Остров

      Цзянь смотрел в стену. Он теперь часто смотрел в стену. Туда было просто смотреть — только шершавый серый бетон… без красных разводов и брызг.              В его жизни всё стало таким — серым и красным. Даже когда вокруг, как сейчас было темно и тихо, ему даже не надо было закрывать глаза, чтобы увидеть всё это грёбаное кино. Он лучше специалистов по декорациям ужастиков знает, как выглядят мозги после прямого попадания пули, разворочанные тела без отдельных частей. Хреново выглядят. Его уже даже не мутит. Ему уже даже не больно. Просто никак.              Если что и выдергивает из этой механической комы — то это он. Сгусток тьмы, ничуть не лучше остальных, что окружают его здесь, в этих бетонных стенах: столь же глухих и непрошибаемых. И всё же, если он появляется в зоне видимости — взгляд сам собой начинает следить за ним. Хэ. Тянь. Его имя — словно из как-то другой реальности. Той, в которую он уже почти не верит, хотя помнит иногда до мельчайших деталей и подробностей: людей, события, цвета, звуки, запахи… иногда он начинает думать, что всё это — следствие каких-то препаратов, которыми его пичкали. И он находился в периметре всегда. Конечно, это не так.              Кажется, когда он только попал сюда, то через некоторое время начал вести себя неадекватно. Ему так и сказали: ты ведешь себя неадекватно. И дали таблетки. А когда он смахнул их на пол и растоптал, крича, скрутили и вкололи что-то, отчего стало сразу хорошо и спокойно. Отличная штука. Но больше ему она была не нужна. Ему спокойно и так. Вряд ли хорошо, но спокойно. Что такое «хорошо» он бы сейчас и не вспомнил. Какое-то бессмысленное слово, вроде: дом, друг, школа, мама — набор символов, никак не помогающий выживанию.              Выживание. Это то, чем Цзянь сейчас занимался вплотную. Что занимало его плотно, двадцать четыре на семь, без перерывов на сон, потому что ночь совсем не гарантировала, что его не вздернут с узкой жесткой постели… когда-то И не мог представить, что реально заснуть на деревянных нарах, покрытых старым одеялом. Сейчас, спустя полгода, это казалось островком комфорта. В бетонном аду, окруженному тропическим адом, вокруг которого в свою очередь простиралась бескрайняя водная гладь. И всё это работало лучше, чем вышки с часовыми и сворой злющих овчарок — выбраться отсюда было невозможно.              Если здесь и были псы — то всего два. В первый же день им с Тянем одели собачьи ошейники, заклепанные так, что снять было невозможно. К счастью, никто не пытался их как-то трогать, и вскоре Цзянь перестал замечать этот странный аксессуар. Ему было всё равно. А вот Тянь не один раз пытался избавиться, словно полоска кожи с клёпками жгла ему шею. Странный. Как будто здесь не было ничего невыносимей.              Он бы закончил всё это, если бы ему дали это сделать. Хоть один шанс. У него даже ремня не было. Даже гребаных стекол, которые можно разбить. Всё время, которое он не находился в «комнате» — так называлась камера, запиравшаяся снаружи, но не изнутри, кто-то ненавязчиво приглядывал, чтобы «объект охраны» не сделал чего-то несовместимого с жизнью. Впрочем, теоретически это всё ещё было возможно — однажды он видел, как Хэ уводили (уносили) в сторону лазарета. По полу тянулась кровавая дорожка. И пожелал ему удачи — вдруг успеет сдохнуть. Но через несколько дней он уже снова маячил в периметре. Выходит, откачали. Жаль. Цзянь тогда даже вынырнул из своего сомнамбулического состояния и подобрался на достаточное расстояние, чтобы хлопнуть по плечу и прошептать «соболезную». Он слегка опасался, что Тянь может кинуться — драться ещё и с ним совершенно не хотелось.              Драк в его жизни теперь хватало с лихвой. Сейчас преимущественно без оружия. Видимо, справедливо опасались, что оно будет немедленно использовано не по назначению. Или как раз-таки по единственно верному назначению: оборвать эту затянувшуюся примерно на полгода агонию. Примерно, потому что точно он сказать не мог — поначалу дни слипались друг с другом особенно сильно. А когда он начал вести себя «неадекватно» то и вовсе выпал — и не мог припомнить насколько.              Когда его первый раз бросили в джунглях в десятке километров от периметра, дав задачу добраться назад, пока не стемнеет, он и правда постарался вернуться. Не успел — тупо заблудился в бесконечной зеленой массе. Его забрали, а по приезде дали по морде и кинули в «кладовку».              Ночевать на полу, скрючившись между стенами, которые, казалось сдвигались, чтобы превратить его в кровавую кашу, было немного нервно, но приятнее, чем в болоте, облепленным жалящими насекомыми. Утром отволокли в лазарет, видимо убедиться, что он не подхватил ничего того, от чего можно преждевременно покинуть место его «наказания». Кто его наказал, когда и за что — Цзянь в тот момент не понимал и не жаждал. Ему тогда только хотелось, чтобы это уже наконец закончилось.              Второй раз оказавшись в джунглях, ещё дальше, он развернулся на сто восемьдесят и зашагал в противоположном от периметра направлении. И шёл, пока не вышел к тянувшемуся насколько хватало глаз морскому берегу. Никаких судов на море не было, как и людей. За всё время он не видел никого, кроме сотрудников периметра. Он не думал, что удастся сбежать — просто хотел увидеть это своими глазами. Убедиться. Где находится жучок, по которому отслеживают его местоположение — гадать было бесполезно. Может в обуви, может в одежде, а может его вшили прямо в тело, пока он был в отключке — как именно он попал на остров, Цзянь не помнил. К тому моменту, как он задумался о его наличии, шрамов было уже столько, что он затруднялся припомнить их происхождение. Наказания? Тренировки? Уроки выживания? Похрен.              За ним приехали снова. В этот раз досталось крепко — Цзянь научился терпеть и пытаться смягчить последствия ударов, и всё же, снова лёжа в «кладовке», он услышал странный низкий звук на одной ноте. И некоторое время отстраненно гадал, что за зверь или птица его издает. Прежде, чем понял, что это… Воет. Он. Сам… псина и есть.

