Рубедо

      — Интересно, кто потоптался по моему кителю? — жизнерадостно возмущался Джулиан, отряхивая белую ткань от пыли.       — Не стоило бросать его на полу, линейный повар Слоуик.       Кэтрин стояла на пороге открытой кухни с насмешливо-прямой осанкой. Долли была слишком занята любящим созерцанием, чтобы злиться на неё.       — Прежде чем мы приступим к последнему блюду, обсудим оплату, — Джулиан набросил китель на плечи и, когда Долли потянулась, выпрямился, чтобы дать ей его застегнуть, — Чаевые включены в счёт. Наслаждайтесь подарками от заведения. Там буклеты наших поставщиков. Гранола домашнего приготовления. Один из…       Некоторые из гостей — уже сидящие на местах — заглянули в пакеты. Миссис Лейбрандт закрыла лицо рукой:       — …пальцев Дага Вэррика и копия сегодняшнего меню.       Долли обнимала Джулиана за талию, в последний раз наблюдая за гостями. Она ловила и анализировала странное чувство неправильности — при попытке осознать то, что совсем скоро все присутствующие умрут.       — Меня волнует моё моральное развитие.       Джулиан нахмурился:       — А что с ним не так?       — Ты серьёзно?       — Ты непричастна к убийствам этих людей.       — Ну здравствуйте. У меня был прямой контакт с тобой. Могла бы попросить их не убивать.       — Я бы не согласился.       Взгляд Долли стал отстранённым.       Как родственные души — только лучше, потому что основано в реальности и психологии… У любви тоже есть рецепт.       Долгое кипение в депривации, одиночестве, затем щепотка внимания и нежности — и всё. Взрыв. Кипящий и непреодолимый. Если добавлять ингредиенты в правильном порядке и количестве… Долли вновь взглянула на гостей. Ведь какие-то неведомые цепи мешают им броситься врассыпную или сплочиться и напасть на персонал «Боярышника» — и даже близость катера их не соблазняет.       Ощущение окружающей причинности, закономерности было для них важнее жизни.       Перед её глазами на мгновение встала картина вероятного будущего: где она, давя более искусно, дёргая за нужные нити, добилась большего, чем то, что Джулиан забинтовался, сходил с ней на свидание и отпустил её. Долли обняла Джулиана крепче:       — И не соглашайся. Выбирай себя. Всегда.       — И ты, — Джулиан положил руки ей на плечи, отстраняя. Он говорил тихо и отчётливо; его глаза блестели, — ваш ужин за счёт заведения. Спасибо, что посетили «Боярышник».       Долли взяла его голову в ладони и поцеловала в лоб. Он заключил её в объятия, избегая своей хваткой рюкзак, чтобы ничего не помять, и впился ей в губы.       Гости старались не смотреть на них.       Отстранившись и отдышавшись, Джулиан хотел напомнить Долли о том, что делать и в каком порядке, напомнить, что он не вынесет, если она обожжётся, но Долли уже отступала к краю зала.       Между их соединённым взглядом прошли повара. Одни петляли между столиками, чтобы фигурно рассыпать крошево печенья. Другие бросали половниками завитки плавленного шоколада.       — Позвольте ещё раз поблагодарить вас за этот ужин. Вы воплощаете крах моего искусства и моей жизни.       Кэтрин не смогла сдержать недовольного вздоха — даже сейчас, заняв своё место при входе в открытую кухню, Джулиан смотрел на Долли. Впрочем, какое значение имел сейчас профессионализм?..       Изгибался сомелье, расплёскивая на крошево печенья, на гостей золотистую жидкость.       — Ваши столы и вас обливают боровичкой — словацкий напиток, изготовленный на сусле из перебродивших толчёных можжевеловых ягод. Золотистый оттенок достигнут выдерживанием её в дубовых бочонках на протяжении трёх лет. Сходство с мочой — удачное совпадение.       Официанты вынесли белые мантии, похожие на колчуги.       — Надевают на вас полотна из маршмеллоу, связанные нитями сахарной ваты.       Долли записывала обрывочные пункты, почти не глядя.       