Глава 1.1. Цветок клана.
2 апреля 2023 г., 16:03
Итачи закрывается от солнца книгой. Под головой мягко вздымается грудь Саске, скрытая хлопком чёрного хаори. В любое другое время Итачи ни за что бы не позволил себе такой близости, но сейчас их окружает прелестный сад вдали от дворцовых взглядов. А высоко в небе вьются драконы: один огромный, облачённый в чёрную чешую, второй — в разы меньше и летает чуть ниже, блистая тёмно-золотым вытянутым телом.
Саске дремлет, разморённый первыми днями Восьми лунных циклов. Вокруг них растекается мягкая, постепенно наливающаяся соком трава. Над головами покачиваются ветви сакур, чьи почки только-только набухают розовым — скоро они распустятся, и в воздухе разольётся сладковатый аромат тепла.
— Ты всё ещё не хочешь принять моё предложение? — тишина разбивается, точно волна о скалы. Голос Саске звучит хрипло и обманчиво вяло.
— Я не приму его без разрешения Совета, — спокойно отзывается Итачи, переворачивая страницу.
— Что за глупости? Они согласятся.
— Они могут решить, что меня нужно отдать в другой клан. А тебе — подобрать иную партию, — продолжает Итачи, не отрываясь от книги.
Поднимается ветер. Саске взрывается смехом, его грудь ходит ходуном, и читать дальше — невозможно. Итачи с раздражением захлопывает книгу, пряча за этим беспокойство о будущих событиях.
— Таким решением они обрекут себя на войну и смерть. Я вырежу и спалю тот клан, в который тебя решат отдать, — Саске говорит это с улыбкой, но Итачи знает: это не шутка. Это — приговор.
Он садится на колени, расправляет складки покрывала — простое действие, но позволяет ему собраться с мыслями. Лицо его становится серьёзным, а в голосе проступает строгость:
— Тебе нужно быть благоразумнее. Сдержи свои желания и постарайся принять решение Совета и отца. Ты же знаешь, насколько это важно.
Ветер стихает, и деревья замирают, словно предвкушая бурю.
Саске приподнимается на локте, его красный взгляд неотрывно скользит по лицу Итачи, будто пытаясь выловить те эмоции, что тот так умело скрывает. На свету его радужки кажутся маковыми бутонами, яркими, насыщенными, отражающими всю пламенность его нрава.
Каждый живущий точно знает: чем светлее красные глаза у Учихи, тем сильнее огонь в его крови.
— Ты не хочешь выходить за меня? — спрашивает Саске и кладёт ладонь Итачи на коленку, скрытую слоями дорогих шёлковых одежд. Неслыханная дерзость, нарушение всех приличий, однако эта малость останется между ними.
— Я хочу, чтобы ты оставался жив, и чтобы наш клан процветал, — не меняя строгого тона, отвечает Итачи. Его не умолить дерзостью и невинными прикосновениями. — Хочу, чтобы ты стал великим правителем клана и нашей страны Огня. Но для этого придётся следовать правилам. Хотя бы иногда.
Саске слабо дёргает верхней губой, показывая укрупнившиеся передние клыки — он злится, но в то же время понимает, что Итачи прав. Он может быть импульсивным, слишком порывистым, но ума он не лишён.
И сейчас Итачи, который обычно не позволяет себе лишних прикосновений, ведёт пальцами Саске по руке, что накрыла его колено — почти незаметно, будто бы вообще случайно.
— Когда мы поженимся, я буду долго и бережливо тебя вязать, — выдыхает Саске, поднимая взгляд.
От этих слов вся природа Итачи сжимается в комок, и за рёбрами слишком сладко тянет, оставляя привкус лёгкого возбуждения — словно капля мёда на кончике языка. Кровь приливает к щекам, ведь того, что говорит Саске, он хочет не меньше. Хочет принадлежать только ему.
— Твой запах стал гуще. Ты ведь тоже этого ждёшь, — Саске его очевидно провоцирует, и Итачи стряхивает его ладонь со своего колена.
— Прекрати, — он сразу же прячется в привычную для себя броню из равнодушия и льда. Держит лицо, даже несмотря на то, что щёки чуть покраснели, и придаёт своему голосу напускного холода: — Прояви ко мне уважение, прошу.
Саске смиряется. Его пламя сколь угодно может литься и разрушать, не убираться в границы и ломать преграды. Таким, как он — сильнейшим мира сего — открыто куда больше дверей, и уж тем более им не нужно с особой тщательностью оберегать свою честь.
— Прости, — тихо говорит Саске. Ему, горячему, молодому, сложно не выражать своих чувств к любимой омеге. И если бы он не сдержался, при дворе ему бы это простили — в конце концов, наследник и со своей парой определился давно. Однако для Итачи всё по-другому: к нему не будут снисходительны. Его статус Цветка клана подразумевает полную чистоту, от него ждут воплощения правил. Он духовность, честь и достоинство, и ему нельзя потакать собственным желаниям.
От этого бывает больно, но Итачи привык.
— Всё в порядке. — Он поднимается на ноги, грациозно и плавно. — Но, прошу, слушай Совет и отца.
Эти слова не даются легко. Для Итачи нет никого важнее Саске, однако о своём долге он никогда не забудет. И если Совет вместе с Императором решат, что ему следует уехать в другой клан, то так и будет. Итачи лучше начнёт медленно умирать от тоски в чужих краях, чем позволит себе запятнать репутацию своей семьи.
Саске уважает его решение, однако он, рождённый в свете Красной луны, сделает всё, чтобы судьба покорилась его воле. Он поднимается следом и подносит ладонь к светлому, как холодное рассветное солнце, лицу Итачи. Не прикасается, но жар от его кожи пробирается к сердцу. Вот, что значит, владеть силой яростного пламени клана — кровь кипит точно так же, как нрав.
Но Итачи никогда не боялся, что огонь Саске причинит ему вред. Пламя его крови скорее выжжет всё вокруг, чем его — и именно этого стоит опасаться. Лучше сгореть самому, нежели дать пострадать другим.
— Ты никогда не покинешь меня, — тихо говорит Саске. — И ты так же нужен клану, как я сам.
— В моей крови нет столько пламени, как в твоей, — с улыбкой отвечает Итачи. Нет, ему вовсе не грустно от этого, потому что он давно понял, что его роль в другом.
— Однако только ты способен сдержать меня, — на лице Саске появляется крайне самонадеянная улыбка, в ответ Итачи прячет свои темно-красные глаза. — И есть вторая причина, по которой брак с другим, — последнее слово Саске с презрением выплёвывает, — вряд ли может состояться. Ты ведь знаешь, о чём я.
"Да, знаю", — думает Итачи, но вслух ничего не произносит — слишком неловко: "Я расцвёл для тебя. Есть вероятность, что моя природа ни с кем более не совместима."
— Итачи, поверь мне, я сделаю всё, чтобы наша свадьба состоялась, — произносит Саске то, что говорил уже не раз.
В такие моменты Итачи разрывает на две части: с одной стороны ему приятно слышать подобные слова, и он хочет в них верить, с другой стороны он не может потворствовать своим желаниям. Приходится промолчать, чтобы не давать надежд ни себе, ни Саске, ведь никто из них не властен над своей судьбой в полной мере.
Саске ждёт хоть какой-то реакции и в конце концов ухмыляется, словно правила и условности для него — это пустой звук. Он ведёт рукой в сторону, приглашая Итачи пройти вперёд, как и принято по этикету.
Они слишком долго отдыхали, пора вернуться во дворец.
