Дракон мёртв. Да здравствует Дракон!

Подготовка к свадьбе становится делом утомительным и обременяющим. Прежде всего — из-за Фугаку. Всем на удивление он проникается ностальгией и грустью — видимо, его особенно сильно одолела тоска по Микото, по тем временам, когда они сами, гонимые нежной влюблённостью, ждали свадьбы. К тому же, он понимает, что свадьба Итачи и Саске — должно быть, последнее празднество, которое он увидит при жизни. И от того его внимание становится назойливым — если мягко выразиться. Он старается быть в курсе всех организационных моментов, без конца даёт советы и при каждом удобном случае рассказывает о собственной свадьбе. Возможно, что он даже откладывает некоторые государственные дела, чтобы чаще бывать на переговорах с ювелирами, портными, поварами, садовниками. И во всей этой кутерьме он выглядит больше чудаком, чем хорошим советником, ведь он, в конце концов, правитель, и мало понимает в устройстве больших праздников. Итачи же, будучи достаточно спокойным и мудрым, ни в чём не перечит Фугаку, а умело подыгрывает и незаметно, используя вежливый тон, направляет к верному решению. Винить своего отца за то, что с возрастом он совсем размяк и жаждет проводить больше времени с сыновьями — бессмысленно и глупо. К тому же Итачи сам рад чаще встречаться с ним, словно последние события напомнили о важности родственных уз, и что они оба восполняют то, чего не было у них раньше — обычных детско-родительских отношений. Для Саске происходящая суматоха наоборот оказывается раздражающей. Два дня назад, сделав вид, что на реке Сейрай его ждёт учитель, он собрался и отбыл из дворца. Итачи спрятал улыбку в шёлковом рукаве кимоно, но не удержал подколки: “Действительно, Дракону, чей взгляд всегда направлен ввысь, не понять человеческих обрядов”, намекая на то, что Саске “сбегает” из дворца, не желая погружаться в выбор тканей для нарядов, блюд и прочей ерунды. Конечно, Итачи не таил обиды. Саске действительно слишком взрывной и импульсивный для скучного, монотонного рассматривания шёлка и подбора украшений по необходимому цветовому тону. Всё это кажется ему ерундой, и он скорее бы согласился прямо на рассвете следующего дня выйти с непричёсанным Итачи под взгляд монаха и прочесть свадебные клятвы, нежели тянуть несколько недель, организовывая целую скучную процессию. Но, увы, быстрой, скромной свадьбы они не могут себе позволить, потому что их союз — это некий исторический виток. Каждая деталь будет записана и архивирована для потомков. Также не стоит забывать о культурном значении — жители Страны Огня должны видеть, что клан процветает, и что годы стабильности продолжаются. Клан у власти не вырождается, и есть наследники, способные защищать их жизни. И, конечно, праздник — это средство, завоёвывающее благосклонность простых людей. Чем больше они получат потехи, отдыха, кутежа, чем больше будет бесплатных угощений и выпивки, тем дольше они будут возносить правящий клан и вымаливать у богов для них долголетия и здоровья. Ремесленники и торговцы, разнорабочие и крестьяне — все отложат дела, чтобы воспеть молитвы, зажечь несколько палочек с благовониями и выпить под звучные оды сказителей. Это будет радостный день, который коснётся не только клана, но и каждого в Стране Огня. На самом деле, Итачи очень этого ждёт, и от того настолько терпеливо и вдумчиво посвящает себя подготовке к свадьбе. — Может быть, ты хочешь для себя особенных украшений? — спрашивает Фугаку за ужином. — Я приглашу лучших ювелиров. “Особенные украшения” в понимании отца — это неповторимый вид канзаши и обилие сияющих всеми гранями драгоценных камней. Что-то такое, что невозможно найти в ларцах даже самых богатых и властных людей. — Не стоит, отец, я возьму заколки матери, — спокойно и с мягкой улыбкой отвечает Итачи. Все её украшения он хранит в отдельной комнате и часто их носит, считая это символом памяти и уважения. И ещё — с самого юношества ему казалось, что через вещи Микото он может хотя бы немного ощущать её незримое присутствие. — А что насчёт того кимоно? С цветами? — немного отпив из пиалы, продолжает разговор Фугаку. — Слишком длинное, а подшивать его долго, — продолжает Итачи. На самом деле, кимоно с цветами стоит уйму денег, при этом качество шёлка оставляет желать лучшего. Многие торговцы, узнавшие о свадьбе в великом клане, заламывают цены ради наживы. — Мне больше нравится то персиковое, с красно-чёрной окантовкой. На столе перед ними остаётся всё меньше блюд. Ужин подходит к концу, а Фугаку не желает отпускать сына так просто. — Точно-точно, — он отставляет пиалу. — А с местом для отдыха и уединения после свадьбы вы определились? — Отец, — с укоризной отвечает Итачи. Он поднимает свой спокойный взгляд, давая понять, что Фугаку излишне внимателен к их личной жизни. — Ну прости, прости. — отмахивается он. — Я спрашиваю по причине беспокойства. — Спасибо тебе за внимание и заботу, — искренне благодарит Итачи и склоняется голову в вежливом поклоне. Его сердце сжимается от тихой радости просто от того, что Фугаку наконец поддерживает его и не боится проявить отцовских чувств. — Не надо кланяться. Мы же не при дворе. Точно, — думает Итачи и выпрямляется, более не скрывая мягкой улыбки. Фугаку одобрительно кивает и жестом приказывает служанке наполнить его пиалу не чаем, а сливовым тёплым вином — то помогает ему согреться перед сном. Мягкие огни свечей мерцают в небольшой обедне. Фугаку становится задумчивым, серьёзным и прямо смотрит на Итачи. — На месте Саске я бы поступил точно так же, — неожиданно говорит он. Итачи чуть приподнимает брови в удивлении. Он и подумать не мог, что отец станет делиться с ним мнением по поводу поступка Саске на недавнем Совете. — Я бы сделал всё возможное, чтобы Микото осталась со мной, а не отправилась в другой клан, — продолжает он. — Такие уж мы, Учихи. Если нас одолевает любовь или ненависть, мы разрушим любые преграды. Наши чувства, как пламя — может либо греть, либо сжигать. Итачи слушает внимательно и отвечает тихо, будто боится спугнуть столь трепетный момент: — Я рад, что ты и он поступили так, как поступили. — Итачи, я прошу тебя лишь об одном, — тон Фугаку становится серьезнее. — Ты намного мудрее Саске, прошу, не дай ему свернуть с правильного пути. Он рождён в славе и почёте, но если он оступится, то падения не переживёт. — Отец, — отвечает Итачи и кладёт ладонь на стол, чтобы коснуться руки Фугаку. Между ними всегда было мало родительских прикосновений, но сейчас это необходимо. — Я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы Саске навечно был объят славой. Даже если свет его красной луны затмится, я поверну само солнце, только бы он засиял вновь. Фугаку кратко улыбается уголком губ и сжимает ладонь Итачи холодеющими пальцами. Огонь его сердца еле-еле трепещет с остатками жизни, но, видя детей такими, он набирается сил, чтобы протянуть несколько холодных циклов. — Ты — это его обратная сторона, — с душевным трепетом признаёт он. — Светлая, чистая, порой совсем блёклая, но восходящая всегда. Такой же была для меня Микото, и без неё я остался треснутым камнем, — он немного молчит и продолжает: — Прости, что возложил на тебя столько всего. Но тебе придётся нести ещё больше, а именно знание, что без тебя Саске не будет собой. Тебе нужно беречь себя, и лучше бы тебе умереть после него. Итачи слабо кивает. Он ни капли не обижается, наоборот понимает, что Фугаку прав. Это та самая горькая действительность, к которой он привыкал с юношества. Через боль, сожаления и горе Итачи пришлось принять, что есть вещи, которыми он не может управлять. Он не может быть кем-то другим, потому что от его статуса и положения зависит слишком много судеб. Раньше ему