Хороший день

      Хороший день, чтобы умереть. Казалось, весеннее время могло как-то улучшить внутреннее состояние, подарить больше беззаботных улыбок и разгрузить голову от тревожности и загонов.       Но этого не происходит. Говорят, осень сулит депрессивному периоду и апатии, а весна — более расслабленный сезон, ассоциирующийся с нежно розовыми лепестками сакуры и запахом свежести. Пиздеж это все. Если осень — депрессия и апатия, то весна — обострение всех имеющихся психічних порушень. В силу флегматичного темперамента апатия играла роль спутника Тэттё весь период старшей школы и продолжает быть им в студенческие годы, поэтому куда более ярко он ощущал симптомы тревожного расстройства и еще болезненнее переносил периоды переосмысления своего одиночества. Апатия в такие моменты даже не казалась каким-то негативным персонажем, наоборот, самым чистым в своем смысле слова спасителем и мессией. Осенью, правда, хотелось бы чувствовать, что угодно, — даже физическая боль не возымела эффекта и не одержала верх над апатией, слишком сильный соперник, корнями вросший вместе с личностью Тэттё. Что в школе, что в колледже с людьми не ладилось от слова абсолютно. Средняя школа еще не была такой грустной, настолько не была, что даже небрежно брошенная одноклассником издевка о «социальном шлюхане» на него тогда не подействовала. Тэттё, конечно, поломал над этим термином голову, примерно недельку другую. Наверное, потому что тогда в нем уже были посажены семена взрастающего тревожного расстройства, но то были лишь отголоски. А затем появилась первая школьная влюбленность, в которую Тэттё вложил все свои самые сильные и искренние чувства, на которые только мог быть способен подросток. Естественно, как последний мудак, он по канону отказался от общения со старыми приятелями, лишился своего единственного увлечения, в которое уходил с головой, перестал рисовать. К сожалению, полноценных отношений с полной взаимной отдачей от партнера Тэттё так и не узнал. Зато в полной тяжести на собственной шкуре ощутил все пять стадий принятия того факта, что вместо него выбрали, конечно же, другого человека. Да еще и с громкими словами «мне нужна она, а не ты», чтобы наверняка, чтобы побольнее. В старшей школе Тэттё остался ни с чем: без хобби, без друзей, без отношений. Зато с издевками, бесконечными смешками и перешептываниями, потому что:       «Я слышала его отец раньше состоял в известной группировке якудза»       «А это не он признался в любви тому парню? Я видела, как носил ему бенто, вот же безнадежность» Да, потому что бывший объект воздыхания решил выйти сухим из воды, сделав Тэттё козлом отпущения, отрицая их несложившиеся отношения и тыча в его сторону пальцем, мол, «он подкатывал ко мне, господи, какая мерзость, а еще сын такого почетного человека».       Действительно, господи, какая мерзость. Это время оказалось самым плодотворным для тех самых просыпающихся семян тревожности и апатии, их щедро поливали дерьмом и освещали солнечными записками и отвратными стикерами на шкафчике. Стоило поблагодарить это отродье за то, что не пытались связаться с его папочкой, иначе символичное харакири было бы неизбежно. Ничему в своей жизни Тэттё так не радовался, как выпуску с последнего класса, на который он, ну разумеется, даже не планировал приходить. С колледжем вопрос был решен быстро, никаких случайных связей с прошлой школы у него остаться не должно, поэтому перед родителями строго на коленях он заявил: «Либо колледж искусств в Йокогаме, либо сразу на работу». Морщинистое лицо отца в тот момент источало бесконечное разочарование, но Тэттё к нему не привыкать. Всю его осознанную жизнь отца таким видел, — не удивит и совесть не разбудит, с самого детства отчаялся, что его ребенок, сын самого бывшего самурая, рисует цветочные поляны, сочиняет песни о дождике и следит за муравьями часами. Что ж, в семье не без урода. Тэттё с этой ролью справился на сотню из десятки. Он перебрался из семейного дома в Токио подальше, в съемную комнатушку в Йокогаме. Время до поступления казалось тягучим и вязким, просто бесконечным, но и ужасно волнительным. Как если бы ты готовился к чему-то страшному и неизбежному, как если бы тебе приказали забаррикадироваться в квартире и быть готовым к цунами, но это звучит как ебаный бред. Просто Тэттё было тревожно снова оказаться белой вороной, и самое