1.
6 апреля 2023 г., 22:44
Дни сопровождает серый штиль и временами крадущийся снегопад, легкий и медленный. Как Дзёно.
Светлые ресницы и вишневые кончики волос продолжают образами появляться под веками, Тэттё касается приклеенного пластыря, что отзывается фантомными отголосками чужих холодных кончиков пальцев. Он рассматривает это розовое недоразумение, немного заслоняющее татуировку, у себя на лице с полным отсутствием желания отдирать его. Несмотря на просьбу Дзёно снять и обработать позднее рану.
Если отклеит — потеряет источник стимулирования воспоминаний чужого прикосновения, а он совсем этого не хочет. Поэтому аккуратно поглаживает его, смотря в зеркало или в неожиданный момент лежа в кровати и заглатывая очередной рассказ-детектив.
Ему становится как-то совсем тоскливо, он то и дело разглядывает сбитые костяшки, соскребает засохшую корочку, а под ней рисуется маленький пунцовый шрамик.
После выходных дней Тэттё бодро плетется вдоль улицы, бодрее, чем за прошедшие полгода, цепляется взглядом за вывеску супермаркета, в который заходил с Дзёно, и вжимает голову в плечи, потому что непривычно голую шею студит слабый ветерок, ускоряет шаг.
Он продумал несколько вариантов, как наладить с Дзёно контакт. Во-первых, ну абсолютно точно он не пользуется мессенджерами, во-вторых, возможно, если только голосовыми сообщениями, но это трудно представить. Гораздо более вероятно, что он обходится лишь телефонными звонками, самый простой и уже вековой метод коммуникации.
Тэттё не замечает, как начинает покусывать кончик пальца, скрестив руки перед носом, так не терпится увидеть Дзёно, поговорить с ним хоть немного.
Впервые кто-то обратил на него внимание.
Чужая забота, маленькая, в виде простого наклеенного на лицо пластыря, обвилась тонкой цепочкой вокруг сердца и заставила трепетать от одной лишь мысли, что ему уделили капельку тепла, что его заметили не как объект насмешек, а как человека. Это было непривычно, это было странно, и это Тэттё окрыляло настолько же сильно, насколько и пугало. Но он продолжает беспрерывно смотреть в проход, пока в дверях не оказывается знакомая светлая макушка.
Дзёно уверенно идет к нужному ряду, уже не касаясь руками углов парт, поднимается к последней, за которой ждет Тэттё с огоньками в глазах. Вместо жилетки на нем серый свитшот, под ним — неизменно классическая рубашка, расстегнутая на верхних пуговицах. Сумка на цепях заметно набухшая, будто в нее поместили как минимум сложенное пальто, но у них сегодня всего две лекции.
— Как руки? — вместо приветствия интересуется таким голосом, будто бросает дежурную фразу.
— Зажили, — отмахивается, ибо нечего волновать того по пустякам.
— Врешь ведь, — у Тэттё в мелком замешательстве брови медленно ползут вверх, а запястья непроизвольно прячутся где-то в изгибе шеи, Дзёно усмехается.
Они держат видение дистанции, пока остальные бросают на них подозрительные взгляды. Они не перебрасываются фразами, если оно того не требует. И внимания к ним становится меньше, наступает затишье после бури, потому что большинство здесь прекрасно понимает, почему у Дзёно сегодня нос криво заклеен пластырями накрест, а у Тэттё, не особо смущающегося своих запястий, сбиты руки.
Команды предупреждения не было, пришлось защищаться. У Тэттё главная защита — всегда нападение. И это, пожалуй, единственное, что может быть его схожестью с отцом.
Тэттё занимается, следит за своим телом, и это, уж чего греха таить, бросается в глаза, даже когда он носит одежду с тремя иксами. Тренировки в детстве заменили ему художественную школу, вместо ребяческих утех и игр отец учил рукопашному бою, учась считать уравнения по химии, позже он учился держать катану. Становясь старше, Тэттё все большее значение придавал рисункам и общению со сверстниками, но после несчастной подростковой влюбленности стал быстро уставать от коммуникаций, о рисовании он и вовсе забыл, что и привело его к возобновлению базовых тренировок.
Дзёно тоже прячет пальцы, опирается щекой на левую руку, правую сгибает в локте, чтобы запястье свисало подальше от Тэттё. Но тот ведь все равно заметит рано или поздно.
Пока Тэттё с некой скукой оставляет записи, к уголку его тетради тянется наточенный карандаш, и теперь он замечает. Чужие пальцы, обклеенные мятными пластырями в разных местах, плавно выводят какие-то ровные линии, переходящие постепенно в волнистые и с некоторыми острыми выступами. Тэттё сначала внимательно наблюдает, пытается понять, что это. Кажется, словно это чьи-то длинные волосы, и скоро покажутся черты лица, но «волосы» начинают виться вверх в разные стороны, становясь все более изогнутыми. И появляются капельки, прозрачные графитовые кристаллики, и Тэттё понимает.