казалось, что он песчинка в диком суховее, теперь же он точно знает, что он словно корни — они не показываются на поверхности земли, но от того, сколь глубоко и крепко они прорастут в почву, зависит благополучие всего леса. Итачи обязан прорастать через дёрн, камень, глину, искать воду и оставаться невидимым, чтобы разрастаться шире и мощнее. Чтобы быть крепкой основой для тех, чья судьба ярче зенитного солнца, отраженного на боку чистейшего алмаза. — Прости, что мне приходится быть с тобой настолько прямолинейным. — Ничего страшного, отец. Я знаю, что ты прав, и знаю, что, если бы ты мог, ты бы подарил нам другие судьбы. — Это правда, — подтверждает Фугаку с усмешкой. — Раньше я кичился тем, что оба мои сына — великие люди, а теперь хочу, чтобы вы прожили обыкновенную жизнь. — Прошу, не беспокойся о нас. Мы выросли сильными, поэтому мы способны нести свой долг с гордостью. — Да, вы выросли замечательными, — Фугаку сильнее сжимает пальцы Итачи, и становится заметно, что его ладонь немного согрелась. — Ладно, иди отдыхать. А то завтра тебе вновь придётся слушать моё брюзжание по поводу нарядов, списка гостей, вина и невесть чего ещё. Итачи не сдерживает короткого смешка, а радость, которую он получил от столь сокровенного разговора, настолько сильно переполняет его, что невольно увлажняются глаза. Он не привык настолько открыто разговаривать с Фугаку, более того он наконец-то ощущает себя принятым им. А что ему нужно как сыну? Только любовь и гордость родителя. Перед тем, как покинуть обедню, Итачи целует тыльную сторону ладони отца, тем самым выражая привязанность и благодарность. Он уходит и в последний миг оборачивается, оставляя ему мягкую улыбку.

***

Адамо распахнуты, и покои наполняются свежестью и нежным запахом абрикосов. От слабого ветерка колышутся лёгкие занавеси, а раскуренная палочка с лавандой вызывает приятную, тягучую сонливость. Итачи выходит на небольшой балкон, чтобы полюбоваться ночью и успокоить ворох собственных мыслей о том, что уже было, и о том, что ещё будет. В тихой ночи слышится трель цикад, а там, за стенами дворца, растекается город. Его взгляд скользит по темноте внутреннего сада, и лёгкая улыбка появляется на губах. После разговора с отцом груз, что так долго тянул его к земле, становится меньше, и теперь гнетущее чувство неизбежно плохого конца прячется глубоко-глубоко в душе. Прочь! Шисуи был прав: Итачи нужно позволить себе быть счастливым. Он помнит бесценные слова друга и каждый раз, когда его одолевает стыд за свою радость, он проговаривает их про себя. Вскоре состоится долгожданная свадьба. Он сможет прикасаться к Саске, наконец покажет ему свою любовь, что была с ним с самого детства. И покажет, что из искры, нежно хранимой в сердце, вспыхнуло пламя, когда пробудилась природа. Течка оказалась адскими муками. Во-первых, потому что случилась в позднем возрасте, а во-вторых — рядом не оказалось того, кого так сильно желала природа. Для неё это было сравни оскорблению: так долго ждала, распустилась и оказалась совершенно одна. Итачи мучился в жаре пять ночей, почти не спал и не ел. Он обессилел; чувствовал себя грязным и порченным, одиноким и ненужным, хотя всё должно было быть наоборот. От него долго ждали пробуждения природы, и он должен наоборот радоваться, что состоялся как омега, и что больше не является позором для отца. Однако, появился риск, что теперь все забудут о достижениях его ума, и будут ценить только его природу. Это угнетало и добавляло ран на измученную душу; это заставляло ощущать себя вещью, которая наконец-то применима для нужных целей. Итачи в первый день после течки был до того ослаблен, что еле добрался до купален, чтобы наконец смыть с себя соки собственного тела. Слуги вокруг него были напряжены и крайне молчаливы, но из-за дикой усталости Итачи этого не заметил. И только тогда, когда у него получилось отоспаться и нормально поесть, он заметил непривычную тишину и малолюдность. Обычно, восточная часть дворца, в которой он проживал, полна стражей и слугами. Шисуи, который недавно заступил на должность главы личной охраны Цветка, подходил к обязанностям строго: Итачи оберегали денно и нощно; и сам он давно привык к тому, что за сёдзи его спальни всегда есть либо слуга, либо самурай. Конечно, совсем одного императорское дитя не посмели бы оставить. Итачи позвонил в колокольчик, и только тогда явилась служанка. — Самоэ, во дворце что-то случилось? — Господин, не могу знать, — тихо ответила Самоэ. — Нам велели не чинить вам неудобств, лишний раз не быть рядом и обеспечить полноценный отдых и восстановление. — И кто же велел? — не сдержал Итачи любопытства. Он полагал, что передышки ему не дадут, наоборот — Совет и Император наверняка ждали его скорейшего появления при дворе. — Наследник Императорского Величества. Сердце сжалось, и Итачи чуть не осел обратно на футон. Вопросы тут же вспыхнули в его голове: зачем Саске это нужно? С чего столько заботы? Он не знал, как на них ответить, что вообще думать и, честно говоря, он был слишком слаб, чтобы глубоко разбирать ситуацию и чужие мотивы. К тому же его природа взметнулась обидой, что никто её не обласкал в самое уязвимое время. Её Итачи тоже слабо понимал — он испытывал ужасную тоску по Саске и втайне мечтал о его присутствии, однако не мог дать этим желаниям волю. С точки зрения правил они были недопустимы, и волнение собственной природы — глупый каприз. — Самоэ, подай чай на веранду, — попросил Итачи тихим и уставшим тоном. Ему нужно было отвлечься и проветрить голову. Служанка, глубоко поклонившись, ушла исполнять приказ. Раз Итачи дали время на отдых, стоит этим воспользоваться. Накинув поверх нижних одежд утеплённое хаори и — о ужас! — не став вставать на гэта, Итачи спустился на веранду, с которой открывался дивный вид на внутренний сад. Тишина. Удивительно! Итачи даже коротко посмеялся в рукав от того, что вокруг никого, и что он предоставлен сам себе. Сладкое ощущение свободы растянулось теплом под сердцем, и он с наслаждением опустился на подушки рядом с оставленным для него подносом. Небо было затянуто светло-серыми дымчатыми облаками, и солнце то выходило, то снова скрывалось. Было немного прохладно, поддувал ветер, а редкий сухой снег кое-где на желто-зелёной траве напоминал о наступлении Пяти лунных циклов. Итачи жадно хватал весь раскрывшийся ему пейзаж и вбирал побольше воздуха в лёгкие, словно впереди его ожидало заточение в тёмной, сырой камере, и прямо сейчас ему надо было надышаться и насмотреться, чтобы хоть что-то забрать с собой во мрак. Над носиком глиняного чайничка вздымался пар. Итачи с удовольствием наполнил свою пиалу и решил, что ни о чем серьёзном не будет размышлять. Тишина окутала его, а показавшееся из-за облаков солнце скользнуло лёгким теплом по ослабевшим за последние дни рукам. — Ты легко одет. Простынешь, — раздался сухой серьёзный голос. Итачи вздрогнул от неожиданности и выронил пиалу. Благо, та была почти пуста. С неё слетело несколько последних капель, и она прокатилась по деревянной веранде и свалилась в жёсткую траву. — Я налью тебе ещё, — всё такой же сухой, серьёзный тон. Саске накрыл плечи Итачи тёплым одеялом и опустился рядом с низким столиком. Он был серьёзен и настолько нереален для привычного мира Итачи, что ему пришлось несколько раз сильно моргнуть. Он даже не слышал, как открылись адамо, не слышал его шагов. Испуг за свой неподобающий внешний вид заставил его тут же опустить голову и глубже запахнуть хаори. Более того, он уже было устремился лбом в пол, чтобы приветствовать наследника, как следует по этикету, но Саске резко сказал: — Даже не думай. Я не заслужил ни единого твоего поклона. Итачи больно сдавило грудь. Эти слова