Остров

      Легче стало как-то рывком. Утром Цзянь открыл глаза и понял, что ему тихо. Не тем полным безразличием и апатией, которой крыло первые месяцы, не тем медикаментозным дурманом, когда было сложно поднять голову и его поднимали пинками. В голове было ясно и пусто. Он был готов идти и действовать, как будет нужно. Привычно игнорируя ноющие синяки и потянутую мышцу в плече — вчера инструктор по рукопашному бою немного перестарался, демонстрируя ему очередной приём, Цзянь поднялся до побудки, и начал разминаться, насколько это позволяли размеры его «комнаты».              Пришедший за ним мрачный качок — он даже не удосужился запомнить ни одного имени — какой смысл, если его самого звали не иначе, чем «сопляк», «ты» или матом? смерил его слегка удивленным взглядом. На что Цзянь ответил своим, спокойным и твердым, и начал утреннюю пробежку вокруг периметра, набирая скорость, с некоторым удивлением отметив, что совершенно не запыхался, когда она закончилась.              Хэ он увидел за завтраком. Стол, на который им сгружали поднос с малоаппетитной, но, вероятно, полезной, бурдой, был у них один на двоих. Тянь часто раньше отказывался есть, и тогда его кормили насильно, пока он не смирился, стараясь только побыстрее запихнуть эту мерзость и запить водой с химическим привкусом, ничуть не лучше на вкус. Они практически не разговаривали, но сегодня Цзянь, пожалуй, был готов изменить привычный порядок.              — Почему тебя не было на пробежке? — общих занятий у них никогда не было, но утром и на приемах пищи они пересекались регулярно.       Хэ поднял на него равнодушный потухший взгляд.       — А тебе не похуй?       — Похуй, — легко согласился И. — Просто других тем для разговора в голову не приходит.       — Вот и отъебись. — Он допил воду и поднялся. — Не надо делать вид, что всё в порядке, Цзянь. Самообман — последнее, чем стоит заниматься.       В его взгляде на мгновение полыхнула прежняя ненависть, он подцепил пальцами и оттянул свой ошейник.       — Спасибо за совет, — хмыкнул И. Вдруг понял, что это, пожалуй, самый длинный их диалог за последнее время. Что ж, с чего-то стоит начинать?

***

      Вечером, лёжа в комнате, он вспоминал, как выглядел сегодня Хэ: черная футболка без рукавов открывала словно бы высохшее, поджарое тело. Раны, что давно затянулись, превратившись в длинные белые неровные шрамы. Грязноватые волосы, поблекшие глаза… но спина оставалась прямой — он не горбился, и всё ещё был, пожалуй… красив. Неожиданно вспомнилось, каким он был до того, в другой жизни. Холеный красавчик, самоуверенный, ироничный, очень привлекательный. Цзянь тогда слегка завидовал его идеально сложенному, сильному телу. Когда он играл в баскетбол на школьной площадке, девчонки слетались, как мухи, и только что не визжали от восторга, когда он снимал футболку, разглядывая его перекатывающиеся под гладкой кожей литые мускулы… все эти плавные, отточенные движения, тонкие губы, которые Тянь иногда до пошлого медленно облизывал языком… В паху кольнуло едва ли не забытым чувством. Он что, возбудился?              Нет, это не был первый раз здесь, но до этого до странности редкие для молодого тела вспышки только заставляли его поскорее избавиться от напряжения, под неясный видеоряд из фрагментов рук, губ, тел, не принимавших форму кого-то определенного — просто мешанина из просмотренной когда-то порнухи. И только сегодня это был кто-то вполне конкретный.       Цзянь опустил руку, проводя пальцами по животу. Не нужно было трогать, чтобы понять — у него действительно встал. А потрогать хотелось. Смысл себе отказывать? Он поспешно стащил штаны вместе с трусами, блаженно жмурясь, собрал слюну и плюнул на ладонь, обхватывая член. Быстрее. Сколько он уже не дрочил? Вспомнить не получилось. Возбуждение разливалось по телу, и он резко двинул кулаком, оттягивая кожу с головки и сжал сильнее, почти до боли. Вторая рука оглаживала бока, живот, бедра. Да, вот так. Ещё пару движений и замереть. Цзянь раздвинул ноги, чтобы было удобнее провести пальцами по паховым складкам, добираясь до мошонки. Волосы отросли — раньше он терпеть не мог обрастать и брил их практически полностью. Теперь на это было пофиг. Рука двигалась неторопливо, пальцы поглаживали, потирали, не спеша приближать разрядку. Иногда он останавливался совсем и начинал заново. Перед глазами разворачивалась почти живая картинка: Тянь, полностью голый, становился перед ним на колени, томно изгибался, развернувшись задом, раздвигал задницу, предлагая его трахнуть. О, сейчас бы он не отказался. Вставить ему в узкую, влажную дырку, вбиваться, заставляя стонать, чтобы всё его тело вздрагивало от толчков, удерживая за бедра, насаживая на свой член, вот сейчас… ещё…       Он тяжело дышал, чуть подаваясь бедрами вверх, уже не думая о том, чтобы как-то замедлить процесс, рука двигалась быстро, в одном ритме, пока он не кончил, втягивая воздух открытым ртом, только прикрыв головку ладонью, чтобы не перепачкать спермой одежду…              Когда оргазменный морок немного отступил, пришло осознание. Он только что кончил на Хэ Тяня. А не на… нет. Сейчас он не мог даже мысленно произнести это имя. Стало гадко, словно он только что сделал что-то не просто неправильное. Мерзкое. Скорчившись, он брезгливо вытер руку об одеяло, не задумываясь, что делает. К горлу подкатило. Если его сейчас вывернет — плевать. Хуже уже всё равно не станет. Что вообще может быть хуже того, когда тебя предаёт твоё же тело, твой же разум… он просто забыл. Забыл и стал тупым животным, а ведь не прошло и года. Безмозглым, подчиненным инстинктам, которых хватает только на то, чтобы жрать, спать, испражняться, и охранять своё жалкое существование. А вот теперь ещё и на это… Захотелось взвыть в голос, только вот его вой, как и все его жалкие страстишки, которые он самонадеянно мнил чувствами, больше никому не нужны. Ничтожество.