***
С балкона внутреннего двора открывается чудесный вид на аккуратные сады, декоративные озёра и маленькие мосты через них. — Как жаль, что невозможно заглянуть в будущее и выбрать правильный путь, — говорит Фугаку, складывая иссушенные старостью руки на красные перила. — Советники постараются помочь вам в решении, — негромко отвечает ему Данзо. — Итачи нужна достойная и в то же время выгодная партия. Его нужно выдать за альфу в ближайшее время. — Взгляд Фугаку, поблекший и потемневший, блуждает по саду, будто пытаясь выловить в нём призраков прошлого. — Ему уже давно пора вынашивать наследников. А Саске… Фугаку замолкает, погружаясь в раздумья. Стать и властность при нем — пока плечи не кренятся вперёд, пока спину не сгибает груз прожитых лет, пока руки могут сжимать катану. Но у него есть тайна: огонь в его крови начинает угасать. На самом деле, его пламя впервые дрогнуло тогда, когда умерла Микото. Он впервые ощутил холод в своих пальцах и сжал их в кулак, пытаясь удержать свою силу. Но смерть Микото отняла у него жар. С того времени он медленно превращается из раскаленных углей в холодную золу. И если десяток Лунных циклов назад ему удавалось скрыть остывающую кровь, то сейчас — уже нет. Его руки чаще остаются холодными, а глаза темнеют. Он больше никого не может согреть, и его силы не хватает для защиты страны и клана. Саске должен как можно скорее занять его место. — Мой наследник готов к власти, — заканчивает Фугаку. Данзо, его верный друг и неоспоримый помощник на протяжении долгих лет, сохраняет молчание. Он не из тех, кто будет молоть языком попусту. Раньше он мог позволить себе необдуманность, но сейчас, когда возраст подвёл его к первым сединам, он оставил всякую опрометчивость. — Так что вы думаете, господин? — спрашивает Данзо, но не потому, что не знает ответ. А для того, чтобы Фугаку принял окончательное решение. В их беседах всегда рождались ответы на вопросы. Столько лет уже прошло под сенью дворцовых крыш, столько размышлений ими пройдено… Однако даже вездесущая Красная луна леденеет и превращается в серебро. Данзо понимает, что грядут перемены, и он готов столкнуться с ними. И, как прежде, помогает Фугаку тоже их принять. Конечно, их беседа останется тайной. Данзо никогда не подводил доверия Фугаку, поэтому тот спокойно и неспешно делится раздумьями: — Итачи и Саске родились в разное время, но созданы друг для друга. Такое очень редко можно встретить, — говорит он. — Дети прекрасной женщины и великого клана. В их жилах течёт чистая кровь от Первого пламени, поэтому их потомки будут совершенными созданиями, как и они сами. Их союз — это надежда всего клана. Моё же решение должно произрастать именно из таких рассуждений. Да каждый Учиха на Совете скажет, что Итачи должен выйти за Саске. Однако… Фугаку переводит взгляд на Данзо, чьё спокойное лицо выражает понимание. Они оба знают, что золото может блистать лишь с одной стороны. — Однако времена изменились, для силы клана недостаточно сохранения чистоты крови, — заканчивает Данзо за Фугаку и встречает его кроткий, неуверенный кивок. — Огонь моей крови угасает. Смогу ли я увидеть рождение внуков? Тех, кто продолжит нести Первое пламя. — Конечно же сможете, — вступает Данзо и разворачивает мысль: — Один ваш сын непременно это сделает, соединившись в союзе с другим представителем клана. К миру с Сенджу мы шли очень долго, разве не пора подтвердить наши пакты браком? Их младшая дочь станет чудесной партией для Саске. — Чёртовы белокровки, — сразу же отрезает Фугаку. Сейчас ему не за чем быть осторожным в своих речах, и он отпускает свои эмоции. — Ни одна из их омег не сможет справиться с огнём Саске. — А Итачи можно отправить в клан Хьюга. Он не менее древний, чем ваш, — Данзо не сразу, но продолжает, будто совершает ещё одну попытку обойти категоричность Фугаку. — Но умирающий. Они изо всех сил пытаются предотвратить собственное падение. — Фугаку опирается на перила локтями. — Итачи может стать их спасением. Я знаю, что он безропотно примет судьбу и даже Саске заставит стерпеть разлуку. Но, думается мне, что клан с его отъездом потеряет гораздо больше, чем сможет получить от предполагаемых союзов. — Этим миром правят семьи с долгой историей, — говорит Данзо. — Так уж заведено, что правила устанавливают кланы, чья сила может разрушать горы и осушать океаны. Но сколько мир сможет существовать под властью тех, кто культивирует силу из поколения в поколение, оставаясь замкнутой общиной? Я вижу, как из года в год у народа крепнет мысль, что кланы должны открыться и пустить под своё крыло тех, кто не менее достоин. Фугаку слушает внимательно и неохотно кивает. Ему хватает ума и достоинства признать, что Данзо прав. Время — материя неумолимая, она рушит любые уклады и привычные нормы. Кланы действительно слишком давно существуют как центр идеала, но внутри себя они постепенно начинают вырождаться. Конечно же Фугаку не хочет для Учих такого будущего, и от того предстоящее решение кажется ему совершенно неподъёмным. С одной стороны он может быть первым, кто совершит шаг к новому порядку, с другой стороны он размышляет, нужен ли этот порядок именно сейчас? Он уже хочет продолжить разговор, однако тишину внутреннего двора разрушает уверенный голос Саске. С балкона невозможно расслышать, о чём именно он говорит, но одна его интонация и тембр меняют всё вокруг себя. Фугаку наполняется долгожданным теплом — сейчас лишь его дети поддерживают в нём трепетание пламени. Он любуется, как плавно идёт Итачи в своём роскошном расписном кимоно. Он точно лотос, которого унесло течением — нежность и стойкость лепестков не дают бурной воде утянуть его на дно. Текучесть, неспешность движений, светлая кожа, тронутая румянцем юности, однако лицо спокойное, даже слегка отрешённое — оно совсем не подходит столь утончённой красоте и с достоинством проявляет характер настоящего воина. Саске — полная противоположность Итачи. Одним своим появлением он заполняет пространство вокруг, его становится так много, что все невольно будут смотреть на него одного. Он тот, кто способен запомниться любому человеку, и даже слепец различит его бурное пламя. Громкий, уверенный голос, несгибаемая осанка и пылающие глаза; жар, исходящий от его кожи, может ощутить даже Фугаку, стоящий высоко на балконе. Он с улыбкой смотрит на своих детей и кажется, что решение очевиднее некуда. — Мы можем сколь угодно говорить о выгодности партий, но все наши слова разбиваются о волю Саске. Он никому не отдаст Итачи и развяжет тысячу войн из-за него, — говорит он и поддевает большим пальцем кольцо, что раньше символизировало его любовь, а теперь — затяжное вдовствование. — Красная луна подарила ему много силы и вместе с тем неукротимый нрав. Он жадный и импульсивный, а его любовь не знает границ. Он не из тех, кто отдаёт, он из тех, кто отбирает. И единственный, кто может на него хоть как-то повлиять — это Итачи. Более благоразумный, спокойный. Огонь его крови слабый, но горящий всегда: неспособный подчинить силой, он будет выжигать медленно и точно. Он очень похож на мать. Как я могу своими руками разрушить их счастье? Лёгкий порыв ветра шелестит в ветвях расцветающей сакуры и вздымает вверх запах нагревающейся земли. — Вы и без меня знаете, что, принимая решение о судьбе клана, вы должны быть правителем, а не отцом, — говорит Данзо с сочувствием. Он всегда понимал, что правление — крайне тяжёлое бремя. — Как бы не сложилось будущее, я обещаю тебе, что место при дворе ты не потеряешь. В конце концов, Саске прислушивается к тебе, как и я. На это Данзо отмахивается с краткой улыбкой: — Господин, пора и мне думать о будущем. Я ведь тоже старею, и если позволите, то я лучше отдам себя семье. Возьму в супруги омегу и, пока не поздно, заведу детей. Фугаку на это мягко улыбается и кивает.***