вызвали такую бурю эмоций, с которой он не мог совладать. Саске словно лишал его всей сдержанности и скрытности, у него не получалось сохранять лицо перед ним, а мысли рассыпались, как песчинки на ветру. — Твоя безопасность в моих руках, и я приказал не беспокоить нас. Так что мы с тобой одни, нашему разговору никто не помешает, и твоей чести ничто не грозит. У Итачи так сильно жгло в груди, что не получалось вдохнуть. Спокойствие, которое он испытал от тишины, обернулось страшной бурей. Он лихорадочно вертел в голове тысячи мыслей, однако у него не получалось обронить даже слово. Самое главное, что терзало его сейчас — это непонимание того, зачем Саске пришёл, и зачем говорит всё это. Они не виделись почти четыре зимы, а до расставания уже были друг другу как чужие. Казалось, их дороги разошлись, а Итачи успел смириться с мыслью, что более никогда не сможет даже поговорить с Саске. Они оба повзрослели, изменились, и каковы были шансы, что они снова узнают друг друга? Саске любимый наследник, его ждут великие свершение, с чего бы вдруг ему тратить время на старшего брата? — Итачи, посмотри на меня, — тон сменился и стал куда мягче. Он звучал, как просьба, а не как приказ. Итачи несмело поднял взгляд. Тогда, в парадном зале, он разглядел вернувшегося Саске, но сейчас видел его при свете дня и без посторонних пёстрых красок. Возмужавший, с заострившимися чертами лица, без прежней юношеской одутловатости. Жёсткие упрямые волосы отросли и были убраны в низкий хвост. Разворот плеч стал шире, и руки загрубели: ладони и пальцы воина, что постоянно сжимают катану. Однако печать усталости не скрыть. Почему-то у Саске тёмные круги залегли под глазами, и на щеках ни капли живого румянца. Тревога затмила все прочие чувства. — Что с тобой случилось? Ты бледен, — беспокойно спросил Итачи, но в ответ тут же получил смешок. И тут в голове всплыли те проблески разума, что случались у него во время течки. Чуть просветлевшим сознанием он улавливал присутствие Саске — нет, не рядом на футоне, а за закрытыми сёдзи. Свечи вырисовывали его облик, но видение больше казалось придурью горящей головы. А теперь звенья начали собираться в крепкую цепь. — Ты был рядом всё это время? — снова спросил Итачи, несмело и неверяще. — Как я мог оставить тебя в таком уязвимом положении? Я не могу прикоснуться к тебе без твоего разрешения, но и твою безопасность и честь я не доверю никогда и никому. — Саске, о чём ты говоришь? — выпалил Итачи, ощущая, как его накрывает возмущением, стыдом и непониманием. Саске вёл себя с ним так, словно был его наречённым. Но между ними образовалась огромная пропасть, они были одновременно знакомы и незнакомы. Сейчас у них были лишь воспоминания о детстве и о нежной заботе друг о друге. А потом они просто повзрослели. Саске замолчал. Его лицо стало серьёзным, и даже немного напугало Итачи, заставив отвести взгляд. Саске убрал чайный столик, что все это время разделял их и… …и совершенно неожиданно ушёл в низкий поклон. Итачи застыл и побоялся даже сделать вдох. — Я оставил тебя, прости, — сказал Саске, упираясь лбом в деревянные рейки, покрытые лаком. — Но я должен был стать сильнее, чтобы заслужить твоё расположение. Не было и дня, чтобы я не думал о тебе. Не было ни одной ночи, чтобы я не видел тебя во сне. Считай это помешательством, проклятием или же юношеской дуростью, но для меня всё иначе. Сердце Итачи с болью раскололось, но он не смел издать ни звука. Он слушал Саске, и мир его разъезжался, как шёлковые нити на старом кимоно. Все, о чём он думал, оказалось неправдой. — Для меня ты — судьба, — продолжил Саске, не выходя из глубокого поклона. — Ты всегда был рядом, даже тогда, когда я отталкивал тебя. — Саске, прошу… — попытался прервать его Итачи. Нельзя же наследнику так унижаться перед кем-либо, особенно перед омегой. — Нет, послушай! — потребовал Саске, не поднимая головы. — Я знаю, как тебе было тяжело, и знаю, что ты терпел все горести в одиночестве. Прости, что меня не было рядом. Прости. Итачи, я обрёл положенную мне силу и более не позволю Совету и Императору принижать тебя. Ты навсегда останешься Цветком клана, и я не допущу, чтобы тобой расплачивались, как монетой, с другими семьями. Итачи сжал пальцами края рукавов и попытался выровнять дыхание, чтобы не давать эмоциям воли. Он должен быть спокоен, не должен терять холодности рассудка, но Саске говорил ему то, что рассекало все те горестные убеждения, которыми он жил последние зимы. Он сознательно ушёл в тень, решив, что никогда не получит и крохи внимания от Саске. Теперь же он слушал настоящую исповедь человека, который сам считал себя недостойным, слабым и не заслуживающим любви. — Итачи, — продолжил Саске, чуть приподнимаясь из поклона. — Я обрёл силу, обуздал самого могущественного дракона и освоил огненное дыхание. Теперь я могу оберегать тебя, наш клан и нашу страну. Итачи не мог ответить, потому что понимал, что Саске только готовится сказать что-то очень важное. Он не мешал ему и не давал себе предугадывать его следующие слова. Просто ждал, когда Саске выскажет всё, что так долго хотел. — Я старался стать достойным тебя, и теперь прошу — позволь мне быть рядом. Позволь мне ухаживать за тобой и просить твоей руки. Тишина застыла на веранде. Итачи, словно оглупев и потеряв всю свою находчивость, никак не мог осознать смысл слов Саске. Он видел его сосредоточенность, видел, как размыкались его губы под натиском долгой, искренней речи. Но ему казалось, что признания Саске отдаёт кому-то другому. Не может же быть, чтобы Итачи оказался его возлюбленным. — Подобное будет решать Совет и Император, — вяло сказал он. — Я получил их разрешение. Итачи показалось, что у него резко поднялась температура. Он ослаб, а в голове не осталось ни единой мысли. Одна сплошная пустота. — Итачи, ты слышишь меня? — напряжённо спросил Саске. — Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь, — как в забытье покачал головой Итачи. — Саске, мы больше не дети, наши решения имеют серьёзные последствия. Никто из нас не может руководствоваться чувствами. — Итачи, я всю свою жизнь тянулся за тобой. Я испытываю к тебе нечто большее, чем любовь, привязанность и благодарность. Ты — часть моей жизни и судьбы, и если тебя не будет рядом, я перестану быть собой. Я не мыслю себя без тебя. Итачи наконец нашёл в себе силы посмотреть Саске в глаза. Теперь он видел искренность молодого мужчины: за пределами его покоев тот будет сохранять свою горячность и непоколебимость, здесь и сейчас он пытался раскрыть душу для того, чтобы ему поверил самый дорогой человек. — Я не могу тебе отказать, — наконец говорит Итачи хотя бы что-то. Пока других ответов у него не нашлось, потому что его всего сжало от ошеломительных чувств. Это походило на тихую реку, которая вдруг вышла из берегов и заурчала бешеным потоком. Итачи всегда мог облечь в слова крайне сложные мысли и легко парировать чужие доводы, но вот в сердечных разговорах он оказался совершенно бестолков. Он подумал, что позже, когда вихрь внутри уляжется, ему удастся высказать всё то, что терзало его душу. — Но что бы ты делал, если бы моя природа не раскрылась? Саске ответил, не задумываясь: — Мне всё равно. — Ты такой глупый, — тихо посмеялся Итачи, но вовсе не зло. Напряжение постепенно отпускало его, и он наконец ощутил проблеск радости, который подтолкнул слёзы к его глазам. — Да, ты всегда был умнее меня, — согласился Саске, улыбаясь, а потом он бесстыдно растянулся на веранде и положил голову Итачи на колени. Верх бесстыдства! Но ведь сейчас они одни… — Расскажешь мне, как проходило твоё путешествие? — спросил Итачи. Сначала он колебался, но затем всё же положил одну ладонь Саске на волосы. Воспоминания