Дзёно рисует полуголую сакуру с опавшими лепестками, уносящими их ветром.
Это завораживает, это красиво.
Это слива под снегом.
\\\
Дзёно хотелось бы вернуться на заочное, а лучше и вовсе отчислиться. Его план заключался в том, чтобы показаться студенческому совету на глаза, а те даже не знали о его существовании. Состав сменился. Ему вовсе не нужно было идти к своей группе, не нужно было сидеть на лекциях, и уж тем более ему не нужно было посещать занятия и в последующие дни, но кое-что изменилось. Впервые оказавшись в аудитории, Дзёно знал точное расположение каждого, кто смел хотя бы слегка приоткрыть губы, еле слышно выпустить воздух и испустить ядовитый смешок. Дзёно тоже умеет кусаться словами, намного больнее, чем можно представить. Забавно было слышать людей, которые не осознают его силы. До боли в уголках рта забавно. Но и эти существа умеют удивлять. Тэттё Суэхиро, тот, кого Дзёно не заметил. Его присутствие будто намеренно было скрытым, спрятанным, пока он сам не решил заявить о себе. Это интересно. — Эй, Гику, пойдем-ка с нами. Невежество. — Мы покажем тебе кое-что интересное. — Ты, конечно, не увидишь, но тебе понравится, — смех у них сливается в оркестр мерзости и разбрызгивания слюней. Отвратительно. И он идет за ними, мысленно поджигает, обгладывает ножом кости рук, что грубо касаются его спины, подталкивая вперед, зашивает рот тех, кто шипяще выплевывает ему слова в уши и спускает смешки. Да, давайте зайдем глубже, чтобы ваши, уебков, крики не услышали. Они окружают его, приперев к стене, а у Дзёно под веками вместо человеческих лиц лишь свиньи на убой. Но лучше бы он их не убивал, всегда нужно вовремя остановиться. А затем он слышит те самые шаги. И в голове щелкает, когда его с силой хватают за воротник и встряхивают как котенка. — Давай же, Гику, время деньги, а мы просим не так мно- Слова схватившего Дзёно здорового парня резко обрываются, он жмурится, остальные застывают в ступоре, не веря в только что произошедшее. Дзёно плюнул ему в лицо. — Слишком шумный, может, сдохнешь? — и гадко ухмыляется затравленными губами, щурится от удовольствия, наслаждаясь чужим закипающим гневом. Его любимое лакомство. Кулак прилетает ровно в перегородку носа, сумка бренча слетает с плеча, слышны звуки рвущейся бумаги, хватают за волосы, бьют в живот, еще куда-то. Дзёно не совсем чувствует, поэтому и не важно. Он фокусирует внимание на тех ускорившихся шагах, к нему несутся сломя голову, и это даже приятно. Приятнее, чем наскучившие чувства униженной гиены, срывающей на тряпичной кукле свои примитивные эмоции. Пусть Тэттё временно возьмет на себя роль героя, с пятью он вряд ли один справится, но Дзёно интересно, как он поступит. Пойдет на компромисс, начнет шантажировать? Эти алабаи не дадут им запросто уйти, не после того, как главарю (господи, какое обезьянье слово) харкнули в рожу. Конечно же, Дзёно слышал сплетни об отце самурае, однако, как и всем осведомленным отбросам, кроме этих сомнительных фактов ничего о Тэттё и не знал. Но юноша привлекал, в первую очередь тем, что умел скрываться подобно призраку. Это первый человек, заставивший Саигику напрячься, сидя буквально рядом с ним, чтобы услышать чужое дыхание. Он вообще дышит? Он что, вампир? Самураев обучают быть ниндзя — единственный итог и объяснение, к которым пришел Дзёно. Тэттё даже моргал громче, чем вдыхал. И этот призрак уложил пятерых. Дзёно не хочет думать о том, что не скройся эти придурки с переломанными костями вовремя, они бы и встать больше не смогли. Никогда. Стоило кому-либо перестать кидаться на Тэттё как мелкой собачонке, тот застывает как робот. Дзёно слушает его сбитое дыхание, такое незнакомо громкое, и гулкое сердцебиение. Он находит свою сумку, нащупывает на снегу одну половину шарфа, как неудобно, затем вторую. А Тэттё так и стоит. Жутковато. Голос охрип от скопившейся в глотке мокроты с кровью, руки трясутся от холода. Тэттё, наверное, думает, что ему страшно и больно. А Саигику никак. — Ты в порядке? Дзёно втягивает запах чужой крови, слышит стук неугомонного сердца и такого же охрипшего голоса и выгибает брови. — Ты у меня, блять, спрашиваешь? У Тэттё неожиданно нежные руки и их хочется трогать, но тот шипит от боли, и Дзёно вздыхает. Кожа лица у него еще приятнее, но он касается лишь немного, еле ощутимо, а хочется взять его в ладони и гладить кончиками пальцев. И он думает об этом юноше несколько дней, думает о нем, когда покупает пластыри и спрашивает у сотрудника цвет шарфа, чтобы подобрать нити, думает, когда зашивает этот злосчастный шарф, хотя ему вообще все равно, когда заклеивает пластырями израненные пальцы, когда впихивает шарф в сумку, которой не повезло оказаться единственной в его квартире.\\\