Итачи убирают волосы золотыми заколками. Саске прикалывают брошь с вьющимся драконом на чёрный строгий хаори. Итачи расправляют длинные рукава многослойных, шёлковых одежд. Саске затягивают широкий красный пояс традиционным узлом и вкладывают за него катану. Итачи помогают встать на высокие гэта и поправляют на них расписные шёлковые лямки. Саске направляется в главный зал и занимает место на небольшом постаменте, среди расшитых золотом подушек — по левую руку от Фугаку. Итачи приходит последним и остаётся поодаль, прячась за лёгким тюлем. Полутьма мешается с дымкой благовоний. В зале собрался весь клан: самые старшие и почитаемые занимают места напротив Фугаку и Саске. Остальные располагаются так, как предписано этикетом: наследники и поверенные садятся позади своих родителей, чуть склоняют головы в знак почтения. Омеги либо не присутствуют вовсе, либо стоят за красным, роскошным тюлем. Весь Совет в сборе. Любые его решения начинаются с обсуждения насущных проблем. Главы всех семей клана высказываются, после чего Император произносит последнее слово. Все, кто сейчас находится в просторном зале — сильные и влиятельные люди. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но объединяет их одно: мудрые седины и внимательные тёмно-красные глаза. Итачи знает, что клан не лишён сумасбродов и дураков, но в большинстве Учихи радеют за свой статус и силу. Никто из них не хочет, чтобы их род ослаб и пал. За их силой стоит целая страна Огня, под их властью богатые, плодородные земли, на их совести жизни сотни тысяч людей. Они — самые могущественные и этого статуса совершенно не хотят лишаться. Тихие шепотки скользят между присутствующими. Саске держится гордо — идеальная осанка и чуть поднятый подбородок. Фугаку же выглядит более напряжённым. И, словно отражая его состояние, с улицы слышится драконий рык. Обычно драконы вьются над столицей в двух случаях: либо стране грозит опасность, либо во дворце происходит что-то очень важное. В остальное время они свободно парят над просторами и особо не приближаются к поселениям. Фугаку, наконец, поднимает руку, давая понять, что Совет скоро начнётся, и что уважаемые мудрецы с горы Мьёбоку вот-вот явятся. Итачи не может с точностью различить выражения лиц присутствующих из-за тюля, но он все равно с вниманием оглядывает каждого. Волнуется, но очень умело это скрывает. А из-за того, что его увлекает наблюдение и попытки спрятать свои эмоции, он не замечает, как Шисуи вырастает позади него за два шага. Он всегда двигается бесшумно, как и полагается опытному воину, командующему охраной дворца и лично — охраной Цветка клана. Он кажется грозным и собранным, будто выкованным из стали, но к Итачи он всегда относился с нежностью. Вот и сейчас он вежливо, почтительно склоняет голову в поклоне — следует правилам приветствия Цветка клана, но его слова выдают дружественность и близость: — Ты прекрасно выглядишь. — Как всегда ты слишком добр ко мне, — благодарит Итачи, отвечая улыбкой на улыбку — однако более сдержанной, чем хотелось бы. — Твой брат смотрит на тебя. — Шисуи кивает в сторону Саске. — А разве были моменты, когда он не смотрел? — Твоя правда. — Шисуи незаметно становится к Итачи ближе, что не поощряют дворовые приличия. — Не волнуйся. Совет одобрит вашу свадьбу. Итачи чувствует, как вздрагивает его сердце, как желание на подобный исход теплом отзывается в груди, но он не позволяет себе лишних эмоций. Решения нет, а значит ни о чём таком говорить не следует. Итачи долго молчит, а после бросает кроткий взгляд на Шисуи, на него, такого смелого и умного, и вдруг его надежды растворяются в притоке грусти. Через силу он отвечает: — Я знаю, что долг важнее чувств. Что бы сегодня ни решилось, я давно готов к любому исходу. Шисуи слабо хмурит брови. Он всегда уважал Итачи и восхищался его стойкостью — и это не было тем, что диктует ему должность. С самого первого дня на посту главы охраны Цветка ему было достаточно одного взгляда на Итачи, чтобы покориться его мудрости и красоте. Шисуи прикипел непозволительно сильно, но никогда ничего себе не позволял, отлично зная, кому отдано сердце Итачи. Да и о чем вообще речь! Он из младшей ветви клана, у него нет столько силы, чтобы быть наравне с Цветком. Ему нечего предложить, поэтому каждый Лунный цикл он посвящает верному служению. — Судьба не может быть настолько к тебе сурова, — с мягкой улыбкой продолжает Шисуи. Итачи не знает, что на это ответить, однако ему не приходится искать аргументы для спора, потому что слуги припадают на колени и раскрывают створки адамо, чтобы в зал хлынул свет полной луны. Серебристой и по-весеннему яркой. В зале становится тихо. Ни звука — собравшиеся ожидают мудрецов с горы Мьёбоку.***
Всё детство Итачи проводил с Саске. Они были неразлучны: Итачи был рядом, когда няньки возились с Саске, он играл с ним, пытался успокоить во время плача. Они вместе ходили гулять, всегда вместе сидели за столом отца. Вместе бегали по саду, делили одни игрушки и часто засыпали вместе, что вызывало у нянек возмущение. Многие этапы взросления они прошли вместе: от первых шагов до первых выученных сложных хокку. Они были связаны нитями, недоступными для других; и разлука вела к нескончаемой грусти и слезам. Но шли Лунные циклы, которые неумолимо разъединяли их по природе. Когда Итачи исполнилось двенадцать, его назвали Цветком клана и стали обучать в соответствии с новым титулом. Ему рассказали, что быть Цветком клана — это почитаемо и важно, он сын-омега от главы клана, а значит от него многого ждут. Сначала Итачи не понимал, чего именно. Воспитатели твердили о долге, чести, о важности сохранять достоинство и быть примером безукоризненной морали и чистоты. Но как стать таким? Что нужно делать, чтобы быть образцом лучших качеств? Итачи и без того рос спокойным, внимательным и чутким ребёнком. Почему этого недостаточно? Чуть позже он наконец понял, что не так важны клану его доблестные черты, как то, что он способен вынашивать детей. На самом деле, Совет и Император ждали, когда Итачи расцветёт. Тогда остальные узнают, что появился Цветок, которого можно использовать для брака. Первая горечь разочарования коснулась юного сердца. И будто бы всему миру в протест, его природа молчала. Первая течка не начиналась. Прошло два Лунных цикла. Итачи уже было четырнадцать — самый поздний срок для того, чтобы распуститься и обрести запах. К этому времени он всё прекрасно понимал. Понимал, что стоит совсем один перед уважаемыми Учихами и ничего не может им предложить. Каждый в клане чем-то жертвует и что-то отдаёт. Таковы правила. Итачи же, имея высокий статус и чистую кровь, не способен удовлетворить ожидания и выполнить долг. И он не мог ни с кем этим поделиться: отцу приходилось быть с ним крайне требовательным, а Саске сам боролся со своим бременем и мало, что понимал. В Совете начали поговаривать, что Итачи пуст и своего статуса не заслуживает. Как он может быть Цветком, если он не становится зрелой омегой? Эти возмущения были ожидаемы, но тем не менее для Итачи они стали первым ударом и настоящим жизненным испытанием. Вместо того, чтобы расти в защите и роскоши, ему пришлось сражаться за самого себя. Когда как Саске, младше на целых три года, днями