Высокие чувства

— Эй! Ты идëшь? — соседская девчонка перегнулась через забор, плутовски улыбаясь.              Гермиона шикнула, опасливо озираясь на дом. Красивое здание, но однотипное до одури высились на площадке до одури похожие на сотни других. Будто у архитектора закончилась фантазия. Или кто-то решил, что похожесть сделает мир лучше. Гермиона этого не знала, но от однотипности ей становилось дурно.       Из дома вышла красивая высокая женщина с надменным лицом. Высокомерно взглянув на соседскую девчонку, Барбара Лилиан Грейнджер поманила пальцем Гермиону.       Чувствуя себя щенком на привязи, который бежит по первому зову хозяина, Гермиона бросила полоть клумбу и пошла за матерью.       В столовой её уже ждал отец. Гермиона остановилась в двери, не решаясь сделать и шагу. Отца она боялась.       Из-за работы отца, Гермиона почти его не видела и была только рада этому. Жестокий по своей натуре, Дэвид Томас Грейнджер, хотел иметь наследника. Кому, как не парню, передать свой стоматологический бизнес? Но родилась девчонка, а Барбара больше к сожалению не могла иметь детей.       Гермиона считала, что к счастью, что мать не может иметь больше детей, как бы это не звучало. Потому что если они её воспитывают так жестоко, то что бы стало, родись мальчишка? Они бы не стали няньчится с ним и отняли детство, как у неё. Вместо общения с детьми — вечные хмурые репититоры, вместо игрушек — книги. За любой промах никто не говорил, что в следующий раз точно всë получится. За промах, даже маленький, ставили на колотый горох или, чего хуже, прохаживались ремнём.       Отца Гермиона боялась. И не зря. — Джин, — отец всегда обращался к Гермионе только так, что бы дочь видно помнила о желании отца иметь сына. — Через два месяца ты поступаешь на первый курс Хогвартса, — отец внимательно посмотрел на дочь холодными карими глазами. Девчонка стушевалась и захотела исчезнуть из этого дома, из этой улицы, мира. — Я хочу, что бы ты была лучшей. Я ясно выражаюсь? — дождавшись неуверенного кивка, отец продолжил, постукивая пальцами по внушительной горке неизвестных книг высившихся на столе. — Эти книги мы достали по этой их совинной почте. Здесь всë, что тебе стоит выучить за лето. Я ясно выражаюсь?       Порой вкрадчивый голос отца Гермиона снился в кошмарах. Она часто думала, что будь, если бы она действительно была идеальной дочерью. Если бы она родилась сыном. Если бы была более прилежной. Если бы у неё всегда всë получилось. Родители бы любили её? А Рон? Рон бы её любил? Наверное. Она же просто недостаточно хороша. Она не слишком похожа на Лаванду. Лаванда красивая, ухоженная, волосы никогда не торчат и зубы у неë в идеальном порядке.       Предаваясь таким мыслям, Гермиона параллельно помогала Рону и Гарри с домашкой. — Гермиона, отстань! — крикнул Рон, резко поднимаясь с кресла и громко хлопая учебником по зельеварению по столу.       Гермиона отшатнулась от Рона как от прокаженного. Сердце бешенно стучало в груди, а в голове разом пропали все мысли. Но тут же взяла себя в руки и поднялась с кресла, грозно смотря на парня. — Рональд. Что. Это. За. Безобразное. Поведение? — тихо и вкрадчиво, но тем не менее опасным голосом спросила Гермиона. — Ты думаешь мне это интересно? — Рон брезгливо поднял учебник и отшвырнул его. — У меня есть другие заботы! — Другие говоришь? — опасно прищурилась Гермиона.       Гарри, до этого молча пытающийся познать зельеварение, поднялся тоже и был готов в любой момент разнимать друзей. Это были не первые их стычки в этом году — Лаванда ужасно ревновала Рона к Гермионе и поэтому изводила до белого калена Рона. Тот в свою очередь не мог вымещать свою злобу на девушке, поэтому отыгрывался на Гермионе. Сама девушка это не знала, Гарри сам то недавно узнал, нечаянно подслушав разговор. — Да! Девушка моя например! — Лаванда, сидящая в углу, уткнувшись в какой-то журнал, вскинула голову. — Так и катись к своей девушке! — для Гермионы это было нечно вроде красной тряпки для быка. Глаза налились кровью, нестерпимая боль пронзила лëгкие, но девушка продолжала стоять и орать, не контролируя свою речь. — Нарожайте кучу маленьких Уизли, останьтесь безработными! Живите вместе с твоими родителями! Не, ну а что? Удобно! Перебирайтесь с копейки на копейку! Учëба же не нужна, ты ж друг Гарри! Гарри, только не в обиду.       Рон весь покраснел. В гостиной повисла тишина. Казалась, эту тишину можно было резать ножом, настолько она плотная была в ожидании ответа Уизли. — С копейки на копейку говоришь? — несвойственно тихо переспросил Рон. Гермиона даже заткнулась от такого тона. — Если твои родители тебя обеспечили деньгами, не значит, что они дали тебе способность любить. Ты нищая Гермиона. Нищая на чувства. Правильно Трелони тогда сказала — сухарь.       