— Давай сюда, — Дзёно аккуратно тянет ладонь, как в тот день, — свои руки. И Тэттё сразу отзывается, притягивается как магнитом, вкладывает свои руки в чужие, ощущая такую знакомо холодную кожу. Пальцы Дзёно скользят от ребра к фалангам, медленно и невесомо, ползут по костяшкам. У него слегка хмурятся брови и он цыкает. Тэттё невнимательный, удивляется, что Дзёно курит, хотя мог бы с легкостью учуять запах черничных сигарет, а еще он много отвлекается на лекциях и непонятно о чем думает, просто зависая. Дзёно интересно узнать, что творится у того дома. Суэхиро встает по левую руку от Дзёно, и тот даже не думает протянуть ему раскрытую пачку, и так ясно, — откажется. Они, какого-то черта, решили прогуляться после пар. Просто так, от балды, просто потому что у Тэттё голос стал в разы тише и мягче, когда он предлагал Дзёно пройтись, зайти, возможно, за снеками, и ты мне скажешь, что ты ешь вообще, если тот не против. И как он смеет быть против после этого? Тэттё садится рядом с ним на корточки, водит пальцами по снегу, выводя не то узоры, не то птичек, а Дзёно немного в замешательстве и в голове задается вопросом, чем там у него в ногах занимаются. Затем снизу слышен кашель в запястья, и Саигику наконец соображает. На темную взъерошенную макушку в черной короткой бини опускается лохматая теплая ткань, Тэттё непонимающим взглядом цепляется за все еще затягивающегося Дзёно с невозмутимым лицом, затем тянет пальцами ткань на себя, и глаза у него начинают расширяться и блестеть. Его шарф, немного укороченный, но сшитый из двух порванных половин выглядит так, будто и не претерпевал ранее никаких драк, разве что где-то в середине, если сильно приглядеться, можно заметить шов тонких нитей, хаотично переплетающихся между собой, но пушистость все скрывала. Тэттё смотрит с благодарностью, прижимает мягкую ткань к щеке и наматывает наконец на голую шею, затем снова ловит взглядом на чужих пальцах пластыри мятного цвета. Много пластырей на разных пальцах, в том числе и тех, что до сих пор зажимают фильтр. Огонек сигареты очерчивает фаланги оранжевым и слегка освещает чужое безмятежное лицо, прямо за ним восходит луна на еще не до конца погрузившемся в полную ночь небе. Невозможно красиво. Окурок тушится об металлическую уличную пепельницу, летит в урну, Дзёно присаживается на корточки рядом с Тэттё, а тот глядит во все глаза, как бы не упустить ничего в его чрезмерно спокойных и непринужденных движениях. — Что делаешь? — Я? Вот. Теперь у Дзёно заложилась складка на лбу. — Нет, блять, я. Тэттё хихикает. Дзёно слегка отшатывается. Ах вот как. — Аистов рисую. — Аистов? Ты что, ребенка ждешь? Дзёно получает несильный удар в плечо, а в награду еще немного тихого смеха. Он хочет слышать его чаще. — Поедим вместе? — Думаю, кофейни с кафе уже закрылись. — Можем зайти в круглосуточный и приготовить что-нибудь. — Это приглашение? — Тэттё наклоняется к нему поближе, в голосе игривость, Дзёно слышит, как он щурится. Он такое умеет? Тэттё не знает, что на него нашло. Они едут в полупустой электричке, Тэттё мысленно старательно избегает того факта, что их бедра прижаты друг к другу, и хоть в этом действии нет ничего двусмысленного, казалось, что его внутренности пропускают через жар духовки. Ему стоило поднять взгляд на лобовое стекло, как сознание обомлело от изумления. — Небо горит. — Что? — Дзёно аж выпрямляется, убирая ладонь от лица, которая служила опорой. Тэттё подбирает слова. — Горизонт сейчас залит ярким оранжевым цветом, — набирает воздуха в легкие, — облака похожи на рябь воды, они переливаются от горизонта с желтых оттенков к оранжевым, затем розовым, а потом лиловым, — он еле шепчет, а у Дзёно сердце сбивается с ритма, — Все вокруг на земле