махал мечом, скакал на лошади и проходил тяжкие физические подготовки, Итачи погружался в науки, совсем не предназначенные для его возраста и пола. Ему пришлось рано повзрослеть. Вместо счастливой, беззаботной юности он испытывал только горечь разочарования со стороны отца и презрение Совета. Природа молчала, и Итачи пришлось завоёвывать уважение клана другим путём. Как оказалось, Цветок ещё и воин. Но воин не в том смысле, когда следует бесконечно стрелять из лука и бросаться на соломенные чучела с кулаками, а в совершенной непрогибаемости. Итачи спрятал свои эмоции и отдал себя науке. Его упрямый, спокойный характер помогал ему в учении, и помимо этого Итачи быстро понял правила игры при дворце. Если не получается расцвести, так значит получится заслужить статус Цветка другим путем. Долгие часы в библиотеке за книгами, пытливые вопросы учителям, безупречное знание этикета, разумность в спорах и стойкость при словесном нападении — вот, чему отдал себя Итачи. Результатом его неустанных трудов стали уважительные кивки со стороны старейшин и Фугаку. Совсем юный, проживший каких-то четырнадцать зим, Итачи говорил и мыслил так, словно за его плечами сотни прожитых Лунных циклов. Однако и это не могло придать Итачи большой значимости. Старательность и ум лишь на время сбавили недовольство Совета и Императора. Ему будто бы дали немного времени; согласились подождать пару лет в надежде, что Итачи расцветет. Шло время, а природа продолжала молчать. Итачи сильнее закрылся в себе и с головой ушёл в пыльные талмуды. Он будто решил отсечь себя от прочего мира. Что не говори, но он оставался ребенком, на которого свалилась слишком большая ответственность. Возможно, его бы лишили статуса и сослали в дальний пустынный дворец, но случилось то, чего никто не ожидал: к Итачи обратился дракон его покойной матери. Тот день запал в память всем слугам. Их юный господин читал в саду, как вдруг с неба сошла темно-золотая молния. Она была настолько быстрой, что никто толком не мог рассмотреть детали чудного явления. Слуги сразу всполошились, часть бросилась за самураями, а часть к Итачи. Но Итачи не издавал ни звука. Он был напуган и удивлен не меньше, однако дракона узнал сразу. Тот пропал на годовщину смерти Микото, и этому никто не был удивлён. Драконы привязываются к Учихами и становятся их верными спутниками. Они чувствуют всё: радость, горечь, потерю. Когда Учиха умирает, дракон возвращается в гнездовье, и покинуть его может лишь потому, что чувствует нового хозяина. Вообще, связь между драконами и Учихами — это чудо всего мира. Драконы служат только им, а внутри клана ведутся записи по снисхождениям и образованным дуальным парам. Мало того, есть даже статус Хранителя. Хранителем становится тот Учиха, который посвящает себя изучению истории драконов и связи с ними. Имя пришедшего дракона Итачи знал отлично. Иоши — совсем молодой и маленький. За время своего отсутствия он вырос всего-то на два локтя в длину и теперь достигал размеров с нескольких лошадей, и высотой с них же. Чешуя его тонкая, не окрепшая, но он мог дышать пламенем на протяжении нескольких минут. Он не рычал, наоборот вздымал длинным хвостом, точно пёс. В его янтарных круглых глазах плескалась радость, и стоило Итачи протянуть руку, как он прижался к ней мордой. Они соприкоснулись друг с другом, и ошеломительное счастье окатило душу. Это были неподдельные эмоции дракона. Очевидно, что Иоши покинул гнездовье впервые за несколько лет и почуял знакомый запах или знакомую кровь. Воспоминания о Микото привели его к Итачи, что походил на неё, как две капли воды. Иоши словно встретил старого друга, и вновь его кровь разогналась по длинному, гибкому телу, вновь в нём затрепетала жизнь. Он будто проснулся от долголетнего сна и теперь его захлёстывало счастье от случившейся встречи. Итачи чувствовал, как пульсировал жар в груди Иоши, чувствовал его желание быть рядом. Да о чём рассуждать! Он сам еле сдерживал слёзы просто от того, что нашлось создание, которое испытывает к нему сильную привязанность без причины. Просто так. Ему не пришлось выслуживаться, быть сдержанным и учтивым, следовать тысячам правил, чтобы получить хоть что-то. Иоши был к нему близок просто так. Просто так он был близок и к Микото. Он не требовал тысячи поклонов и любил просто потому, что это было в его природе. Итачи же в ответ раскрыл объятия и позволил Иоши обвить себя тёплыми кольцами. Он проявлял к нему небывалое доверие и позволил выразить скопившуюся многолетнюю тоску. Их обоих захлестнула грусть от утраты и трепетная радость от встречи. Сердце бешено стучало в груди, руки немного подрагивали. Но Итачи был стойким — касался головы Иоши, поглаживал длинную шею и позволял оплетать себя в золотые кольца. Сами того не осознавая, они совершали принятие своей дуальной связи. Та проникла в их кровь и стала неотъемлемой частью организма, будто бы жизненно важным органом. Иоши от радости и тоски гортанно поскуливал, выпуская длинный язык. Он жался к Итачи, потому что тот стал единственным, кто мог разделить его эмоции. Итачи самому было сложно сдержать слёзы от вскипевших воспоминаний о матери и от потока безусловной любви. Связь, наполненная горем и радостью, сформировалась. И пока Иоши скулил, оплетая Итачи своим змееподобным телом, слуги несли весть Совету и Императору. Дворец загудел, клан пришёл в смятение — как мог пустой Цветок заслужить дракона? Конечно, Итачи не знал о жарких спорах, о том, как его отец, державшийся с ним строго, вышел из себя и отрезал словом: “Он мой старший сын, дитя от Первого пламени. В нём течёт моя горячая кровь! Как смеете вы сомневаться в его связи с родом драконов?”. Его столь пылкие и грозные слова поддержал Данзо, и Совету ничего не оставалось кроме как утихомирить собственный гонор. Хотя бы на время. Дракон — это статус. Драконы — прародители Первого пламени. Именно Учихи стали теми, кто смог приручить то самое Первое пламя. Судьбы драконов и людей сплелись, и в клане почитали тех Учих, кто заслужил дуальность с созданием Первого пламени. Так уж сложилось, что не каждый в клане удостаивался подобной чести, и больше это зависело от чистоты крови, — решили Хранители после долгого изучения истории. Младшим ветвям клана, семьям так называемой Молодой луны, тем, чья кровь не раз смешивалась с чужими семьями, можно было забыть о дуальности с драконом. Учихи ценили чистую кровь, и тогда Фугаку напомнил Совету о том, что Итачи отпрыск Первого пламени, и даже если его природа молчит, то это не значит, что она не проснётся в будущем. Тогда Совет присмирел, вспомнив о ценностях и уставе клана. Итачи на какое-то время смог выдохнуть. Сошествие Иоши отгородило его от осуждения и прессинга. Но когда что-то обретаешь, то что-то и теряешь: Саске совсем отдалился от Итачи. Они перестали ужинать вместе и перестали встречаться на прогулках. Всё то тёплое и светлое, что было между ними в детстве — рассеялось, как дымка на закате. Саске взрослел и становился более несдержанным. Внешне он походил на острый холодный камень — не река его обточит, а он сам разрежет волны. Но сердце за этой броней пылало — Саске всему шёл наперекор и ничто не могло его сломать. Казалось бы — ему всего одиннадцать, а храбрости, непокорности и неуступчивости в нём столько, что хватило бы каждому самураю во дворце. Ужесточило Саске в том числе и воспитание. Итачи понимал, что не он один закован в требования клана. Фугаку возлагал на наследника большие надежды и неустанно припоминал о пророчестве