о трогательном воссоединении с Саске вызывают улыбку. Итачи чуть прикрывает глаза, воспроизводя в деталях тот день их первого искреннего разговора: от признания, скрепившего их, как огонь — обломки меча, — до рассказов о далёких землях и удивительных встречах. Ему нравятся минуты покоя, когда он остаётся один на один с приятными воспоминаниями и позволяет себе раз за разом переживать такое простое человеческое счастье. Итачи, при всей своей собранности и рассудительности, остаётся обычным человеком, которому не чуждо желание любви. С момента, когда Саске впервые признался в своих чувствах, прошла зима. Больше Пяти лун Итачи ждал, когда Совет и Император официально дозволят им жениться. Саске не сомневался в их решении и в своей воле, поэтому ухаживал за Итачи, как и следует жениху. Сам Итачи его не поощрял, но и не отталкивал. Однако, он сохранял в памяти каждый жест внимания к себе и всё глубже погружался в пучины юной, сладкой любви. Имея сотню ограничений при дворе, Итачи прятал каждый подарок и сам подстраивал неожиданные встречи. При дворе все называли их чудесной парой, и Итачи еле сдерживал улыбку, когда слышал подобные слова. Он не должен был показывать реакций, как минимум потому, что разрешение на брак отсутствовало. Теперь же Итачи с достоинством и, не скрывая улыбки, принимает поздравления, потому что влюблён и сам любим не меньше. Приятное тепло растекается в груди, и он не замечает, как становится зябко на вечернем ветру. Перед ним — умиротворяющий вид на спокойный, тёмный сад. После свадьбы ему придётся покинуть Восточное крыло и переехать в Западное, которое принадлежит Саске. Это достаточно суетное занятие, но оно совсем не вызывает усталости или раздражения. Дворец постепенно готовится ко сну. Становится тише и темнее. И наверняка по этой причине неожиданный треск, словно ломается ветка, звучит, как удар в колокол на главной башне столицы. Итачи сразу же бросается к перилам и смотрит вниз. Темно, толком ничего не разглядеть, но он готов поклясться — плотный силуэт вырывается из тени и бросается к высокому забору, что окольцовывает сад. По правилам личной безопасности о любых странностях должно немедленно сообщить. К тому же Итачи впервые видит, чтобы кто-то так нагло прятался в саду его Восточного крыла, и так легко перебирался через высокий каменный забор, словно это обыкновенная сельская оградка. — Шисуи! — выкрикивает он, подлетая к сёдзи и отодвигая створку. Всё происходит так быстро, что необходимо приложить усилие, чтобы хоть немного перевести дыхание. Итачи может в оцепенении наблюдать, как всего за несколько мгновений Шисуи заходит в его покои, держась за рукоять катаны. Его лицо сосредоточенное, взгляд внимательный. — Я видел кого-то под балконом! — сразу же говорит Итачи. Шисуи, не дожидаясь подробностей, легко, точно у него есть крылья, перепрыгивает через перила, мягко приземляется на ноги и скрывается с глаз. Следом за ним в покои заходят шесть самураев: двое встают у балкона и задвигают створки, ещё трое оцепляют выход, третий проверяет сами покои. Итачи, напуганный и взволнованный, оседает на софу. У него нет никаких воинских навыков, и он никогда не сталкивался со слежкой, покушением или вредительством, поэтому сейчас даже не знает, как себя вести. Он старается успокоить разум, старается дышать размереннее. А что, если ему почудилось? Может, это была всего лишь кошка? Ну не может быть такого, чтобы под балконом таился убийца. “Странно, где Иоши? Обычно, по вечерам он прилетает в сад или сидит на крыше”, — взметаются запоздалые мысли в голове. Итачи набирает больше воздуха и заставляет себя прервать поток размышлений, чтобы не пугать себя ещё больше. Ожидание кажется вечным. Самураи не смеют заговорить с Итачи, они непоколебимо охраняют покои. Их лица непроницаемы, а руки готовы в любой момент схватиться за оружие. Итачи успевает подумать: если ему померещилось чужое присутствие, то он сгорит со стыда перед этими людьми. Он переполошил охрану, а уже скоро обо всем узнает отец, начнёт волноваться… Но своей безопасностью Итачи пренебрегать не может — особенно сейчас, когда на носу свадьба. Силуэт неизвестного напугал его, и, несмотря на все сомнения, он не может подвергнуть себя опасности. Если с ним что-то случится, то Саске сойдёт с ума, а отец лишится последних сил. Итачи это прекрасно понимает и не хочет страданий для близких. Шисуи возвращается через одну лунную долю. — Никого. И следов никаких, — тихо говорит он, пребывая в настороженности и напряжении. — Был звук под балконом, а затем некий силуэт перебрался через забор и исчез, — сухо отвечает Итачи. — Не беспокойся, я приставлю к охране больше людей. — Шисуи опускается на колено, чтобы посмотреть Итачи в глаза. — Ты в безопасности, и мы во всём разберёмся. Он говорит спокойно и вкрадчиво, что помогает тревоге утихнуть. Шисуи очень серьезно относится к обязательствам, и если он говорит, что никого не нашёл, значит произошедшее — глупая ошибка. Итачи прячет лицо в ладонях и слабо потирает виски. Должно быть, ему действительно померещилось. Из-за подготовки к свадьбе он плохо спит в последнее время, а днём толком не успевает передохнуть. Возможно, что от усталости мутится рассудок и обостряются страхи: ведь правду говорят, что суетной голове и призраки мерещатся. — Что здесь происходит? — раздается голос из коридора. Уже знакомый холод вонзается в позвоночник, заставляя вскочить с софы, подобно дрессированной собаке. Итачи хочется ускользнуть прочь, спрятаться — совершенно иррациональные чувства, поднимающиеся из глубин подсознания. Но бежать, увы, некуда, а самураи раздвигают сёдзи, не оставляя шанса морально подготовиться ко встрече с тем, кто отвратителен до дрожи. Данзо заходит в покои, внимательно оглядывает опустивших головы в поклоне солдат, всем своим видом требуя ответ. — Ничего, что следует так громко обсуждать, — отстраненно говорит Шисуи и встаёт перед Данзо, словно закрывая ему обзор на Итачи. — Достопочтенному Цветку показалось, что его покой нарушили. Я немедленно провёл проверку и не обнаружил опасности. — Как же хорошо, что его охрану возглавляете вы, генерал Шисуи, — отвечает Данзо обеспокоенным тоном. Итачи застывает в позе, принятой по этикету: идеально ровная спина и чуть опущенная голова. Он знает, что Данзо так просто не уйдёт, поэтому заранее готовится к встрече, что так ему противна. — Правильно ли я понимаю, что охрана будет усилена, и что будет проведена дополнительная проверка служебного состава? — строго спрашивает Данзо. Конечно же как главный Советник он имеет право вмешаться в любые дела при дворе, и в особенности те, что связаны со здоровьем и безопасностью членов императорской семьи. И как подобает его статусу, он строг, требователен, вовлечен, обеспокоен. Но, как и прежде, Итачи не может ему поверить. Как минимум потому, что Данзо по непонятной причине оказался рядом с Восточным дворцом поздно вечером, раз смог заметить суматоху, как максимум — он по-прежнему оставался тем человеком, разгадать которого было невозможно даже тому, кто знает его всю жизнь. — Да, — отвечает Шисуи. — Безопасность достопочтенного Цветка на первом месте. Расследование продолжится, также началась дополнительная проверка охраны всего дворца. Данзо молчит, но Итачи слышит, как он медленно обходит Шисуи, и еле сдерживается, чтобы не зашипеть. Его реакции просто недопустимы, поэтому он сильнее сжимает пальцы в замок, стараясь взять под контроль возросшее беспокойство. — Нет ничего важнее вашей безопасности, юный господин. Я рад, что ситуация разрешилась, но вам нужно отдохнуть и позаботиться о себе. Нужен ли вам лекарь? Может быть, стоит доложить Императору? — в его тоне нет ни