во мраке и впереди видны только маленькие красные огоньки фар, и выглядит это все так, будто небо горит. Дзёно хочется взять его за руку. Тэттё восхищается закатом. В продуктовом они собирают стандартный набор для простого ужина, хотели собрать, потому что у Тэттё, оказывается, особые предпочтения в еде. — По цвету? Ты подбираешь еду по цвету? — Ну да. Немыслимо. — К удону можно взять сырный соус. — Помидоры? — Они красные. Дзёно не столько поражается необъяснимой логике этого парня, сколько поражается тому, как у него еще даже намека на раздражение не появилось. Он ведь выпил транквилизаторы. — Возьми желтые. Они бродят по магазину еще какое-то время, старательно подбирают подходящий цвет еды, а Дзёно контролирует адекватность их совместимости. Когда они проходят мимо холодильника с молочной продукцией и холодными десертами, Тэттё подозрительно громко вдыхает и задерживает дыхание, Дзёно останавливается. — Увидел что-то? Тэттё удивленно хлопает глазами на него, приоткрыв рот. Он услышал даже это? — В смысле? — Я слышу, как у тебя кровь закипает, — он ухмыляется, шутит и подходит ближе, — Что там? — Пудинг. Какая прелесть. Квартира Дзёно оказывается в разы просторнее съемной комнатушки Тэттё, это поначалу даже сбивает с толку, но что привлекает внимание с порога — это шкаф-купе со снятыми дверьми, это кухонные тумбочки без дверц и мягкий-мягкий ковер посреди комнаты. Дзёно кладет телефон на журнальный столик, рядом с металлической игрушкой-головоломкой из нескольких изогнутых звеньев, и уходит на кухню, шурша пакетом. Тэттё все осматривается. На стенах по-необычному много полочек, напротив кровати письменный стол с белыми листами бумаги и открытой коробкой карандашей, рядом — маленькая портативная колонка, видимо, с установленной станцией. Под столом выдвижные ящики и это первое, что скрывает содержимое от глаз. Потому что даже на кухне Тэттё осматривает нижний и верхний ряд абсолютно без дверных тумб. Окно приоткрыто, отчего тюль покачивается, чуть касаясь пола. Слышны звуки ветра и реки Катабира. Дзёно аккуратно нарезает помидоры. Желтые. Он включает для Тэттё газовую плиту, и тот ставит кастрюлю с водой, Дзёно подставляет и чайник туда же, на соседнюю конфорку. Чайник свистит раньше, а когда и вода для лапши начинает бурлить, Тэттё высыпает из пачки сухой удон. Дзёно заканчивает с помидорами. — Чай, кофе? Тебя. — Чай, зеленый. — Сахар? — Два кубика. Дзёно спокойно и уверенно ориентируется на своей кухне, чуть ли не беззвучно перемещается от одного конца помещения к другому, и Тэттё не может объяснить себе, откуда на столе за несколько секунд появились и две пустые кружки, и банка с кофе, и упаковка с молоком, и пачка с чаем из мелиссы. — Останешься? Тэттё в легком смятении поворачивается к нему, оторвавшись от помешивания лапши. Дзёно с невозмутимым выражением лица отпивает чуть теплый кофе с молоком. Когда Тэттё согласился поехать к нему на ночь глядя, он должен был предусмотреть это. Но морально он оказался не готов. И сердце не то в восторге, не то в панике, начинает биться о стенки, как сумасшедшее. — На то и был расчет, — голос, на удивление, не дрогнул, и он, пораженный, возвращает свое внимание к злосчастной кастрюле. Дзёно ухмыляется. Как это мило. За едой они разговаривают о всякой мелочи, обсуждают переменчивость погоды и воздуха. Тэттё спрашивает, чем Саигику занимался до перевода на очное, и тот уклончиво отвечает, что проходил лечение в стационаре, — диагноз никто из них не уточняет, да и Дзёно даже половины правды не говорит. Лучше бы Тэттё больше рассказывал о себе. И он говорит, что в свободное время читает рассказы-детективы, любит выйти погулять исключительно ради того, чтобы отыскать уличных кошек и собак с целью накормить. Тэттё любит с ними разговаривать. Он собирает рекламные флаеры, которые ему суют на улице, а потом делает из них оригами. Рассказывает о несчастных попытках построить замок из карточной колоды. Дзёно просто очарован. В их распоряжении огромная кровать, на которой поместятся, как минимум, шестеро, если трое лягут к изголовью ногами. Тесниться им не приходится, они не касаются друг друга ни миллиметром кожи за всю прохладную ночь. За всю бессонную для них двоих ночь.