Красной луны. К своему небольшому возрасту Саске владел мечом, копьем, сносно стрелял из лука и пытался овладеть тайной техникой клана — дыханием огня. Он постоянно тренировался, а ещё — учился тонкостям правления и тактике. Да, он был способным учеником, но высокие требования неустанно подгоняли его, давили. Одно время Итачи успокаивал его по вечерам и смазывал раны, полученные на тяжёлых тренировках. Старался показать ту самую заботу, которой не хватало ему самому, ведь он отлично понимал, что чувствует Саске. Ему хотелось хотя бы немного снять с него груз ответственности, однако пришло время, когда Саске отказался и от этого. Он стал не по годам серьёзным, и казалось, что для Итачи в его сердце просто не осталось места. Его природа раскрылась полностью, когда ему исполнилось тринадцать. После первого гона он сильно возмужал, окреп — теперь уже походил на юношу, чем на мальчишку. В его ярко-красных глазах появились отблески стали — казалось, что дай ему шанс, и он развяжет любую драку. Пылкий, сложный, неукротимый. Отец, как и весь клан, восхищался им, ставил в пример, когда как Итачи находился в тени. Ему исполнилось семнадцать, а течка так и не наступила. Лекари и врачеватели разводили руками, говорили, что по всем показателям Итачи здоров, и что возможно нужно подождать. Но клан укреплялся во мнении, что Итачи — пустой, и что природа его мёртвая. Он не сможет принести наследников от крови Первого пламени, и Совет вновь вернулся к разговорам о том, что его нужно лишить статуса Цветка клана. Фугаку стоял на своём и припоминал об Иоши — дракон никогда не придёт к недостойному Учихе, а значит у Итачи большой потенциал, его природа не так проста; она ещё не проявилась так, как необходимо. Итачи осознал, что то, что ему казалось тяжёлым испытанием, теперь — просто незначительные трудности. В четырнадцать он пережил первые разочарованные взгляды, сейчас, в семнадцать, наступило время для настоящий борьбы — либо он докажет свою полезность клану, либо отправится в изгнание, несмотря на дракона. И сделает это по собственной воле, признав несостоятельность в статусе Цветка. Каждый должен следовать своей роли, чтобы не нарушать целостности и стабильности в клане. И неважно, как сильно разрывается сердце от боли, и неважно, насколько глубоко придётся похоронить собственные мечты — Итачи сделает, что должно, и не станет пятном на репутации отца. Вот, что он решил для себя в то время. А судьба продолжала бить его и подвергать испытаниям — беспощадно и жестоко, будто некие силы неустанно проверяли Итачи на прочность. Казалось, что от души оторвался очередной кровавый кусочек, когда Саске со своим учителем решили отправиться в странствие. Это было необходимым обрядом для наследника клана: он должен был испытать лишения походных условий, чтобы закалить характер, долго и упорно тренироваться, чтобы оттачивать навыки, и должен был обрести опыт от встреч с другими странами, чтобы понимать многообразие мира. В день прощания Саске смотрел на Итачи как-то очень странно. В нём не было ни радости, ни нежности, ни любви; одна только сталь, уверенность и пламя. — Дождись, — сказал он так, словно отдавал приказ. — Когда я вернусь, то все изменится. К чему эти слова? Что должно измениться? Они никогда не станут другими людьми, и бремя крови не покинет их — вот, что хотел сказать Итачи, пряча свою уязвленность от холодного прощания. Но вместо этого с вежливым поклоном обронил: — Береги себя. Тогда он не понимал, какой в действительности магией обладали слова Саске. И уж тем более он не предполагал, что связь между ними не оборвалась, а наоборот лишь окрепла. Саске не было три Холодных лунных цикла. За это время Итачи не расцвел, но его воля позволила ему вынести всеобщее разочарование. Вынести с достоинством и решить, что в этой битве он не будет проигравшим. Итачи отчётливо понимал, что он обязан принудить клан уважать себя. Пришло время для серьёзных решений. Итачи долго думал, на что он способен, не имея громкого голоса и сокрушительного оружия. От его решения зависело его собственное благополучие, и подспудно его терзали мысли о том, что он не сможет смотреть Саске в глаза, если потеряет свой статус. Помощь пришла оттуда, откуда Итачи совсем не ожидал. Данзо, уважаемый советник и приближенный отца, во время короткой встречи и в непринужденной беседе намекнул на проблемы в торговле с кланом Нара. — Поставки нерегулярные, из-за этого появился дефицит некоторых лекарственных трав, — со вздохом сказал Данзо. — Впрочем, что же я всё о грустном! Как ваше расположение духа, уважаемый принц и Цветок? Я буду счастлив передать ваши слова Императору, у нас как раз состоится встреча через несколько полуденных долей. Итачи в сопровождении двух своих слуг был на почтительном расстоянии в три шага и держал голову чуть опущенной. Но ему не нужно было смотреть на Данзо, чтобы читать его интонации и намёки. Более того, ему и не хотелось поднимать глаз. Итачи всегда был с ним осторожен и даже пуглив, будто тот представлял опасность. А после таких коротких встреч приходило чувство вины за собственные реакции, ведь Данзо никогда не давал для них поводов. Итачи корил себя и думал, что настороженность вызвана внутренней предвзятостью. Данзо ведь не Учиха, он один из редких людей, кто собственными силами заслужил себе место в клане. Фугаку очень ценил его разумность и взгляд, свободный от предрассудков. Итачи не хотел думать плохо о человеке, который не давал для этого повода. Старался не развивать мысли о том, почему Данзо настолько бескорыстно служит их семье. Он чужак, — говорили некоторые в клане, и Итачи искренне их осуждал, ведь далеко не каждый преследует корыстные цели. Есть люди, которые рады своему положению и ценят то, чего достигли. Данзо не был плохим человеком. Он внимателен, спокоен, никогда не спешил в размышлениях и был лишён склочности. С ним не связано интриг или скандалов, и единственное, что плохое может сказать о нем Совет — так это то, что он не Учиха. Но Итачи все равно ощущал беспокойство рядом с ним. Стоило им ненароком встретиться во дворце, как кожа на руках покрывалась мурашками, словно ударял резкий холодный ветер. Снова и снова Итачи ругал себя за это, но снова и снова ничего не мог с собой поделать. — Горечь от вестей тронула меня, — ответил он, давая понять Данзо, что принял во внимание его намёк о проблемах в торговле. — В остальном же всё в порядке. Прошу, передайте Императору, что я в здравии и покое. Торговые соглашения — это основной доход в стране Огня. Земли под распоряжением клана Учих плодородные, поэтому урожая хватает не только деревням, но и на продажу. Конечно же на такой земле хорошо приживается и скот, а пушнина — один из самых дорогих товаров на рынке. Итачи потребовалось несколько лун для того, чтобы навести справки о проблемах в торговом соглашении со страной Земли. Решения были очевидны, оставалось только представить предложения нужным людям. Лишённым связей за пределами дворца Итачи не был. Несколько писем, несколько тайных переговоров, и он нашёл способы потянуть за нужные ниточки: установить договорённости с несколькими торговцами, уменьшить процент ссуды, пересмотреть процесс оформления импортированных товаров. Он действовал из тени, и в долгой реализации плана ему помогал Шисуи. Тогда он был одним из доверенных личных охранников Итачи и свою работу выполнял с полной отдачей. Спустя несколько лунных циклов, финальный вариант соглашения был подан Императору на подпись с одной деталью: на бумаге