Высокие чувства

      «Сегодня опять любовалась. Иногда становится интересно, а человек, который придумал фразу " Можно вечно смотреть только на две вещи: огонь и воду " был ли он влюблён в эти две стихии? Потому что на человека, в которого влюблён можно залипать вечно. Залипать и мечтать. Наверное мне только это и остаëтся. Любоваться и мечтать»       Гермиона захлопнула дневник и отложила обычную магловскую ручку, раскинувшись по кровати. Немного подумав, порылась в прикроватной тумбочке и достала обычный магловский плеер.       Вопреки расхожему мнению о том, что Гермиона является лишь заучкой, девчонкой, способной лишь заучивать текста и не придумывать ничего нового, она умела думать. Иначе как она смогла придумать полу магловский, полу волшебный плеер?       Это к ней пришло не сразу. Гермиона порой боялась выдвигать свои идеи в не опасности. Родители всегда говорили, что что бы она не делала, то не оригинально. Да и зачем что-то придумывать, если уже всё есть? Время великих прошло. Иногда, анализируя свои отношения с родителями, Гермиона приходила к неутешительным выводам. Это сложно было принято и девушка до сих пор не могла даже допустить мысли о принятии, но эти мысли словно камень преткновения — либо жить по накатанной в зоне комфорта и деградировать не развиваясь, либо же выходить из зоны комфорта и бороться со своими психологическими травмами.       В далеке от родителей, за тысячу миль, было легче видеть реальность без посторонних факторов.       А ещё, помимо груза в виде проблем с вечным перфекционизмом, идеальностью и желанием добиться внимания чего бы того не стоило, прибавилась эта болезненная влюблëнность. Или все-таки любовь? Кто ж там разберëт этих бабочек в животе.       Гермиона думала, что её тараканы с головы давно сожрали бабочек в животе. Ещё тогда, на Святочном балу, когда она сидела на ступеньках и задыхалась от боли. Ей тогда казалось, что мир рушится по кусочкам. Казалось, будто завтра не проснëтся. Просто улетит, оставить это бренное тело. И тогда не будет никаких забот.       А потом она увидела. Через высокое красивое витражное окно соседнюю комнату. Обычная комната, возможно старый заброшенный кабинет, где горел свет. Лохматые знакомые вихри, тень высокого мальчишки и юную, тонкую девчачью тень. И они кружились, кружились, целовались и смеялись. Мальчишечья тень ласково и нежно обнимала другую, тонкую и изящную. Гермионе казалось, будто она сквозь стены слышит этот пронзительный смех и это противное «Мой Бон-Бон». Так и хотелось крикнуть: «Нет! Не твой! Не твой! Замолчи!» Но суть была такова: Рон никогда ей не принадлежал. Не любил, не видел в ней девушку. Так, чисто друг, зубрила, у которой можно списать.       Уверенность, в том что это еë Рон и Лаванда почему-то уверенно поселилась в сознании. То, что это может быть кто-то другой, Гермиона даже не думала. Чувствовала сердцем и всем своим существом.       Будто посыпались красивые цветные высокие витражи. Всë было в цветных безобразно-острых осколках. Пол, потолок, стены, ступени и одинокая тень девушки на них. Не было Гермионы. Её не было. Девушка ушла в себя и в свою недолюбовь. Она и сама сейчас была одним из витражных осколков, одной из частей фигуры девушки изображëнной на нëм. В целостности красивая картина, а по отдельности не больше чем бесполезный кусок цветного стекла. - Дура, дура, дура, — тихо, чисто для себя как напоминание о том, какая глупость была эта любовь. Ведь любовь же не может приносить боль? Это же светлое чувство, оно не может калечить души.       Однажды Гермиона видела любовь. Настоящую, крепкую, целую.       Гермиона тогда, совсем маленькой, пришла погостить к своей бабушке. К ней в то же время приехали гости — бабушкина подруга Джин и её дочка с женихом. Их имена девушка уже и не вспомнит, но точно и ясно как день вспоминает и нежные взгляды и разговоры с шутками, они вели себя так, будто никого нет на свете больше них двоих. В глазах дочки бабушкиной подруги светились счастье, да и девушка словно вся горела в том самом огне, который не убивает, а согревает и дарит жизнь.       Парень так красиво ухаживал за своей девушкой. Смотрел с неприкрытой ни чем нежностью. И не замечал никого.       Для тех двоих существовал свой мир, отдельных от остального сущего, бренного. В том мире место было лишь им двоим.       