Встав между столиками в круг, повара перебросили через свои головы и уложили на землю побережные коряги, увенчанные огромными маршмеллоу. Джулиан поднял подбородок:       — Наш десерт: одноимённая интерпретация знакомой всем американской классики. Смор. Оскорбление самому понятию вкуса и питательности. Неэтично изготовленный шоколад и желатинизированная сахарная вода, заключённые в два ломтика магазинного крекера. Каждый компонент — символ какого-то из общественных или личных грехов, и всё же мы ассоциируем это с невинностью и детством. С мамой и папой.       Он указал на спящую старуху.       — Однако кое-что может изменить эту, — Джулиан гордо улыбнулся, — ебанину. Очищающее пламя.       — О Боже, — задохнулся актёр.       — Оно питает, согревает, закаляет и уничтожает нас.       Джулиан сунул руку в открытую печь и, заключив в пальцы уголёк, зашагал к центру фигур из крошева.       — Мы примем его, как мученики и еретики, и наконец будем свободны.       — Спасибо, — всхлипнула миссис Лейбрандт. Андреа слизнула полосу шоколада со своих губ.       Джулиан посмотрел на Долли в последний раз. Она была на шаг дальше, её палец уже лежал на кнопке кухонного таймера, но она не двигалась с места.       — Уходи, — напомнил он ей нежно.       Шаг. Ещё шаг. Не отворачиваясь, Долли дошла до двери.       Когда она упёрлась спиной в дверной косяк, когда её ладонь легла на дверную ручку, когда её тело напряглось в готовности к бегу, Джулиан разжал пальцы.       Искры, столкнувшись с влагой боровички, расстелились под его ногами пламенем.       Долли бежала бок-о-бок со сторожевым псом. Она равномерно толкала локтями воздух; когда могла, передвигалась размашистыми прыжками; держалась ровной тропы для гостей.       Как только её рюкзак сотряс звон кухонного таймера, Долли приникла к земле, уложила лицо в грязь, закрыла голову руками и распахнула рот.       Взрыв взвыл.       «Боярышник», вспоротый изнутри, потянулся к небу вьющимся столбом пламени. Издалека Долли коснулся трепетный удар горячего воздуха. Как последние объятия.       Вспоминая, как белизна поглотила не пригнувшийся образ её отца на записи видеокамер, Долли хихикнула, а затем глухо, убито рассмеялась.       Она так ненавидела взрывы.       Ещё немного Долли содрогалась от смеха, а потом оттолкнулась от земли, перевернулась на спину и взвыла.       Она дёргалась, как от ударов, от каждого отзвука пожара вдалеке. Прижимала к груди скрюченные пальцы, и, выгибая шею, орала в небосвод. Небо виделось ей перекошенным: сквозь упавший ей на лоб стебель травы и собственные смятые волосы.       Всхлипы трясли её живот, как тошнота. Долли прижала кулаки к лицу и скулила себе в запястья.       …Капитан катера выпрямился, когда на зареве пожара показалась женская фигура. Особенная гостья, которую ему приказали позвать, шла, ссутулившись, и смотрела исподлобья, по-волчьи, выставив вперёд нижнюю челюсть.       — На катере есть чем привести меня в порядок? — прохрипела она, — Мне родителей встречать.       Капитан смог ей предложить только бутылку минеральной воды. Она плеснула её себе на ладонь и ещё спросила вдогонку:       — Вы не против, если я буду орать? Я перестану, когда мы приблизимся к Внутренней Гавани.       Капитан плотно закрыл дверь, мотор рокотал, но даже так слышны были отзвуки протяжных рыданий.       Шаткая палуба катера сменилась твёрдой землёй гавани. Долли схватила ртом знакомый воздух Балтимора. Вытаскивая телефон из сумки, она шаталась, гудела её голова. Вместо глаз у неё были два жгучих пятна, вместо мировоззрения — ощущение смутного кошмара. У неё было ещё две минуты. Джулиан всё просчитал… Долли не запомнила, кому из отцов отправила голосовое сообщение:       — Пап? Папы. Я дома. Вернее, я во Внутренней Гавани, и скоро буду дома. Я приеду прямо к вам домой и пойду в душ… И всё, что вызовет у вас страх или вопросы, я объясню. Я в порядке. Я вышла замуж.