***

      С той ночи Цзянь окончательно понял — у него больше нет другой жизни. До этого он ещё цеплялся за химеру надежды, что всё это кончится. Что кто-то придёт и заберет его отсюда. Даже когда думал о том, чтобы сдохнуть — это никогда не было на сто процентов всерьез: под коркой истерики и сгибающего его пополам отчаяния всё ещё упрямо тлела искра надежды. Но теперь он четко осознал: выхода больше нет — его тюрьма не снаружи. Она внутри. Она пробралась в него и живёт теперь в нём самом, и вытравить её оттуда уже невозможно. Где бы он не оказался — он будет человеком, способным не морщась затянуть на горле только что ещё дышавшего, жившего и верившего в возможность спасения человека тонкую стальную струну. Почему-то в тот раз это была именно гаррота.       Затянуть и безучастно смотреть, как он дергается и беззвучно хватает ртом воздух, марая своё лицо слюнями, соплями, слезами, а штаны — содержимым мочевого пузыря и кишечника. Не человек — материал. Полезный для отработки навыков, а после — бесполезный. Этого, первого ему довелось похоронить собственноручно. Конечно, после того, как он перестал блевать и отмыл пол. Снова проблевался и отмыл снова. На третий раз цикл мог бы повториться, но желудок был пуст, и он только кашлял и икал впустую, полоская в ведре вонючую тряпку.       А потом ему помогли закинуть отвратительно воняющее тело в кузов пикапа и повезли незнакомым маршрутом в джунгли. Пихнули в трясущиеся руки лопату и указали, где копать. Участок был расчищен, и на нем виднелись следы других захоронений. Копал он так долго, что наконец один из провожатых не выдержал и вытащил его за грязное плечо из могилы, сказав сидеть. Цзянь рухнул тут же, в двух шагах, задыхаясь тяжелым, насыщенным испарениями воздухом, прямо на влажные листья. Задница тут же промокла. Он этого не заметил. Его всё ещё мелко трясло. Вид копошащихся в земле насекомых и понимание, что скоро у них будет, чем заняться, не добавляли ни капли спокойствия, несмотря на то, что он вымотался настолько, что едва двигался.              Труп оказался в земле лицом вниз, и Цзянь был благодарен хотя бы за это. Закапывали в две лопаты, и когда закончили, пожилой мужик, который ему помогал, похлопал по плечу:       — Запомни это, малец. Он мертв насовсем. Ты его похоронил своими руками. Поэтому, когда увидишь его — просто шли нахуй, назад в могилу. Там ему и место.              В тот момент И его не понял, решив, что проживание в периметре плохо влияет не только на него и Хэ, но и на тех, кто здесь работает. Через две ночи он убедился, как прав был мужик и даже поблагодарил про себя, что позволили своими глазами увидеть, что убитый находится на два метра под землей, надежно придавленный тяжелой глиной. Кошмаров это не отменяло, но это знание как-то странно успокаивало, пока он отчаянно тер грудь, в которой заходилось с грохотом колотящееся сердце.       