Так может то чувство, что испытывает Гермиона — это не любовь? Ведь не было же этих взглядов между ней и Роном, не было шуток и долгих разговоров ни о чём. Всегда были другие люди — Гарри, учителя, Невилл и многие, многие другие. Но почему же тогда так больно, словно дьявольские силки сомкнулись в своëм смертельном танце вокруг её души? И душит же ведь зараза, и не вырваться из них. Для Гермионы та любовь казалась лишь сгустком яда, что разрушает душу, тело, разум. — Бал давно окончен, — прозвучал неожиданно холодный голос за спиной.       Гермиона вздрогнула, быстро утëрла слëзы и встала, отряхивая платье. — Простите, — Гермиона опустила глаза. Она не боялась профессора Снейпа, отнюдь. Она не хотела, что бы кто-то видел её позор. Не хотел, что бы хоть кто-то видел её слабость, её слëзы.       Сапоги из драконьей кожи были беспощадно испачканы грязью. Это первое что увидела Гермиона, встав. Чуть присмотревшись, Гермиона увидела несколько прилипших розовых лепесткой. Уже не живые, они были были красивы в своей беззащитности. Будто кто-то нещадно хотел избавиться от их красоты и беззащитности. - Почему вы так не любите розы? — тихо, не понимая что делает, спросила Гермиона. — Не ваше дело, — холодно и грубо обрубил профессор Снейп. — Марш в комнату. Минус пятнадцать баллов за хождение по коридорам после отбоя.       Чëрная мантия взмахнула крылом летучей мыши в развороте. Профессор Снейп удалялся с каждым широким шагом в темноте коридора. - Профессор? — Гермиона дождалась пока профессор остановится. — Спасибо.       Если мужчина и был удивлëн, то и не подал виду. Даже не кивнув, он стремительно исчез в одиноких коридорах школы.       Честно говоря, Гермиона и сама не знала за что благодарила профессора.       Мир после короткого разговора с зельеваром не изменился. Гермиона не влюбилась в ту же секунду в мрачного мужчину из подземелий. Но девушка находила некий покой с тех пор. Ведь профессор не отрицал того, что за что-то ненавидит розы. А в мире не бывает ничего просто так. Ведь она, Гермиона, за что-то теперь ненавидит лаванду? Противные мелкие цветы с противным приставучим запахом. Девушке хотелось, что бы хоть что-то было понятно, что бы хоть кто-то её понимал. И пусть профессор вообще не уделял Гермиона внимания, пусть. Они похожи. Они оба ненавидят определëнные цветы. Они оба одиноки. — Гермиона, ты идешь? — крикнул с лестницы Рон. — На завтрак опаздаешь!       Гермиона закатила глаза и отключила плеер. Музыка не приносила ничего, кроме тягостных размышлений. Схватила сумку и спустилась к мальчишкам.       Без лишних преувеличений Гермиона считала себя героем. Она любила, знала о невзаимности, но всë равно была рядом. Этакая мазохистка. Только одни наносят себе раны на кожу, наслаждаясь болью, а она каждый Божий день убивает себя. Разбивает себя по кусочкам, как-то витражное стекло, но продолжает это занятие из-за дня в день, на протяжении двух лет. Не каждый сможет убивать себя каждый день и молчать. Никто не знал о её любви. Никому и не стоило это знать.       Парни о чëм-то тихо переговаривались, когда Гермионе неожиданно поплохело, но она не показала виду и продолжила улыбаться. «Может простудилась, " — подумала девушка, ощущая внезапную слабость и озноб.       Приступ внезапной боли в лëгких случился и на уроке трансфигурации. - Мисс Грейнджер, с вами всë в порядке? — спросила Минерва, обеспокоились внезапным ступором ученицы. Та лишь молча кивнула, крепче сжимая палочку и терпя неприятное покалывание в районе лëгких. — Точно не надо к мадам Помфри? — дождавшись отрицательного кивка, преподавательница благосклонно кивнула ученикам, прося продолжать заниматься.       Но уже после урока Гермина задыхалась от боли в одном из заброшенных классах. Возможно даже в том, где два года назад танцевали две тени. И эти фантомные тени кружились, кружились в осколках витража, пока лëгких горели.       В ушах слышался фантомный девичий голос: «Мой Бон-Бон!». Хотелось закричать, что нет, не твой, не был твоим! Мой! Мой! Да только кашель мешал кричать и заставлял думать больше о новом вздохе, который может и не случится.       «Почему вы так ненавидите розы?» — слышался призрачный голос в голове и второй вторил ему: «Почему я так ненавижу лаванду? Почему мы так похожи?»       Приступ кашля постепенно сходил на нет. С жением лëгкие принимали новые порции живительного воздуха.       Девушка решила не идти за зельеварение, а всë-таки заглянуть к мадам Помфри. - Ну, обычная простуда, — констатировала колдоведьма, протирая очки и вставая со стула. — Ничего смертельного. Пропишу вам микстурку одну, да бодроперцовое. До завтра полежите в палате, а там и на уроки можно.       Гермиона лишь устало кивнула и укрылась толстым одеялом. Её знобило.