смешное, он знал, что это наичистейшая черта его личности — нейроотличность. Он не надеялся, что у него резко появятся друзья, но надеялся хотя бы затесаться в узкую компанию, чтобы студенческие заботы в виде подготовки к семинарам и сессии не были слишком напряженными. Как вы уже догадались, Тэттё со своими надеждами проебался, но там, где минусы, там и плюсы. Выбрав относительно универсальное направление с комплексным японским, он подарил себе свободу на посещения разных курсов — рисование манги, дизайн, игра на гитаре и театральное. Бурный полет фантазии и импульсивное развитие навыков в разных творческих направлениях побуждают на первое изменение во внешности, весьма броское, но и не кричащее безумием во всю глотку — он бьет себе тату под левым глазом в виде трех лепестков сакуры. Первый семестр с дополнительными занятиями, которые Тэттё посещал чуть ли не каждый день и добровольно, выжал из него все жизненные соки. Так он познакомился с выгоранием. Зимние выходные позволяют прийти в себя и углубиться в литературу, на чем изначально, хоть и косвенно, и специализируется его направление, которое длится всего год. И у него остается последний семестр. Последний семестр бессмысленных блужданий по кампусу и аудиториям и бессмысленного ведения конспектов. Зато не последний семестр бессмысленного существования, — опять же, везде нужно искать плюсы. Хороший зимний день, первый учебный день с наступления нового года, который Тэттё встречал вместе с уличными котами, вешая на облезлую ветку с инеем талисман на удачу, купленный в ближайшем киоске чисто символически. Изначально он в киоск зашел только за кошачьим кормом, но как-то проникся атмосферой красных блестящих шаров и забавного колпака кассира. И день этот начинается со слов председателя студенческого совета. — Всем доброе утро, у нас внезапные новости, — председатель — маленькая девушка с длинными закатного цвета волосами и сверкающими сквозь призму круглых очков на цепочке глазами, привлекает внимание живым высоким голосом, — Поскольку сегодня только первый рабочий день после праздников, студсовет не сразу известили о переведенном студенте. — С чего это переведшегося аж сам совет представляет, — прямо перед Тэттё завязывается шепотливое недовольство. — Особенный что ли какой-то. — Прямо как в школе. — Вы можете проходить, — девочка, лет так двадцати, ярко улыбается, повернув голову в сторону двери кабинета, и взгляды, как у притаившихся хищников, устремляются в проход. И Тэттё смотрит тоже, отстраненно от остальных, сверху вниз, на самой дальней парте у стенки, но с глухим бликом интереса в глазах, подперев щеку рукой. И первое, что привлекает внимание — осветленные волосы, тусклого, как тюль, белового цвета с окрашенными в бордовый кончиками. А второе… — Саигику Дзёно, рад знакомству. Неловкая аудиторная пауза, и губы одних приближаются к ушам других. — Он что, слепой? — Реально? — Треш. — Угараете? У Тэттё дергается шариковая ручка в пальцах, у Дзёно — уголок рта. Теруко, эта милая на вид председательница, меняется в лице как глиняное изваяние, с доброжелательности переходя в немую угрозу. Шепотки умолкают, Тэттё раздраженно отворачивается. — Если будут вопросы, Дзёно-сан, можете зайти в кабинет студенческого совета. — Спасибо за вашу доброту, Теруко-сан, — у Дзёно странная улыбка, непроизвольно вызывает подозрение и настороженность. Председательница снова мило улыбается ему, кивает, будто тот может увидеть, и покидает помещение. Дзёно медленно опускает ногу на широкую ступень, проходит между рядов, поднимается, невесомо касаясь пальцами уголков парт. — Пафосом за версту тянет. — Решил к студсовету подлизаться.       Это называется вежливость. — Нахера он парты трогает?       