Рон развернулся и под общую тишину гостинной вышел за дверь, оставляя Гермиону безвучно сдерживать рыдания.       Постепенно гостинная стала наполняться шëпотом. А Гермиона всë стояла как истукан и стояла, не посмев шевельнуться. Возможно кто-то к ней подходил, возможно кто-то даже пытался вывести девушку из транса. Вот только девушка не слышала и не видела. В голове крутились какие-то мысли, смысл которых Гермиона была не в состоянии понять. Ужасно хотелось сдохнуть.       Наконец девушка отмерла. Оглянулась и увидела всë тех же людей. Они говорили, говорили, говорили. Говорили о чëм-то своëм, далëком. И смеялись. Смеялись, смеялись, смеялись. Для них уже не существовало недавней ссоры — теперь это лишь слух, сплетня о том, какое унижение потерпела главная заучка Хогвартса. Гарри тоже исчез. Всегда он так — ссорятся Гермиона и Рон, и он бежит утешать последнего.       Гермиона оглянулась и тихо ушла в комнату, где хотела провести остаток вечера. Уже ничего не хотелось. Снова тело пробрал озноб и начал подниматься жар.       Тем же вечером, чувствуя ужасную слабость, Гермиона спустилась к Гарри. Тот позвал её через Падму и ожидал у окончания лестницы. Строгий взгляд зелёный глаз говорил о многом.       Стоило Гарри и Гермионе зайти в заброшенный класс, как парень тут же накинулся на девушку. — Зачем ты так с Роном? — Гарри, я… — Нет, стой, послушай, — Гарри жестом показал Гермионе, что той стоит молчать. Девушка уставилась в пол, ощущая себя бесконечно потерянной. — У тебя у единственной в семье со всем всë в порядке. У тебя есть родители, они не бедствуют. С твоей стороны было очень не красиво упоминать про бедность мистера и миссис Уизли. Упоминать меня, потому что я свою «славу» получил только от смерти родителей, — горько закончил Гарри и немного помолчав, продолжил. — Гермиона, ты действительно желаешь много и требуешь от других так же. Извини, но я на стороне Рона. Видео родители тебя слишком избаловали, раз ты себя так ведëшь.       Это был окончательный удар под дых. Не думала Гермиона, что Гарри, её милый друг Гарри, когда-то примет не её сторону. После стольких приключений, бед и опасностей, когда Гермиона всегда, абсолютно всегда становилась на сторону Гарри, тот её предаст. И это предательство село где-то глубоко внутри. Там, куда не могут пробраться даже солнечные лучи. Туда, где обычно живёт вера, любовь и надежда. — Гарри, я… — Я всë сказал и твои оправдания я слышать не желаю, — жёстко отрезал Гарри и стремительно вышел из кабинета.       Гермиона повалилась на пол как марионетка, которой обрезали нитки. Слëз не было. Вообще ничего не было. Осознание не желали приходить. Была только адская боль в груди и желание вернуться в прошлое или же сдохнуть.       Девушка добрела до парты и уселась за неё, опустив голову на столешницу. Мир казался таким же чернильным, как темнота за закрытыми веками. Уже не было витражных осколков. Была пустота. Такая же, что царила в этом пыльном классе. Самое ужасное, что Гермиона понимала. Она понимала, что сама во всём виновата. Боже! Да если бы она не вела себя как гипер правильная! Если бы не ревновала Рона! Если бы только не сказала те слова… Если бы, если бы, если бы… Это «если бы» кружились мотыльками в её голове, вороша воспоминания и воскрешая те чувства, которые и ворошить то не хотелось. — Аааа! — опрокинулась парта в попытке Гермионы сбежать от мыслей. — Ааа! — сорвалась доска со стены. Полетели стеклянные дверцы со шкафчиком, посыпались брызгами вазы и щепками стулья. Гермиона была безумна. Она умирала от той боли, что поселилась внутри. Она просто умирала. — Аааа! — завизжала Гермиона, заглушая ворох ненужных, болезненных мыслей. Рассыпались витражные стëкла, загорелись и тут же погасли свечи в канделябрах, убегая оплавленным воском на пол. Закружились парты в безумном танце, ломаясь по полам. Летели какие-то бумаги, тут же поджигаясь и оседая пеплом на полу, покрытые кровью из разбитых костяшек.       Крепкие руки обхватили безумную тень, в которой не было и капли той рассудительной Гермионы. — Тише, тише, тише, — шептал чей-то голос. Но тише не становилось. Гермиона рвалась из чужих объятий, словно птица в силках. Хотелось орать, хотелось крушить и ломать. — Нет! Отпусти! Отпусти! — ревела Гермиона, задыхаясь в плаче. Медленно осела в чужие объятия, рыдая и коря себя за глупость. — Отпусти…       Этот кто-то подхватил полностью обмякшую девушку, взял как ребëнка на руки и понëс в неизвестном направлении.