***

      Хэ Чэн сидел в офисе в кресле, сжимая ручки так, что они поскрипывали, и только этот звук заставлял его ненадолго разжать побелевшие пальцы, но через секунду они сжимались снова.       Доклад из периметра. Тянь пытался вскрыть вены. Он распорядился посадить его на транквилизаторы, но надолго этого делать было нельзя. Ему нужно быть собранным, с ясным сознанием, иначе процесс обучения замедлится, и он проведет там только больше времени.       Чэн был там тоже. Он помнил это время, хотя и пытался стереть из памяти. Но его воспоминания — ничто по сравнению с тем, через что придется пройти брату. Когда отец впервые сказал, что Тяня выбрали кандидатом в Палачи, Чэн чуть не ударил его, едва сдержавшись в последний момент.       Такого шока он не испытывал никогда. Брат. Тот, кого он сам воспитывал, единственный человек в этом мире, к кому испытывал хоть что-то, отдаленно напоминавшее человеческие чувства… отправится в ад, откуда нет обратной дороги, чтобы стать его воплощением. Решения старших не обсуждаются. И он должен был начать приводить их в действие незамедлительно. Больше Тяню нельзя было жить как обычный ребенок. До этого его жизнь уже отличалась: пока остальные играли со сверстниками, Тянь посещал занятия: боевые искусства, тир… пока всё выглядело почти нормально. Но только выглядело.              Он не должен был привязываться. Ни к кому и ни к чему. Как только он стал способен жить один — его тут же отселили в пустую квартиру, привыкать к одиночеству. Как бы ни хотелось — никакого тепла. Любая просьба — только в обмен. Непослушание — жестко пресекалось. Чэн вспомнил, как когда-то добрый мальчик, возившийся со щенками, с остервенением бил стекла в отцовском доме. И как вслед за этим он ударил его самого, глядя в глаза, полные боли от такого предательства последнего человека, которому он ещё как-то верил.              И поверил снова, когда он твердым тоном объявил о переводе в другую школу. Поверил. И оказался на Острове. Больше он не поверит ни ему, ни отцу, никому другому. Хороший урок. Полезный. Не поверит, но будет подчиняться.              Единственное, что было ему позволено из «нормальной» жизни — посещение обычной школы и более-менее близкое общение с младшим сыном клана Цзянь. Всё же какие-никакие социальные навыки тоже нужны. Старшие сочли это интересным — тот также был выбран в кандидаты. Чуть менее перспективный, но нужные гены и статус у него были, а значит, были и шансы. Неплохой соперник. Руководство кланом в своё время примет на себя старший брат, Донг, сын первой жены господина Цзяня, точно так же, как аналогичное место в клане Хэ уготовано самому Чэну. Кто выживет в периметре, станет цербером, устраняющим приговоренных Триадой эффективно и изящно, кем бы они ни были, какой бы пост не занимали и сколько бы охраны у них не было. В какую бы дыру не забились. Такова функция Палача. И Чэн ставил на Тяня.              Несмотря на все усилия, брат рос слабо управляемым. Это могло стать проблемой. Даже двух лет в периметре может оказаться недостаточно. Им нужна была гарантия, козырь в рукаве, который позволит надежно контролировать то чудовище, которое вернется. Поводок. Поэтому, когда в жизни Тяня появился рыжий мальчишка, его не стали устранять, решив проследить, как далеко зайдет эта явная гиперфиксация. Всё сработало как нельзя лучше. Тянь привязался быстро и надежно, и к моменту отправки мальчишка стал тем самым козырем. Ради его безопасности Тянь сделает что угодно. И ради него же — останется жив. Оставалось только ненавязчиво приглядывать за этим Мо Гуань Шанем, чтобы вовремя использовать с максимальной пользой.              Всё шло строго по плану, оба кандидата держались, не без проблем, но в рамках ожидаемого. И вдруг — такой проёб. Кто-то поплатиться за то, что не уследили. А сам Чэн, выходит, чего-то не учел. К счастью, успели вовремя — нашли прежде, чем Тянь успел потерять слишком много крови. Чэн поморщился. Неужели переоценил его волю к жизни и желание вернуться к рыжему? Впрочем, он не мог знать заранее, что именно происходит в периметре с тем, кто там не просто чтобы научиться убивать и выживать, подобно таким, как он сам, а с тем, для кого это станет образом жизни… возможно, остаться в здравом уме и вовсе невозможно. Тянь… саднящая боль за грудиной стала привычной с тех пор, как его увезли. Чэн потер глаза — момент, когда он поддался эмоциям, и так неприлично затянулся. Пора собраться и вернуться к работе.