был лёгкий запах лавандового масла. Им пользовался только Итачи в попытках имитировать расцветшую природу. Фугаку был одновременно удивлён и горд. Он знал, что Итачи рано или поздно себя проявит, но он не предполагал, что подобное сложное дело — целое торговое соглашение! — можно провернуть в тайне от Совета. Ценность Цветка оказалась неоспоримой — это же повторял Шисуи, когда рассказывал о трудах Итачи Императору. Соглашение не нарушало ни один закон и было выгодно обеим сторонам. Да, Итачи действовал тайно, однако в процессе так же никому не причинил вреда и не нарушил закона. Как теперь можно смотреть на него с разочарованием? После этого расстановка сил в клане поменялась. По правилам Итачи не мог присутствовать на Советах, но зато Фугаку стал часто приглашать его на ужины, где спрашивал его мнение о текущих делах, как когда-то спрашивал у Микото. И всё чаще искренне просил прощения за собственную жестокость и отчужденность по отношению к нему. Но Итачи не злился и не обижался, потому что понимал — они все заложники правил и статусов. От клана ждут многого, от их решений и выборов зависит процветание страны. Время шло. От Саске не было вестей. Итачи не расцветал, однако это больше не было постоянно обсуждаемой проблемой Совета. Они скорее обсуждали хорошую партию для Саске. Ещё зиму-две, и наследник вернётся. Вернётся с пламенным венцом над головой, окончательно окрепший и готовый принять бразды правления над кланом. Итачи понимал, что это неизбежно. Когда-то его обнимала и грела мысль, что он всегда будет с Саске. Он рос с мыслью, что они — единое целое, и никто их в этом не разубеждал. Они никогда не чувствовали себя братьями, возлюбленными или нареченными, они просто были друг у друга. Даже когда закончились детские игры, их переполняло теплом от редких встреч друг с другом. Но ведь это было так давно… Время, когда они могли быть друг у друга без всяких ярлыков, ушло. И хоть Итачи заставил себя смириться с тем, что он единственный, кто сохранит нежную, беззаветную любовь к Саске, он ничего не мог поделать с тем, что его ранят кулуарные разговоры о выборе будущей невесты. Это он терпел, как и многое другое. Всегда безукоризненные манеры, правильные и вежливые речи, спокойствие и стойкость — вот, каким он был для всего дворца. Для себя же он оставлял минуты горькой слабости по ночам и рассказывал о них только Иоши. Говорил, что хочет увидеть Саске хотя бы краткий миг. Ему ведь достаточно узнать, что с ним всё хорошо — больше ничего не нужно. Саске может не смотреть в ответ, он — наследник клана и нрав у него наверняка суровее, чем был. Только бы ему сопутствовала удача и благословение Красной луны не обратилось проклятием. Итачи поклялся, что сделает всё возможное, чтобы Саске без трудностей взошёл на престол, и чтобы правил в блистательном свете собственной славы. Его огонь должен погаснуть лишь с последним ударом сердца — в очень преклонные годы. “Мне не нужно ничего взамен, кроме твоей долгой и счастливой жизни”, — думал Итачи в минуты своего одинокого откровения. На подходе была четвёртая зима без Саске. Она обозначила себя сухим, редким снегом и колким ветром. Небо уже несколько дней было затянуто блеклыми, серыми тучами, и дворец медлительно готовился к холодам — кутался в толстые, тёплые футоны и покрывала, прятал шёлковые, тонкие одеяния и пыхтел натопленными печами и паром от нагретой воды. Но в одно мгновение небо над столицей озарило светом. Итачи показалось, что наконец вышло солнце, и он поспешил на балкон, чтобы поймать последние тёплые лучи. Однако его встретило не распогодившееся небо, а мощные струи огня, разгорающиеся выше облаков. Какой же силы и мощи должен быть дракон, чтобы извергать настолько мощное пламя? У Итачи дрогнуло сердце — он сразу понял, что Саске вернулся. Только он мог обрести дуальность со столь сильным драконом. За струями огня в облаках последовал рёв. Никаким барабанам не нужно было возвещать о возвращении наследника, ведь за него это сделал его же дракон. Итачи видел, как огромный змееподобный зверь опустился за чертой столицы, и как шустро завыл Иоши, до этого спокойно спавший на расстеленных коврах во внутреннем саду. Одной полуденной доли не прошло, как во дворец явился Саске. Фугаку ждал его с нетерпением в главном зале. Итачи, который точно так же не мог пропустить возвращения Саске, прятался за створками сёдзи и смотрел на собравшихся взволнованных и радостных Учих через тонкую щель, не смея вмешиваться во всеобщее ликование. Он не имел на это права: сначала наследника чествуют Император и Совет, а потом уже все остальные, если сам наследник того пожелает. Многого Итачи не ждал, он ни на что не надеялся. Ему бы только украдкой посмотреть, чтобы успокоить разгоревшийся жар в груди. После он сразу же уйдёт! Сердце билось в горле: он не мог глубоко вздохнуть от щемящей радости и бесконечной тоски. И всё внутри скрутилось в тот момент, когда Саске, наконец, предстал перед отцом на уважительный поклон. Щёлка в сёдзи была совсем крохотной, но Итачи, привыкший к малости, довольствовался и этим. Он хотя бы мог быть тенью и смотреть, никого не беспокоя. Саске вырос, стал грубее и шире в плечах. Он слишком рано потерял юношеское очарование, лицо заострилось и взгляд потяжелел. У него отросли волосы, жёсткие и непослушные, и почему-то пахло от него иначе: дымом и еловым лесом. Его приветствовал отец — горячо и с восхищением. Ему кланялись и одобрительно улыбались старшие Учихи. И даже Данзо поддерживал всеобщее ликование. Разросся галдеж и сумятица. У Итачи перехватило горло, он понял, что ему нужно скорее уходить, иначе его выдержка может дать трещину. Но ускользнуть ему не удалось, потому что его пригвоздило к татами двумя громкими словами Саске, крайне жёсткими и сухими: — Где Итачи? От удивления и вспыхнувшей тревоги Итачи замер. Он и не думал, что Саске вспомнит о нём, а уж тем более, что вспомнит сразу после возвращения. Его чествуют, восхваляют, сейчас его момент славы. К чему ему вспоминать старшего брата, с которым расстался холодно и безразлично? — Как хорошо, что ты не забываешь о крови, — похвалил в очередной раз Фугаку. — Итачи на том месте, на каком и должен быть. Прозвучало слишком неоднозначно, и Итачи ещё долгое время будет задаваться вопросом, специально ли Фугаку ответил именно так, однако ответа не найдёт. Запах дыма и ели стал сильнее, он призывал к себе. Итачи будто бы затмило, он всего на мгновение потерял над собой контроль — его природа, неразвитая и крохотная, взметнулась, как дикое пламя, словно что-то вытянуло её из тени. Спрятанные чувства толкнулись в наглухо закрытые двери его сердца, и он резко отодвинул створку сёдзи в сторону. Стоило дереву удариться о стену, как Итачи облило холодом от стыда. Что он сделал? Да как посмел? Он тут же склонился в уважительном поклоне лбом в татами: перед главой клана, наследником клана и Советом. Замер, просто не зная, как себя оправдать за столь неслыханную дерзость — он нарушил правила, вмешался в разговоры сильнейших Учих клана. Мгновение тишины всеобщего удивления было безжалостно разбито горячими объятиями. Саске оказался рядом так быстро, что Итачи не успел вздохнуть. Он точно тряпичная кукла обмяк в загрубевших руках, а в груди всё сжималось так, словно ребра перетягивало канатом. А Саске будто всё равно на бесстыдность совершённого. Он уткнулся носом Итачи над ухом, в прядь чёрных волос, и жадно вдыхал его запах. Его объятия пылали, его запах облеплял и забивал горло. Итачи не мог пошевелиться — удивление, стыд и наслаждение от долгожданной близости стыло в нём и парализовало до самых кончиков пальцев. Он ведь не надеялся даже на один взгляд, но Саске, нарушая все правила и запреты, обнимал так пылко, как никто никогда не обнимал. У Итачи в груди теперь вместе с нестерпимым жаром, полыхала и боль. Он не трогал Саске руками, боясь сломать то, что дали ему с такой неожиданной пылкостью, но жался к нему всем своим телом. Ему захотелось прямо здесь и сейчас раскрошиться в пыль, остаться у Саске на коже, волосах, иначе, когда объятия разомкнуться, он умрёт от горя, лишившись ощущения его тепла. Эта мука казалась невыносимой. Когда Саске чуть отстранился, Итачи бешено сжал пальцами край его походного плаща. Этот жест никто не мог различить, но пальцы сжимались с неистовой мольбой: “Пожалуйста, только не отпускай”. Саске остановился, накрыл ладонью затылок Итачи и прошептал: — Ты меня дождался. Тогда всё встало на свои места. На следующий день у Итачи началась течка. Зачаток его природы распустился роскошным соцветием. Ему было жарко, невыносимо больно, и он мог думать только о Саске, и стыд от этого делал ему хуже, заставлял прятаться в тёмном углу своих покоев, подминая под себя влажные простыни. Он был не в себе: из-за того, что природа пробудилась так поздно, и из-за того, что, кажется, она распустилась для Саске. Итачи чувствовал себя уязвимым и будто бы без кожи — он весь оголился перед бурей своего естества и ему хотелось, чтобы Саске вновь обнял его. Был с ним, как это положено для альфы и омеги. Но Саске пока не мог быть настолько близко, однако он сидел на веранде рядом с покоями Итачи. Охранял, оберегал, показывал, что никому другому здесь не место. Когда же Итачи пришёл в себя и наконец обрёл запах настоящей омеги, то он сгорал от стыда за свои фантазии и мысли. Он не мог смотреть на Саске, а тот уверенно встретил его первым после вынужденного затворничества и уверенно сказал: — Я больше тебя не оставлю.***
Гора Мьёбоку почитается всеми странами: от южных горячих песков до далёких северных бесплодных земель. Она — мерило мудрости и источник важных пророчеств. Те люди, что обучаются и живут в храме на горе, чаще попадают туда в юном возрасте — их берут в ученики провидцы, чтобы слава Мьёбоку не угасала. Учение в храме строгое, аскетичное и помимо сложных философских наук мудрецы практикуют древнюю магию и берегут каноны. Самые старшие ученики по итогу достигают просветления и становятся провидцами. Они могут предсказывать будущее, что очень ценится каждым кланом. Именно поэтому мудрецов с горы Мьёбоку часто приглашают на Советы дабы получить их наставления. Учихи исключением не стали. Раздается медлительный, гипнотический стук барабанов. Силуэты трех старейшин виднеются в распахнутых сёдзи и в отблесках яркой луны. Они облачены в монашеские белые одеяния с чёрными поясами, а лица скрыты под полами соломенных шляп. Шаг их медлителен и тих. Они явно исполняют важную процессию; возможно, что прямо сейчас их посещают видения будущего. Итачи прежде не видел шествие мудрецов, и ему сложно представить, что будет дальше. Он читал об этом, но разве книга способна заменить реальный опыт? Мудрецы достигают распахнутых сёдзи, делают шаг на татами и сразу опускаются на колени. Соломенные шляпы синхронно падают им назад и остаются висеть на подвязках, обнажая лица, покрытые белилами. Теперь они все больше напоминают неприкаянных призраков: невозможно различить их возраста и невозможно понять, какого они пола. Свободные белые одежды и белила скрывают их черты. Они складывают ладони на татами и склоняют к ним головы в знаке глубокого уважения. В ответ им следуют уважительные кивки со стороны Совета, Императора и наследника. Наконец, барабаны стихают. — Что хочет узнать великий глава клана Учих? — спрашивает один из мудрецов, сидящий слева. Если приглядеться, то становится заметно, что он крупнее своих братьев по учению, а не скрытые шляпой волосы полностью седые и убраны в неопрятный хвост. Зал, стывший до этого в почтенной тишине перед долгожданными гостями, наконец оживает. Кто-то из Совета говорит: — Мы пригласили вас за тем, чтобы вы поделились мудростью. Итачи чуть ближе подходит к тюлю, понимая, что наступает самый важный момент в его жизни. — История великого клана подходит к распутью, — говорит Данзо. — Красная луна подарила Фугаку Учихе сына от Первого пламени. Он — наше будущее, и чтобы укрепить его положение, нужен прочный союз. Не ожидав, что вступительную речь начнёт именно Данзо, Итачи поджимает губы. — Время идёт, а великие кланы до сих пор обеспокоены браками и зачатием, — хрипло смеётся старейшина, что сидит от более крупного по правую руку. Он кажется язвительным и насмешливым, даже пренебрежительно настроенным, несмотря на свои поклоны: — Неважно, с кем ваш юный Дракон ляжет в постель, ведь ничто не убережёт его от яда в пиале с чаем. В зале тут же поднимается шум, присутствующие перешёптываются, вздыхают, кто-то возмущенно восклицает: — Да как вы смеете?! Это наследник Первого пламени! — С каких пор мудрецы сыплют угрозами?! — Неужели вы нашему великому наследнику и подольете тот самый яд?! Сам Саске не говорит ни слова. Итачи замечает короткую улыбку, застывшую в уголке его губ. Должно быть, он ничуть не ценит все, что говорят мудрецы с горы Мьёбоку. Хотя и прочее мнение не имеет для него ценности, потому что он хочет, чтобы всё было так, как нужно ему. Сможет ли Совет или Император урезонить его спесь? Громкий стук барабана прерывает все разговоры и разразившиеся возгласы. — Наш брат резок в словах, но справедлив, — говорит третий мудрец… женским голосом. Итачи этого совсем не ожидал. — Смотреть вам нужно не в сторону собственной славы и процветания, а в сторону собственной истории. — Остальные два мудреца кивают в поддержку. Фугаку заметно напрягается, потому что понимает, о чем сейчас пойдёт речь. Третий же мудрец продолжает, тоном громким и властным: — Дракон родился под Красной луной. Подобное уже происходило пять сотен лет назад, и тогда Дракон изменил уклад многих вещей. Он остановил затяжную войну, по справедливости разделил земли и отдал их под правления великим кланам. Его чествовали, уважали, возводили ему статуи и вписывали золотом в историю. Он выполнил предначертанную Красной луной великую судьбу. А в итоге он пал от предательской руки. Минутное молчание воцаряется в просторном зале. Некоторые советники переглядываются, а Фугаку становится крайне суров в лице, будто каменная маска демона скрывает его взгляд. — Мой вам совет, — заканчивает самый первый мудрец с седыми волосами. — Берегитесь кинжала в чужой руке, иначе драконы превратят наши земли в пепельное море. Итачи сжимает пальцы под покровом широких рукавов. Не так он представлял себе явление мудрецов, ведь в их словах не оказалось магии или ценного предсказания. В конце концов, каждому правителю стоит опасаться предательства: от кинжалов из тени может умереть кто угодно — хоть пьяница за денежный долг, хоть Император за каждый верный или неверный шаг. И тем не менее искра волнения вспыхивает на душе и больно колется под ребро. Неосознанно Итачи переводит взгляд на Данзо, вдумчивого и спокойного. А тот смотрит в ответ: мгновение, подобное лунному отсвету на морской волне, от которого кровь стынет в жилах. Его глаза в этот момент противоположны спокойствию на лице — холодные, жуткие, словно тьма на ночном горизонте. Итачи весь сжимается, и на него рушится первобытный страх — он словно увидел то, что способно