Действительно. Может на тот хер, что он не видит? — Лишь бы ко мне не лез. Тэттё чувствует приступ тошноты от отвращения, сжимает ручку в кулаке чуть ли не до хруста и встает с места, намеренно создавая больше шума. Дзёно морщится от громкого скрипа и останавливается на месте от неожиданности, все взгляды теперь устремляются на последние парты. — Дзёно-сан, ты можешь сесть здесь. Непринужденное лицо с ухмылкой становится несколько удивленным, затем и вовсе хмурым. — А это не тот чувак, у которого отец бывший самурай? — Чего? — А я-то думала, чего он такой тихий весь семестр был. — В тихом омуте, как говорится…       О нет. — Что он вообще забыл в колледже искусств. — С такой семьей только куда-то на военную деятельность поступать. — Ага, или грузчиком. Смешки расползаются как хрюканье, как приглушенный гогот гиен, и Тэттё прикрывает глаза, стараясь вдохнуть побольше воздуха. Потому что в груди грязно комкаются нити тревожности, впервые просыпающие после полугода затишья. — А у него есть способность? — Если сын самурая, то должна быть. — Никто не знает, вроде… Стол вибрирует от удара, голоса замолкают, а Тэттё поднимает распахнутые глаза на рядом упавшую черную сумку с цепями, рассматривает бледные запястья, длинные пальцы с кольцом на среднем и выпирающие косточки. — Спасибо за предложение, — у Дзёно на лице снова та леденящая улыбка, с которой он представился группе, — Могу я узнать твое имя? — протягивает руку в пустоту и слегка наклоняет голову. Стиль речи у него действительно немного странный, деловой, но грамотный, и юноша наверняка начитанный. Его внезапное появление сразу меняет фокус внимания, и тревожность отходит на задний план. Тэттё аккуратно берет чужую ладонь в свою, будто боится спугнуть. По ощущениям же, будто могут спугнуть его самого. — Тэттё Суэхиро, — его руку мягко сжимают, и холод кожи словно расползается от запястья к предплечью, проникая в вены. — Приятно познакомиться, Тэттё-сан. Перешептываний становится на порядок меньше, когда в аудиторию заходит профессор, но не исчезают полностью. Тэттё перестает обращать внимание, потому что на руке остаются фантомные ощущения ледяных как у мертвеца пальцев. Казалось, что Дзёно простоял несколько часов на морозе без перчаток и только пару минут назад зашел в здание. Но что на руках, что на щеках с носом отсутствует присущая мерзлякам краснота. Преподаватель с поставленным голосом доходчиво объясняет материал, и лекция идет своим привычным чередом, пока не загорается проектор и не опускается белое полотно для презентации. — Вам стоит записать это, я лишь дам пояснение. Тэттё замечает, как тянется к нему чужая рука, скользя по столу и опираясь, Дзёно шепчет до того тихо, что кажется, будто и вовсе послышалось. — Что там написано? — у Дзёно на парте нет ни ручек, ни тетрадей. Кончики его волос, оказывается, вовсе не бордовые. Скорее, вишневые. Ресницы такие же светлые, неподвижные, губы обветренные и сухие. В правом ухе тихо и неприметно заявляет о своем присутствии маленький черный тоннель.       Значит, он не ведет записи? Ну конечно, зачем, если он не сможет к ним потом обратиться… На полотне изображены фотографии нескольких известных поэтов, зарубежных и отечественных, а рядом с ними — термины и дефиниции, обозначающие формы стихотворных рифм и конструкций. — Извините, Мори-сама, — профессор отвлекается от заметок в блокноте, обращает взгляд к последнему верхнему ряду (вместе с доброй половиной аудитории, конечно же), а Дзёно рядом как-то настороженно зажимается, будто готовый ударить или отразить удар, — Не могли бы вы прочитать информацию со слайда? Мужчина удивленно приподнимает брови, смотря в их сторону, а затем внимание привлекают ряды поближе. — Зашибись так-то слепому, ни презентаций, ни людей не видит, — усмешка, стреляющая в голову. — Так это ему везет, получается, — блевотное гоготание застревает в горле наконечником выпущенной стрелы.       Какая же мерзость. — Молодые люди, я не стану терпеть на своих занятиях подобные высказывания в сторону учеников, — голос профессора становится строже и серьезнее, выражение его лица не сулит ничему хорошему, — Немедленно покиньте аудиторию. Двое парней, застывшие и притихшие, недоверчиво смотрят на преподавателя, будто надеясь, что все это несерьезно. Весьма опрометчиво. — Я не буду повторять дважды, сорвете лекцию — будете сочинять объяснительные на докладную, экзамен с первого раза вы уже не сдадите. Тэттё чувствует прилив уважения, чувствует гордость и благодарность и смотрит на Дзёно, у которого брови сдвинуты к переносице, хмурится. Провинившиеся гиены, скаля зубами, покидают аудиторию, профессор вслух зачитывает каждый слайд, который того требует. У Дзёно нахмурены брови и поджаты губы, которые он периодически покусывает. Тэттё замечает как учтиво мужчина за кафедрой, читая определения вслух, не бросает в их сторону взгляды, чтобы не одаривать лишним вниманием. Остаток лекции сопровождается лишь глубоким голосом профессора и шорохом бумаги.