капли яда. Данзо кажется действительно взволнованным, слова звучат мягко и тихо, будто он боится лишний раз взволновать Итачи. Он склоняется в вежливом поклоне, и всё в нём говорит о почтении перед Цветком клана, перед старшим сыном Императора. Это должно было сбить с толку, отвлечь, прикрыть истинные намерения, скрывающиеся под учтивостью, но Итачи — всего миг, всего краткая секунда, — замечает, как жадно раздуваются его ноздри, как он тянет запах омеги. Проверяет. Проверяет, не потеряна ли чистота. Не попорчен ли Цветок, что так важен клану. Ведь мало ли кто может под покровом ночи сбегать из покоев не замужнего сына Императора. Слишком серьёзное оскорбление. Итачу чувствует, что сдерживаться нельзя; он взмахивает рукой и отдает хлёсткую пощёчину. Самому Советнику Императора. Уважаемому человеку, слова которого имеют огромное влияние. — Уйдите! — командует Шисуи, и стража сразу же покидает комнату, чтобы не свидетельствовать дальше стремительное развитие событий. У Итачи сбивается дыхание, и жаль, что он не может видеть того, каким красным маревом полыхают радужки его глаз. Кровь, что так спокойна и прохладна, вмиг вскипает бешенством от несправедливого оскорбления. Да, он покорен и учтив. Да, очень вежлив и рассудителен. Но он остаётся первым сыном Императора, первым сыном достопочтенной Микото и будущим супругом Дракона. Он не позволит топтать свою честь грязными подозрениями в неверности. — Вы посмели усомниться в моей невинности, — чеканит он каждое слово — с холодом и брезгливостью, обретая рычаг давления, коего ему не доставало в прежних спорах. И он не вопрошает, а напрямую обвиняет. — Вы оскорбили Цветок клана и лучше меня знаете, какое наказание может последовать за это преступление. Вы сгорите в пламени дракона. Шисуи покорно стоит на месте и не смеет вмешиваться — он невольно становится свидетелем, который позже будет обязан выступить перед Императором с докладом о произошедшем этим поздним вечером. Данзо же блещет самообладанием и всем видом демонстрирует оскорблённость. — Юный господин, вы не так меня поняли, — отвечает он даже несколько обиженно, давая понять, что Итачи к нему совершенно несправедлив. — Я хотел узнать, в здравии ли вы. Поймите, прошу, ваше состояние — это ответственность всех нас. — Шисуи, проводи Советника до его резиденции, — непреклонно говорит Итачи и отворачивается, гордо держа подбородок поднятым. — Как прикажете, юный господин. Данзо покидает комнату. Он выглядит растерянным и смущённым, но Итачи, как никогда уверен — тот врёт. Напоследок Шисуи тихо говорит: — Я отправлю весточку Саске, чтобы возвращался. Итачи кивает, думая совершенно о другом. Он остаётся один в тишине покоев и продолжает кипеть от злости — бесшумно и внутри себя. Он не хочет видеть слуг, и не хочет, чтобы кто-то посторонний вновь оказался рядом. Более не открывая сёдзи, он велит самураям, стоящим на посту, никого не пускать. Ему необходимо уединение. Необходимо успокоиться и обдумать произошедшее. Итачи сам подготавливает себе футон и избавляется от шёлковых нарядных тканей и золотых канзаши. Он сидит в темноте и думает, думает, думает, вспоминает каждую деталь вечера и пытается последовательно разложить их в голове. Наконец, злость и возмущение отступают, но им на смену приходят муки совести и сомнений. Итачи сам себе кажется склочным и виноватым, хулит себя, ругает, ведь сам не уверен в том, что кто-то действительно таился в его саду, а за ловким силуэтом легко мог скрыться бродячих кот. К тому же и Шисуи не нагнал никого подозрительного и не обнаружил следов чужака. При дворе каждому известно, что Итачи не склонен к фантазированию и учинению всяческих некрасивых сцен. Он всегда стремился к тому, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания. И тот факт, что в Восточном дворце случился небольшой переполох, со стороны действительно может показаться нонсенсом, и тем самым привлечь лишнее внимание. Данзо мог оказаться случайным свидетелем суеты и вполне логично удивиться, что её источником послужил Цветок клана. А, будучи тем ещё блюстителем порядка, не смог пройти мимо и немедленно вмешался. Не смог он пройти мимо в том числе и потому, что всё, что связано со старшим сыном Императора — это репутация клана. Однако, всё выше перечисленное — догадки, у которых нет весомых доказательств. Итачи старается распутывать события с точки зрения логики, однако интуиция, которой он не может доверять, твердит, что произошедшее — не вымысел. Не плод уставшего разума, а действительность. В саду Восточного дворца действительно кто-то был, а Данзо не случайно оказался поблизости. И не случайно он позволил себе так нагло, так дерзко, — в присутствии главы личной охраны, — усомниться в чистоте Цветка. Теперь же о его сомнениях: искренние они или же поддельные? Если Данзо позволил себе думать о том, что Итачи нарушил обеты и возлёг с кем-то до свадьбы, то хотел ли он использовать это в благостных целях или же наоборот, в своих, корыстных? С ним никогда нельзя знать наверняка. Даже если предположить, что Итачи, — что совершенно невозможно, — нарушил правила, то Данзо мог как подсобить в помощи по сокрытию некоторых неудобных моментов, так и растоптать репутацию Цветка и настаивать на быстром замужестве с кланом, который согласился бы на “попорченный товар”. Итачи резко выдыхает, желая вцепиться себе в волосы. До того его терзают противоречия, сомнения и предположения. И чем глубже он погружается в размышления, тем сильнее путается в них, а по итогу наталкивается, точно босой ногой на шпильку, на ощущение, что у произошедшего причины и мотивы куда страшнее, чем придворные интриги, меняющие судьбы. Что если дело вовсе не в попытке сломать репутацию Цветка и не в желании получить козырь в управлении чужой жизнью? Итачи замирает, словно рядом с ним скользит опасность. Ни движения, ни вздоха — ему нельзя себя выдать перед невидимым чудовищем, но все равно слабо тянет воздух, и вместе с ним в его тело проникает страшный холод, тут же пронизывающий до самых пят. Итачи более не вспоминал о том видении, что исказило его разум во время Совета. Это было настолько пугающим, что он не мог найти в себе силы, чтобы снова взглянуть в лицо тому плотному мраку, и предпочел спрятать его в недрах памяти. Но в итоге он приходит к нему. Он сталкивается с ним в момент глубоких изысканий. В рациональном и фактическом он словно нащупал потайную дверь, и, толкнув ее, провалился в бездну. Итачи леденеет. Ему кажется, что его выдох поднимается белёсым паром над губами. В том видении было море крови и пустота, а венчали этот кошмар алчные, полные злобы глаза Данзо. Сейчас, под покровом ночи, объятый воспоминаниями и размышлениями, Итачи верует, что происходит что-то, чего он не сможет разглядеть ни при свете дня, ни в свете драконьего пламени. Ему следует быть осторожным и более внимательным. Он должен ступить во мрак, чтобы понять, какое чудовище в нём притаилось. Итачи, еле преодолев оцепенение, приподнимается на футоне. Его донимает лёгкая дрожь, и ему бы испугаться сильнее из-за резкого шороха и стука со стороны балкона, но наоборот — его омывает тёплым облегчением. Ворчание и громкое дыхание вернувшегося Иоши касается закрытых адамо. Его гибкая, длинная тень вырисовывается в лунном свете на рисовой бумаге закрытых створок, словно изогнутая линия чернил. Итачи устало рушится обратно на футон. Иоши, обнюхав адамо, остаётся на балконе: сворачивается в кольцо и хвост перекидывает через перила. Охраняет и утешает своим присутствием. Он наверняка почувствовал неладное и спешно вернулся с охоты, чтобы вместе защищаться от ночных видений. Был бы рядом и Саске, то Итачи сразу бы позабыл о страхе и кошмарах, что скопились