарей и бледно-жёлтая тишина. Силуэты и смех мужчин — как сигналы воздушной тревоги: опустить гудящую голову, шагать быстрее и неприметнее.       Завидев свет окошка, Долли доплелась к нему, ткнулась кредитной картой — ей нужен был латте на кокосовом молоке со льдом.       — Я вышла замуж, — зачем-то сообщила она баристе под писк терминала.       — …Поздравляю.       Заливаясь холодным кофе, Долли поймала своё отражение. Так, должно быть, и проходили свадьбы в Балтиморе? С грязью на затылке и усталым серым взглядом, режущим сквозь слипшиеся пряди волос. Она смотрела себе в глаза, допивая кофе до кофейной гущи, и ободряюще улыбнулась.       Ещё немного. Ты дойдёшь домой, примешь душ, и тебе станет легче.       Долли несла драгоценный рюкзак в охапке, словно содержимое вспоротых рёбер.       Сторожевой пёс вёл её памятью поворотов, очертаний фонарей и углов. Он то и дело оглядывался, замирал, приподняв лапу — чтобы убедиться, что она не отстала.       Иногда приподнимало голову горе. Бело-чёрные, вытянутые контуры… Долли поняла его позже — то была змея.       Её светлоглазый Уроборос.       Звякают ключи в кармане, а слова звенят в уме. Почему сбежало лето? Разве по твоей вине?       Знакомая прихожая, сочное тепло обжитого дома. Уложить рюкзак на кресло — нежно, как ребёнка — и уплестись в ванную.       Её шампунь, её гель для душа, её фиолетовая мочалка. Её помнили. Конечно же, её помнили — она не уехала в далёкое странствие на десять лет. До её возлюбленного пожарища было всего лишь тридцать минут дороги на катере. Захочет — окажется там хоть завтра. Преступники возвращаются на места своих преступлений.       Все влюблённые уходят, топчут девственный песок. Барабанной дробью гладят твои пальцы мою грудь.       Что картины в коридоре или пение моё, в тюрьму судьбы твоей ворвавшись, могут изменить теперь?       Мочалка пенилась, пена гладила кожу; горячие струи воды обнимали теплом и паром.       Всё закончилось так быстро. Я так остро поняла: впредь каждый год листва увянет в блёклый цвет твоих волос…       Долли склонила голову.       Год за годом, осень в осень: по спирали буду я без конца и без начала за тобою горевать. За мельницами тосковать, что в бездне головы твоей…       Она включила песню как можно тише, но — щелчок выключателя в прихожей, шаги и переговоры взрослым, взволнованным тоном. Полоска тёплого света под дверью.       Голоса были, как отмена воздушной тревоги. Слушая их сквозь шелест душа, Долли прикрыла глаза.       Её белый, пятнистый халат тоже был тут как тут: свежевыстиранный. Долли замотала волосы в полотенце, на сухую руку надела обручальное кольцо и шагнула из ванной.       Угловатый затылок с серебристым отблеском седины. Отблеск скрылся в повороте головы. Распахнутые глаза, окружённые лучиками морщин. Резкое движение рядом: рывок пухлой руки, прижимающей очки к лицу; маленькая, всклокоченная голова.       Долли расплылась в улыбке и выдохнула:       — Папа. Папа. Привет.       — Ты совсем мёртво выглядишь, волчик…       Долли рассмеялась, утыкаясь в Дилана. Обнимая её, Дилан бережно и взволнованно сверлил её взглядом:       — Ложись спать.       — Да, пап, сейчас.       — Не спрашивать, что случилось.       — Ну… Там долго. Со мной всё будет нормально.       — Если надо подогнать обручальное кольцо, то говори, мы устроим.       Долли приоткрыла глаз, чтобы посмотреть на Нила, и показала уголок зубов усмешкой.       — Я хочу спать, — прошептала она.       — Пойдём.       Если бы ей сказали, что для спасения Джулиана нужно изобрести лекарство: обратить яд в волшебное зелье, она бы тотчас села штудировать медицину. Чтобы не терять времени, забрасывала бы в горло энергетические напитки, и спустя несколько лет подняла бы своё изобретение — предел всех приобретённых навыков — и показала бы критическому взгляду судьбы.       Но Джулиан бы материализовался, выглянул бы с того света, чтобы напомнить ей жить для себя.       И волшебного зелья не существовало ни от одной напасти. И бедность не исцелить каннибализмом.       Наличие единственного, простого решения — только лечебная ложь, которая в избытке становилась ядом. Как аконитовое зелье, как философский камень.       Поэты — лжецы, потому что лжёт само человеческое сознание. Оно способно твердить ложь, зная, глубинно, всю горькую правду, которая заставляла во лжи нуждаться.       Долли уснула в кровати отцов, между их объятиями: будто ей снова было три года, её снова искупали, и самое страшное, что могло произойти — утка, брошенная в стену, не взлетела.       В полусне, всё ещё разоблачая себя, Долли нахмурилась. Она не умела справляться с потерями. В двадцать один она выла с той же силой, что в три года…       В безопасных звуках её дома — вечного, неоспоримого; куда бы не занесла её судьба, кем бы она ни стала, здесь её будут любить всегда; безоценочно, беззаветно и твёрдо — засыпая, Долли открыла ещё одну правду. Эта правда полоснула по свежей ране, но помогла успокоиться и уснуть.       Человек живёт, пока живы его идеи.