      ***

      Утро прошло как обычно, для разнообразия — бегать пришлось под дождём. И на этот раз фигура Тяня мелькала неподалеку. Смотреть на него Цзянь избегал. Не мог отделаться от воспоминаний о вчерашнем. Так смешно подумать — снять с ещё живого человека скальп без тошноты он способен, а посмотреть на парня, на которого подрочил вчера ночью — нет. Выходит, что-то вроде чувств в нём ещё осталось. Чувства. С этим было тесно связано всё, что умещалось для него в одно имя — Чжань Чженси. Сиси. Вспомнив, как называл его, он сбился с шага. В груди заныло и скрутилось в тугой саднящий узел. Так неизменно происходило, когда он вспоминал… Того, кто был для него всем. Того, кто, как он думал, вечно будет центром его мира. Вот только мира этого не осталось. Нет мира — нет и его центра. Ничего нет. Он подумал, что однажды, каким бы невероятным это не казалось сейчас, он вернется. Что тогда? Узнает ли его Чжань? Он вообще… ещё помнит? Или ему так же пришлось отгородиться от воспоминаний и мыслей о нём, убрать их в черную коробку и задвинуть на задворки памяти, просто чтобы не сойти с ума от злой тоски, прокусывающей насквозь, заставляющей ночами пялиться в темноту, чувствуя, как скатываются слёзы, затекая в уши.              Он не плакал, как бы не болели раны. Он не плакал, заливая руки кровью. Он не плакал, проводя ночи в «кладовке». Он плакал, когда перед глазами вставало лицо единственного человека, которого он любил больше жизни. Вот только этого уже давненько не случалось. Цзянь хмыкнул, вытирая мокрое лицо мокрой же ладонью — действие столь же бессмысленное, как гадать о будущем. А вот о причинах происходящего — можно и нужно было думать. Потому что от этого, как нить с катушки, тянется всё остальное. Пытаться говорить с персоналом было бесполезно — они отвечали только на самые простые вопросы, касающиеся непосредственно текущего момента. Может быть, Тянь всё же что-то знает?              Цзянь снова пытался завести с ним беседу, но тот угрюмо молчал, пережевывая очередной безвкусный завтрак. Неужели его выломало настолько, что превратило в растение? Не похоже. Если бы это было так — он бы уже покинул периметр — или на ту поляну с могилами или всё же в большой мир, чтобы окончить дни в психиатрической клинике. Значит, от него всё ещё чего-то ждут, раз он продолжает утром вытаптывать дорожку вокруг периметра, являться на приемы пищи, и проводить всё остальное время где-то ещё. Цзяня удивляло, почему они не занимаются вместе. Было бы логично проводить занятия для них двоих одновременно, но их словно бы специально разводили. Как-то он узнавал расписание Тяня — оно оказалось зеркальным его собственному. Вряд ли это было просто так.              Кого именно пытаются из них сделать было очевидно. Тех, кто будет убивать, пытать, калечить. Сумасшедших тварей, способных выжить в любой ситуации. Не боящихся ничего — потому что всё самое страшное с ними уже происходило. Столько затрат — значит они будут иметь ценность для тех, кто всё это задумал.       Тянь обмолвился, что его сюда отправил родной брат. И снабдил комментарием, что тот будет первым, кого он убьет, как только представится возможность. Значит, это нужно клану. Похоже, именно от этого его пыталась оберегать мама. Не смогла. Что ж, выходит, всё это было спланировано давно, и его судьба была решена задолго до момента, как они оказались на Острове. Тот факт, что здесь фактически не появлялось новых лиц, а те, что появлялись — исчезали по прошествии нескольких месяцев, и только они вдвоём торчат тут уже практически год, говорил сам за себя. Поначалу Цзянь думал, что дело в том, что они плохо справляются: его нервные срывы, та неудавшаяся попытка самоубийства, после которой Тянь ещё какое-то время ходил спокойный настолько, что становилось ясно — он на успокоительных…              Но теперь Цзянь думал, что дело не в этом. Ошейники были только на них. Разговаривать с прочими «объектами охраны» ему не разрешали, а вот с Тянем… с Тянем он мог поговорить. Если бы этого хотел сам Тянь. И всё же им необходимо пообщаться, и по возможности, без лишних ушей. Плевать, что творится в башке у него или самого Цзяня. С этим можно разобраться потом.              Плюхнувшись на своё место напротив, он впился взглядом в отстраненного, как и обычно, Тяня, механически запихивающего кашу ложка за ложкой.       — Тянь. Поговори со мной. Я должен знать, что происходит. Почему именно мы с тобой…       — До тебя что, только сейчас дошло? — Он поднял глаза, щурясь, словно только что очнулся. — Ну ты, блядь, и тормоз.       — Ну прости. Видимо, ты знаешь что-то, чего не знаю я. Поделишься?       — Я не знаю, чего ты не знаешь. Мне наугад рандомные факты выдавать?       — Твоя правда. Может лучше там, где поменьше ушей?       — Предлагай. Мне так скучно, что даже это, пожалуй, сойдет за развлечение.       — Душевая? Вечером, за сорок минут до отбоя.       — Идея неплохая. Заодно и помоемся. — на губах мелькнула улыбка, делая его похожим на живого человека и вынуждая Цзяня задержать дыхание. Эта улыбка была настолько ему знакома, что прошлась острым лезвием по сердцу, окатывая ворохом непрошенных воспоминаний. Школа, юный, озорной Тянь, закидывающий руку ему на шею, и только что не тыкающийся носом под ухо, медленно выдыхая…