на задворках его сознания. И он точно бы быстро заснул. Но, измотанный такими нервными событиями и мысленными изысканиями, он тяжело ворочается на футоне, а когда ему удаётся слиться с дрёмой, то сразу же вздрагивает — смятенному разуму мерещатся угрожающие тени. А за пределами зыбких сновидений таится реальность с насущными проблемами. Размышления над случившимся и собственные подозрения — ещё полбеды. То, что произошло — не пройдёт незамеченным. Итачи при свидетелях пригрозил Советнику карой пламенем, и когда Фугаку об этом узнает, то немедленно призовёт всех причастных к ответу. И ещё Саске… Он придёт в ярость, когда узнает, что Данзо позволил себе усомниться в невинности Цветка. К сожалению, терпимости у Саске с годами не прибавляется, и он весь дворец перевернёт вверх дном, если посчитает это необходимым. Итачи понимает, что рассвет принесёт новые волнения, и что ему нужно будет держать ответ перед Императором, быть внимательным с Данзо и не позволить Саске наломать дров. Какой уж тут покой со столькими обязанностями… Прерывистый сон становится крепче лишь под утро. Прозрачный тёплый рассвет бросается в створки адамо, и ночная тьма рассеивается, как густой дым над пиалой с чаем. Тени уменьшаются, а вместе с ним холодеет разум. Итачи обрывает цепь, по которой вьются тревожные мысли и, наконец, падает в забытье. Ему даже ничего не снится, и, должно быть, он мог бы более-менее отдохнуть, но стоит солнцу подняться над крышами столицы, как во дворец возвращается Саске. Рёв его дракона сообщает об этом быстрее придворных торжественных барабанов. Коридоры Восточного дворца приходят в неспокойное журчание, и, наконец, сёдзи в покои Цветка распахиваются так громко, что, кажется, потрескаются и разлетятся. Итачи, пропустивший шумиху из-за глубокого, вязкого сна, вздрагивает и бессознательно кутается в покрывало, чтобы прикрыться с головы до пят. — Это невежливо, господин… — дрожащим голосом пытается напомнить о приличиях старшая служанка Самоэ. — Да плевать я хотел, — отрезает Саске. “Какой же громкий”, — лениво думает Итачи, пытающийся вырваться из плена сна. Но его тянет обратно — в пустоту и забытье. Он слишком устал, чтобы быть хоть сколько-то собранным. И только тогда, когда горячая рука касается головы и трогает лоб, Итачи приоткрывает глаза, а потом прячется глубже под одеяло. — Немедленно выйди, — он вспоминает о приличиях, хотя самого окатывает волной долгожданного успокоения. — Не уйду, пока не удостоверюсь, что с тобой всё в порядке, — напряжённо отвечает Саске. — Я имею право прикасаться к тебе, если того требуют обстоятельства. — Всё в порядке, — говорит Итачи. Он выглядывает из-под одеяла и немного пододвигается к Саске, его инстинкты требуют близости, а у него сейчас нет сил, чтобы в полной мере себя контролировать. Упираясь коленями в пол, Саске кладёт ладонь ему на талию, и жар от его кожи ощущается даже через покрывало и нательную рубашку. — Шисуи сказал, что за тобой кто-то следил, а потом ты дал пощёчину Данзо. Итачи молчит. От Саске сильно пахнет потом, пылью и гарью, он только-только с дороги, даже не снял кожаных доспехов. — Так всё и было, — наконец, отвечает Итачи. — Не нужно было тебя оставлять. — Не нужно было. — Прости. — Альфам тяжело справляться с мелочной суетой и ожиданием давно желанного. Саске усмехается, склоняясь ниже, чтобы прижаться лбом ко лбу Итачи. — Так что случилось? Итачи коротко пересказывает события вчерашнего вечера, однако не вдаётся в детали подозрений и не рассказывает о странных видениях и предчувствиях, что терзают его. И без того напряжённый, недовольный, Саске превращается в сосредоточение жара. Его лицо заостряется, в глазах появляется красный всполох. — Из твоей комнаты ничего не пропало? — спрашивает он. — Самураи не заметили следов воровства, а сам я не осматривался. Саске кивает, внимательно оглядываясь. Он напоминает страшную грозовую тучу, что готова разверзнуться тысячью молний разом. Но ни одна Итачи не коснётся. — Разум и интуиция всегда были твоей сильной стороной. Не сомневайся в своих поступках и решениях, — говорит Саске, и у Итачи сразу колет за ребрами — одновременно больно и приятно, потому что ему нужно было это услышать. Теперь он чувствует себя более уверенным и не сомневается — вчера ему ничего не показалось. — Я очень скучал, — шепчет Итачи, выдавая уязвимость. Он хочет вытянуть руки и обнять Саске, но тогда покажутся его обнажённые кисти, что считается верхом неприличия. — А я по тебе, — следует незамедлительный ответ. Горячая, мозолистая ладонь теперь тяжелее ощущается на боку, и Итачи вынужден отвести голову и прервать чувственное единение. — Иди. Тебе нужны купальни, а мне переодеться. Саске не спорит, хотя в его силах найти тысячи причин для того, чтобы остаться. Должно быть, в нём каждый раз разыгрывается нешуточная война: горячность норовит уколоть разумность и тем самым попрать целый список придворных правил. Как хорошо, что от раза к разу горячность проигрывает хотя бы в отношении к Итачи. Всё, что позволяет себе Саске — это поцелуй в макушку. Тем самым он оставляет след своей силы и уверенности, после чего — уходит. Итачи же пытается подняться, но тело его настолько тяжело, что он обещает себе прикрыть глаза лишь на несколько мгновений и, конечно, сразу же засыпает — легко и быстро, потому что теперь чувствует себя в безопасности. Слуги будят его через несколько полуденных долей. Самоэ, почтительно склоняя голову, говорит, что Император приказывает старшему сыну явиться ко двору. Итачи вынуждает рассудок очиститься от остатков сна и не испытывает ни капли нервозности. Он знал, что так будет, а силы, что придало ему присутствие Саске, сохраняют ему уверенность. И пока Самоэ со своей младшей помощницей методично преображают сонного, растрепанного Итачи в прекрасный Цветок, он размышляет, как строить беседу с Императором. Цель встречи ясна, но колкие шпильки чужих помыслов остаются во мраке. Итачи может понести наказание за унижение Советника и угрозы в его сторону, если не будет достаточно убедительным. И помимо этого ему нужно перехватить Саске, который уже распаляется у Фугаку на глазах. За столько лет при дворе и за время борьбы за собственное положение и статус, Итачи научился лавировать в сложных диалогах. Он спокоен и собран — именно таким он является ко двору. Только жаль, что уже — последним. В императорском зале Фугаку, сидящий на постаменте, возвышается над присутствующими, словно статуя дракона на воротах дворца. У изножья величественного такамикура находятся трое: Саске, смотрящий в сторону распахнутых адамо, Шисуи, стоящий на одном колене и о чём-то докладывающий, и Данзо, молчаливый и словно отстранённый. Итачи останавливается на почтительном от них расстоянии — как и подобает омеге, — и склоняется в уважительном поклоне, пряча ладони в рукавах кимоно. Как бы сильно ему не было тошно от ситуации, и какими бы не были обстоятельства — о правилах забывать нельзя. С его появлением обстановка в зале меняется: из напряжённо-тревожной перетекает в оживлённо-мирную. И это почти лишает Итачи настороженности, но он быстро напоминает себе, что повод для его появления в тронном зале это не очередное обсуждение свадебной церемонии, а чужак в Восточном крыле и громкие обвинения Советника в оскорблении чести старшего сына Императора. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Фугаку, и его голос с высокого трона звучит как раскат грома. — Всё хорошо, Ваше Величество. Не нужно беспокоиться, — смиренно отвечает Итачи. — Я рад это слышать, дитя. И рад ещё более от того, что ты не пострадал. Шисуи, — велит Фугаку, взмахивая рукой. — Расскажи о нерадостных вестях. — Сегодня ночью на границе города схватили ниндзя, при нём было это, — докладывает Шисуи, поднявшись с колена и повернувшись к Итачи. Он протягивает ладонь, на которой лежит золотая подвеска в форме дракона. Изысканная работа и совершенно уникальная в своём роде, ведь она имеет скрытый механизм, благодаря которому у дракона раскрывается драгоценная грудная клетка, и в крохотное пространство можно спрятать памятную вещицу. — Это же украшение матери! Оно хранилось у меня в шкатулке, — у Итачи горько и больно сжимается сердце. Не столько удивление от услышанного возникает у него, сколько обида за кражу столь ценной для него вещи. Саске забирает украшение и передаёт его Итачи, и он сразу же открывает подвеску, потому что ценность украшения не только в том, что его когда-то носила Микото, но и в тонкой пряди её волос, спрятанной в грудной клетке дракона. Благо, прядь волос оказывается на месте. — В твои покои действительно пробрались вчера. К сожалению, мы не сможем ничего узнать, потому что преступник раскусил капсулу с ядом в момент, когда его схватили, — продолжает Шисуи. Итачи прячет подвеску в левый рукав кимоно так быстро, будто её снова готовятся украсть. Саске, который совсем недавно безмолвствовал у трона, теперь кладёт ладонь Итачи между лопаток и тихо говорит у его уха: “Не волнуйся. Главное, что пропажа обнаружилась”. — Это немыслимая дерзость. Нужно немедленно усилить охрану дворца, — говорит Данзо. Он касается пальцами виска и неспешно потирает его, словно пытаясь выдавить из головы сильную боль. Тишина опускается на короткий миг, и он осторожно добавляет: — Может либо быть такое, что кража — это уловка для отвода глаз? — и следующее его предположение оказывается более серьёзным: — Возможно, это делается для того, чтобы саботировать свадьбу? Слишком уж сходятся события: Страну Огня ждёт великое событие, но незадолго до него во дворце происходят события, тревожащие всех и способные притормозить подготовку или же вовсе повлиять на отмену празднества. — Это предположение имеет право на существование, — поддерживает Фугаку, погружаясь в размышления. — Но только кому это нужно? Каков мотив? — Может ли быть такое, — вступает Саске, и в его голосе звенит кровожадная сталь так громко, что у Итачи внутри всё сжимается, — что разгадка куда проще, чем представления о некоем враге снаружи, который не спит и не ест, а только мечтает о том, как бы сорвать королевскую свадьбу. — Он делает несколько уверенных шагов в сторону Данзо, и Итачи понимает, что это кипящее пламя нужно как-то остановить. — Может, всё дело в старике, который дешёвым трюком попытался опорочить честь Цветка, ведь этому самому старику крайне не нравится решение Императора и Совета в вопросе свадьбы наследников? Такому старику легко подкинуть пару золотых легковерному дураку и провести его в Восточный дворец, чтобы тот изобразил любовника, сбегающего из личной комнаты старшего сына Императора. Но план провалился, и дурак легко был выставлен вором, а в доказательство этому ему же в руку вложили украшение Итачи. Данзо не может поднять взгляда на Саске. Справедливости ради, на него такого, хранящего в себе море всепоглощающего огня, сложно смотреть даже Фугаку. Сейчас Саске как проклятая красная луна, взглянуть на которую никто не смеет — настолько это подавляющий катаклизм, буквально выедающий разум и душу. Наконец, Фугаку выходит из оцепенения и бьёт по подлокотнику трона: — Умерь пыл! Чем ты можешь подтвердить свои слова? Бросаешься обвинениями без доказательств, разве это разумно?! А вот Шисуи как раз таки может доказать, что пойманный человек не был обыкновенным дураком, которому заплатили за роль любовника. Шисуи! Говори, что стоишь?! — Фугаку, призывая всех к ответу, брызжет слюной, и лицо его опасно краснеет. Шисуи тут же кланяется перед Императором и сухо держит ответ: — Пойманный нами преступник действительно не выглядел как обыкновенная подкупная сошка. Он обладал высокими боевыми навыками, был ловок, хитёр и предусмотрителен, профессионально расставлял ловушки и путал след. И он мог бы скрыться от спецотряда, если бы не случайность. К тому же он убил себя, не колеблясь, что также подтверждает его навыки ниндзя. Таких профессиональных убийц взращивают с мыслью, что смерть лучше плена. Он не ценил своей жизни и без страха прервал её. — И мы не знаем, кому и зачем нужно было подсылать ниндзя. Украденная им вещь не имеет ценности, он приходил не за ней. Похоже, что его целью действительно было отвлечение внимания. Что-то происходило, пока все ресурсы были направлены на защиту Цветка и на погоню, — делает вывод Фугаку, чуть смиряя строгость. — Что мы предпринимаем для выяснения обстоятельств? — Я переформировал разведывательные отряды, выделил лучших людей для расследования и инициировал проверку всего воинского состава, чтобы исключить возможность внутренней утечки информации, — отвечает Шисуи. — Также самураи с сегодняшнего утра досматривают каждую повозку, что въезжает во дворец, а служащие обязаны предъявлять документы. — Если мы придерживаемся версии того, что инцидент был направлен на саботаж свадьбы, думаю, стоит перенести дату, — говорит Фугаку, хмурясь всё больше с каждым словом. — Именно это жаждет услышать старик, — словно сплёвывая яд, говорит Саске. — Неужели ты не понимаешь, отец? Даже если я ошибся в роли подосланной фигуры, то точно не ошибаюсь в зачинщике. Данзо был против свадьбы, он преследует другие цели. И, не добившись своего через голосование на Совете, теперь играет в грязную. Иначе как объяснить то, что вчера он оказался слишком близко к Восточному крылу, хотя его резиденция располагается в противоположной стороне? Итачи, внимательно слушающий каждую фразу, осторожно водит взглядом по каждому из присутствующих. Ничего так блистательно у него не получается как наблюдать. Он — молчаливая тень, несмотря на одежды нежно-голубого оттенка. Он умеет выцветать и становится крохотной пылью, которую лениво гоняет сквозняк. Но, благодаря этому, никто его не замечает, а он наблюдает, даже несмотря на пылкие споры и громкие речи. Да, ему иногда становится боязно, а иногда шатко и неуверенно из-за серьёзности обсуждений, однако он неустанно наблюдает. И теперь его тайный, тихий взгляд скользит по Данзо, потому что именно он — сосредоточение тревог. Данзо — причина видений, дурных снов и плохого предчувствия. — Ты был вчера рядом с Восточным дворцом? — сухо спрашивает Фугаку, и ему не удаётся скрыть того, что он близок к разочарованию. Итачи же понимает, что он не во всех деталях знает о произошедшем. Ему не успели донести подробности, или же кто-то сознательно избавил Императора от них? Данзо чуть приоткрывает рот, явно пытаясь ответить, но смолкает. Он кажется человеком отчаявшимся и очень уставшим, однако в его облике нет ни капли страха, словно он принял некий грех и теперь собирается каяться. Каяться искренне и с надеждой на прощение. — Да, я был вчера вблизи Восточного дворца. Я был там и позавчера, и в ночь на прошлой неделе. Да, в одиночестве, перед сном, я часто совершаю прогулки от своей резиденции до стен Восточного дворца, и иногда мне удаётся даже постоять у входа во внутренний сад… По мере всех этих вязких слов Итачи ощущает уже знакомый ему холод, который всегда зарождается у него аккурат между лопаток и импульсами расходится по телу. Но теперь он пытается бороться с ним, не дать ему захватить тело и обездвижить его. Итачи пытается проникнуть в суть рассказа, предугадать конец и противостоять. Да. Теперь в тронном зале не остается никого, кроме него самого и Данзо. Они схлёстываются, как две катаны в ударе, но никто не выигрывает и никто не терпит поражения. Это очень долгая партия, и один выпад ничего не сможет решить. Но