\\\

Образование, образование, образование. Оно состояло лишь из растраты бумаги, чернил и времени. И если первый семестр еще казался полным смысла за счет различных курсов и внеучебной деятельности, то второй с первых дней стал полнейшим дерьмом. Какой-то там день на неделе, такой-то час, все неважно, размыто и относительно. Одно неизменно — Тэттё плетется на вечерние лекции помятым, как кузов авто после дтп, и невыспавшимся, всю ночь собирал из карт замок, или точнее сказать, давился отчаянными попытками, а утром и днем читал детективные рассказы, затем и вовсе решил поэкспериментировать с черным лаком, который купил месяцем ранее. Ацетона в его комнатушке, конечно же, не было, решение было принято однозначное — пускай маленький мирок йокогамских улиц, окрашенных солнцем в бледно розовые и оранжевые цвета, наслаждается духом панка и гранжа, потому что он еще и надел пушистые митенки для прелестного образа. А с неба падают нежные снежные хлопья, под ногами приятно хрустит, и Тэттё прижимает к носу широкий лохматый шарф. До колледжа остается парочка несчастных домов, и Тэттё окажется у ворот заведения, да только его останавливают странные грязные звуки из переулка. Время не совсем позднее, чтобы вообще ничего не было видно, но и не сказать, что картинка достаточно четкая, чтобы увидеть издалека, что там за мусорными баками происходит. Тэттё не раздумывая направляется в сторону шума, вдруг там котенок или псина какая. У него как раз с собой худобедные бутерброды, сляпанные за пятнадцать минут до выхода. Однако, чем дальше он заходит в темень между зданиями, тем громче и хаотичнее становятся звуки. Различив среди лязга железной крышки бака и глухих ударов звонкое гоготание как минимум пятерых, Тэттё срывается на бег.       Да ну нахуй, только, блять, не это. Ноги чуть ли не разъезжаются в разные стороны от мокрого снега, шарф давит на горло, изо рта струится пар, а за баками рисуется наихудший вариант из всех, которые Тэттё успел себе представить. — Вау, кто к нам пожаловал. — Тоже хочешь снега похавать? У кирпичной стены, прижав руки к окровавленному рту, на заснеженном асфальте сидит и трясется Дзёно, рядом с ним грязными красными пятнами окрашены сугробы. — Слышь, тебе бы молча развернуться и идти, куда шел. Мутным взглядом Тэттё замечает в стороне его сумку на цепях с вывернутыми наизнанку вещами, поломанными карандашами и разбросанными листками белой бумаги, местами с кусками размазанного почерка и графитовых рисунков, оплеванными и растоптанными. — Игнорить нас, сука, вздумал? Дальше он не видит, своя тканевая сумка безжизненным комом падает наземь. Дальше он действительно не видит. Руки саднит, костяшки чешутся и ноют, щека горит вместе с грудью, но Тэттё стоит на ногах, пока каждый кидающийся на него с кулаками с таким же рвением не обратится в бегство. Он перебоями слышит хруст чужого сломанного носа, слышит, как кто-то под его ногами хрипит и задыхается, но он не понимает, сколько раз попадает носком подошвы тяжелого ботинка в солнечное сплетение, бока, другие какие-то мягкие места, кому выбивает колено, сколько раз сворачивает кому-то руку и ломает пальцы. Жуткий свист в голове стихает, взгляд начинает проясняться, лишь когда ему на плечи безмолвно ложатся дрожащие руки в попытке замотать вокруг шеи порванный шарф. В полной тишине, перебиваемой звуками автомобилей, Тэттё пытается сфокусироваться на чужих слегка поджатых губах, на сдвинутых к переносице бровях. Когда Дзёно осознает, что обмотать две половины пушистой ткани не получается, он