зато Итачи быстрее остальных понимает, что именно хочет рассказать Данзо, поэтому он принимает решение взять под крыло самую сложную фигуру, чей ход может быть импульсивным и безрассудным. Шаг у Итачи тихий и быстрый. Он, словно вода, окутывает бурлящий огонь, а на деле плавно касается прохладными пальцами горячей ладони Саске — ненавязчиво и скрывая жест объёмными рукавами. Саске поворачивает голову, и Итачи встречает красный, полный ярости взгляд. У него есть одно мгновение, чтобы оставить от взметнувшихся искр тлеющие угли. Он не знает как, не знает, что ещё сделать, кроме поглаживаний по руке и пойманного взгляда своим, однако решает довериться чутью. И говорит про себя: “Прошу, будь спокоен”, и интонация застывает солнечным блеском на его красивом лице, прячется в ресницах и уголках губ. “Если ты потеряешь контроль, то не выиграешь никогда”. Да, Саске не слышит его мыслей, но связь, что есть между ними, позволяет ему считать настроения и интонации, которые Итачи пытается передать жестами и мимикой. Ему сложно. Он вот-вот потеряет последние крохи терпения, и совершит нечто, что повлечет за собой огромные беды. — Советник, вы блюдёте порядок или беспокоитесь о чужой нравственности? И первое, и второе — совершенно бессмысленно, — говорит Фугаку. — За порядком следит генерал Шисуи, а вопрос нравственности с Итачи всегда был очевиден. Он скорее перережет себе горло, нежели позволит хоть кому-то запятнать собственную честь. — Причина моих хождений ни в одном из ваших предположений, Ваше Величество, — с достоинством отвечает Данзо и вновь кланяется, выставляя перед собой руки. — Причина не поддаётся логике, и она сильнее моего разума. Она сидит в моём сердце и уже сколько лет не даёт мне покоя… — Ах ты ублюдок! Он же рос на твоих глазах! — выкрикивает Саске, осознавая смысл чужой речи, и дёргается в сторону Данзо, однако Итачи сильнее сжимает его ладонь, не давая распалиться сильнее. — Я остаюсь человеком со своими страстями! — открыто и пылко держит ответ Данзо, давая понять, что чужая ненависть не нарушит его покаяния. — Да, я оказался не властен над чувствами, и моё сердце непозволительно сильно прикипело к старшему сыну Императора. Но я никогда не позволял себе выражать любви и всегда знал, что мне не на что надеяться. Признание Данзо по-разному отпечатывается на присутствующих. Саске тяжело и шумно дышит, изо всех сил пытаясь угомонить вспенившуюся от жара кровь. Шисуи очевидно смущён и наглухо закрывается в себе, не желая быть частью любовных перипетий. Для Фугаку услышанное, должно быть, становится серьёзным ударом. Он закрывает лицо ладонью, давая понять, что ничего более слышать не желает. Итачи же, кроме омерзения, не испытывает ничего. Он всем собой чувствует, что исповедь Данзо — это уловка; в ней нет искренности и правды. Итачи видел его глаза, жестокие и опустошающие, в них не может быть любви или же крохи тепла. Этот человек, искусно изображающий преданность и разумность, никогда не позволит лишним чувствам появиться на пути. Однако Итачи тоже умеет отыгрывать нужные роли и изображать подходящие моменту эмоции не хуже Данзо. И сейчас он делает вид, что удивлён и смущён до глубины души. — Вчера я действительно позволил себе чрезмерно много, — продолжает Данзо монотонно и повинно. — Да, я был рядом с Восточным дворцом. Туда меня привела тоска и желание быть ближе к Цветку, но когда я увидел суматоху, то не смог вернуться к себе в резиденцию. Я был обязан вмешаться и узнать, что произошло, но мои действия сделали только хуже. Я искренне приношу извинения старшему сыну Императора. Я напугал его и оскорбил. — Поклон, что ранее был обращен к Императору теперь направлен к Итачи. — Простите меня. У Итачи есть множество слов, которые он готов метнуть в Данзо, подобно отравленным иглам, но вместо этого он смиренно принимает извинения: — Я не держу на вас зла. Но, надеюсь, вы понимаете, что я никогда не отвечу вам взаимностью, поэтому попрошу вас более… не совершать прогулок вблизи Восточного дворца. — В нашей стране нет закона, который бы запретил любить или ограничивал права человека на чувства, — с тяжким вздохом говорит Фугаку с вершины трона. — Однако мой старший сын прав. Данзо, совершай прогулки в противоположной от Восточного дворца стороне. Казалось бы — всё. Партия сыграна, приказы отданы. Шисуи обязан продолжить расследование, Данзо уползёт в нору обдумывать проигрыш, а Итачи следовало бы с более пристальным вниманием следить за подготовкой к свадьбе и попыткам её сорвать. Да, именно сорвать, он теперь не сомневается — именно этого хочет Данзо, потому что не может смириться с недавним решением Совета. Но воцарившуюся тишину нарушает угроза со стороны Саске: — За то, что ты сделал, Данзо, тебя следовало бы покарать в пламени дракона. Ты не хочешь, чтобы свадьба состоялась, ты считаешь, что Итачи должен оставаться разменной монетой, которой ты легко поторгуешься с другим кланом. Или же вообще заберёшь себе. Да, у меня нет доказательств, но я знаю, что ниндзя нанял ты. И знаю, что каждое твоё слово, сказанное сегодня, ложь. — Прекрати! Иногда ты совсем забываешься! — резко выкрикивает Фугаку, вскакивая с трона под давлением злости. — Недоразумения случаются, но как ты сам сказал — доказательств у тебя нет! Советник каялся и принёс извинения, и ты представить не можешь, сколь много он сделал для клана и для тебя в частности! Научись уже сдерживать своё пламя, иначе я лишу тебя престола и сошлю прочь из дворца! Глупец! Ситуация так быстро накаляется, что Итачи кожей ощущает, что уже более не сможет сдержать Саске. Фугаку недоверием задел его слишком сильно, и подобное тяжко снести гордецу. Конфликт грозится перерасти в неуправляемое пожарище, и на пепелище, что он оставит после себя, Данзо будет рад устроить пир. Ссору внутри семьи можно довести до раскола при умелых манипуляциях, поэтому нужно немедленно остановить поднимающуюся лавину. Итачи не находит ничего лучше самой нелепой уловки — перевести фокус внимания с выплёскивания злости на созидания к чужим страданиям. — Не нужно ругани, прошу, — тихо говорит он и касается пальцами лба, словно проверяет температуру. Затем шепчет, еле размыкая губы: — Простите. Голова кружится. Обжигающее напряжение, исходящее от четверых альф, тут же лопается, как пузырь на поверхности воды. Конечно же не все ударяются в искреннее волнение, но зато отец забывает о прилюдном распинании своего наследника, Шисуи отмирает из позы каменного стража и велит служанки нести воды, Данзо отходит подальше, чтобы не мешать, а Саске моментально конвертирует горячность в заботливость объятий. — Кажется, мне слишком сильно затянули пояс. — виновато говорит Итачи, опираясь ослабевшим станом на плечо Саске, и просит его: — Пожалуйста, помоги мне дойти до покоев. — Шисуи, немедленно пригласи лекаря в Восточный дворец, — отдаёт приказ Фугаку, тяжело опускаясь обратно на трон. — После отчитаешься мне о здоровье старшего сына. Всё, идите! Уходите все! И кто посмеет ослушаться Императора? Саске, придерживая Итачи под локти, выводит его из зала. Но стоит им отойти подальше и свернуть в направлении к Восточному дворцу, Итачи выпрямляется и делает глубокий вдох, немного замедляя шаг. — Тебе стало хуже? — с волнением спрашивает Саске, останавливаясь на открытой веранде. — Нет, мне наоборот лучше, — негромко и с мягкой, совершенно здоровой улыбкой отвечает Итачи. — Но мне хочется немного побыть в твоих объятиях без страха, что это сочтут неприличным. Ты мне это позволишь? Саске на это коротко кивает, и они, бережливо примыкая друг к другу, стоят на свежем весеннем ветерке, словно не было ни вчерашних тревожных событий, не сегодняшнего тяжёлого разговора с Императором.