вздыхает, прижимает остатки шарфа к груди. — Я зашью его. И голос его тоже дрожит. Он прочищает горло, кашляет в кулак, чтобы согнать хрипотцу. Под носом и на подбородке у него размазана высохшая кровь, под расстегнутым темным пуховиком воротник белой рубашки и зеленая мягкая жилетка обрызганы малиновыми пятнами. — Ты в порядке? — шарф волнует в последнюю очередь. — Ты у меня, блять, спрашиваешь? — выражение его лица с неловкого меняется на возмущенное, но остается в нем что-то напоминающее явное беспокойство, — Судя по тому, что я слышал, тем мудакам досталось в размере так в троекратном, но и тебя нехило задело. Дай руки. Тэттё выгибает бровь, Дзёно вешает части шарфа на предплечье, под железные цепные лямки его подобранной сумки, и тянет раскрытые ладони. В них неуверенно ложатся ладошки в митенках, которые Дзёно аккуратно стягивает, и Тэттё шипит. Взгляду открываются сбитые в кровь костяшки, которые слабо начинают оглаживать чужие пальцы. У него они тоже в крови, и внутри щемит сердце вовсе не от ноющего ребра. Неожиданно холодное запястье невесомо касается левой щеки, той, которая остро пульсирует и саднит. Дзёно тяжело вздыхает, с чувством и погромче. — Думаю, половину лекции мы уже пропустили. Проебем? — Спрашиваешь. Тэттё первым делом ведет их в ближайший супермаркет, купить влажные салфетки и убрать с лиц остатки сущего дерьма этого мира. — Будешь снеки? — Не смей мне покупать что-то. Кажется, Дзёно неловко или что-то такое, Тэттё списывает это на предполагаемое смущение, но не может сказать точно. И кроме пачки салфеток ничего не покупает. — Подожди у входа немного, я на минуту. На улице все тот же снегопад, мягкий, нежный и мокрый. Ботинки то и дело втаптывают пушистый, только легший не землю, снег, в ушах от этого приятный скрипучий звук. Тэттё успевает стереть с рук застывшую кровь, еле касается щеки, потому что отчего-то больно щиплет, пару раз потыкав, оставляет ее в покое. Свистит входная дверь, из-за нее выходит Дзёно, держа в руках сумку с почти шарфом и мелкую упаковку разноцветных пластырей. — Давай сюда свое наглое лицо.       Наглое? Тэттё моргает дважды, стоит на месте, не понимает. А Дзёно снова вздыхает, сам подходит ближе и шуршит открывающейся картонной коробочкой. Тянется к нему и слабо касается чужой скулы, от прикосновения немного болит, но Тэттё хочется, чтобы его рука не исчезала. — Потом его лучше снять, а ссадину обработать, — Дзёно проводит подушечками пальцев по приклеенному пластырю, расправляя уголки. Тэттё разглядывает его светлые ресницы и покрасневший нос, на щеки ему падают мелкие снежинки и тут же таят на глазах. На обветренных губах местами лопнула кожа, яркий малиновый ощутимо контрастирует с его бледнотой. Он молча подставляется, чтобы Тэттё стер с лица засохшие кровавые кляксы, а затем выставляет грязные, обцарапанные руки. Пальцы у него тонкие, с вьющимися как речушки голубоватыми венками, на железном кольце выемка в виде католического креста, и с металла тоже стираются мелкие капли крови. Что странно, они чувствуют себя хорошо. Приятно стоять вместе под снегопадом за углом мелкого магазина в опустившихся сумерках, слышать хруст под собственными ботинками и нежно касаться кожи друг друга, зализывая свежие раны, как уличные коты. Прощаются они неохотно и как-то неуверенно, у Тэттё появляется желание позвать его к себе домой, но о чем они могут говорить? Странный теплый комочек вяжет в груди с ярым желанием не отпускать, но они расходятся со словами «до завтра» и с неприятным ощущением недосказанности и пустоты.