одолеть Первое пламя. Дикая стужа, пробирающая до костей, она превратит горячую кровь Учих в толстенный лёд. Фантазии, вызванные резкие страхом, рисуют страшные картины павшего клана: мёртвые тела близких людей одиноко лежат под светом негреющего солнца, а вместо белого савана их укрывает колючий, равнодушным снег. Наваждение, сравнимое скорее с помешательством, заставляет Итачи вздрогнуть. Он смотрит в леденящие глаза Данзо и не может вырваться из плена кровавых видений. Ему кажется, что время остановилось; он оказывается в плену воспаленных, навязчивых фантазий, которые ранят его своей ледяной жестокостью. Сколько лунных циклов прошло с момента, когда он застрял в этом липком небытие? На деле же — всего-то одна лунная крупица… — Итачи? Тебе нехорошо? — голос Шисуи врывается в морок, сплетенного из ужаса и фантазий. Итачи чувствует его поддерживающий хват на локте и чуть ведёт головой. Снова смотрит на Данзо, который увлечён разговорами с советником, и не видит больше ничего ужасающего. В голове пусто, на сердце тишина — словно ничего не происходило. Встречались ли они вообще взглядами? — Всё в порядке, — наконец, тихо отвечает побледневший Итачи и благодарно кивает. — Гэта неудобные, скажу слугам, чтобы более не подавали их мне. Шисуи наверняка не верит, но всё равно кивает и отпускает локоть. Итачи вбирает побольше воздуха в грудь и, жаждая успокоиться, смотрит на Саске: на его непроницаемое лицо, на обманчиво расслабленную позу. Он по-прежнему не произносит ни слова, будто происходящее ничего для него не значит. Он уверен в себе и, как Итачи, отлично знает, что опасность существует не где-то там, она всегда ходит рядом. О перипетиях судьбы и хитрости придворных, о собственных изъянах он осведомлён не меньше любого из присутствующих. Именно это позволяет ему трезво оценивать происходящее и не метаться в пылком волнении. Трое мудрецов поднимаются с колен — они высказали то, что должны были, и их дело в клане Учих завершено. С этим трудно смириться, поэтому советники шумят и задают вопросы: “Неужели это всё? А как же наше будущее?”. Но ответов не следует. Вместо них звучит барабан. Мудрецы с вежливостью отдают поклон и покидают зал, игнорируя всеобщее возмущение. Итачи следит за ними и периодически бросает взгляды то на Данзо, то на Саске. Он обеспокоен случившимся внутри собственной головы, однако всё, что он видит вокруг — реальность, в которой не случилось ничего ужасного. Должно быть, он переволновался, и из-за этого разыгралась фантазия. Итачи, по сути своей, фаталист — он примет как радостный исход судьбы, так и самый печальный. От этого его часто захватывают трагические мысли, и на пике эмоционального возбуждения он может рисовать себе страшные картины. Наверняка подобное произошло и сейчас. Итачи ощущает накал страстей, помимо этого он знает, что сегодня решится его судьба — конечно же он взволнован, мысли шумят в голове и рождают бредовые страшилки. За мудрецами закрываются сёдзи, и зал утопает в спорах. Советники с боем обсуждают произошедшее: некоторые из них желали услышать то, что вознесёт их самолюбие и тщеславие, другие же что-то более конкретное и реальное — по итогу все остались в обманутых ожиданиях. — Да на Мьёбоку остались одни сумасшедшие, — доносится до Итачи. — Пожалуй, что так. Их сила и мудрость иссякли, не стоило их приглашать на наш сегодняшний совет. — Вы верно говорите. Одна только трата времени. — Прошу Совет успокоиться! — громко и строго врывается голос Фугаку в смесь всеобщего негодования. — Мы не должны забывать о традициях. Мудрецы напомнили нам об опасности предательств, и останемся им за это благодарными. История помнит множество случаев, когда правители забывали о своём долге, и за это получали отравленную еду. Каждому следует быть осторожным, моему наследнику в том числе. “Но осторожен ли ты сам, отец?” — проносится в голове у Итачи, и колкое чувство стыда ранит его сердце. — Перейдём, наконец, к главной теме нашего собрания, — продолжает Фугаку, — Достопочтенные и уважаемые главы семей, я слушаю вас. Совет сразу же разделился на два лагеря. Консерваторы, приверженцы традиций, их голосом становится Кагами Учиха, мужчина с сединой на висках и крайне напряжённым выражением лица. Он серьёзен и кажется монолитным изваянием, голос его не менее суров. Кажется, что спорить с таким человеком, невозможно, легче разбиться об утёс, нежели отстоять перед ним свою точку зрения. Однако им руководит искренняя любовь к клану и забота о нём. Именно эта преданность передалась от него Шисуи, его единственному сыну. — Сила нашего клана в крови. Старшая ветвь Учих в лице Фугаку и его детей долгие столетия показывают нам путь вперёд. Пламя их крови самое сильное, и они не раз становились нашей катаной, нашим огнём, нашей обороной и нашей мудростью, — громко говорит Кагами Учиха, и каждое его слово выверенный инструмент в огранке убедительного выступления. — Как можем мы разбавить их кровь чужой водой? Кто тогда будет исторгать из себя пламя и призывать драконов? От лица четырёх семей Младшей луны я выступаю за сохранение наших традиций и за то, чтобы наследник Красной луны заключил брак с многоуважаемым Цветком клана. Завершает его речь вежливый поклон, а его соратники с громким хлопком складывают ладони напротив груди в поддерживающем жесте. — Но так мы потеряем шансы на возможные союзы! — тут же вступает Инаби Учиха, тот, кто представляет противоположный лагерь Нового времени. Он чуть моложе Кагами, но достойный противник благодаря своей напористости и эмоциональности. Иногда в своих высказываниях он бывает излишне категоричен и радикален, но именно это позволяет ему быть услышанным. — Наследник нашего клана получил благословение Красной луны, не стоит забывать об этом! — верно подмечает Инаби. — Это означает, что пламя крови перейдёт его детям вне зависимости от омеги. Мы не можем упускать возможность заключить союз с важными для нас кланами. Например, с Сенджу — с ними нас связывают непростые отношения, несколько веков войн и перемирий. Мы все говорим о стабильности и нашем спокойном будущем, однако не хотим воспользоваться шансом, чтобы раз и навсегда заключить мир с кланом, который долгие столетия стоит у нас как кость в горле! Именно этих слов Итачи боялся больше всего — они являются чётким контраргументом Кагами. Он знает, как сильно клан боится потерять период спокойствия и процветания. Сейчас Учихи самые влиятельные, и ничто не должно это изменить, а каждое их решение должно вести исключительно к укреплению положения в мире. — Но если вы боитесь, что кровь Сенджу попортит нашу, то мы можем выдать за их наследника наш Цветок. Этот брак будет сокровищем для них, ведь каждому клану известно, насколько умён и прекрасен Итачи. Разве мы не получали сотни писем с прошением о свадьбе с ним? — продолжает Инаби, громко и эмоционально. — Писем действительно было много, — парирует Кагами с непоколебимой холодностью. — Однако нами обсуждалось, что Цветок — сокровище именно для нас. Наш клан многое потеряет, если Итачи уедет в другую страну. Его мудрость и красота будут служить другим людям, и мы, поверьте, очень об этом пожалеем. Слыша это, Итачи сжимает побелевшие губы и пытается сдержать дрожь. Он никогда не думал в этом направлении, но ему действительно придётся служить другому клану. Его будут использовать и возможно, что во вред самим Учихам. — Говорят о тебе, как о вещи, — раздражённо шепчет Шисуи позади. — Поверь, это меня совсем не обижает, — отвечает Итачи с горькой усмешкой. Его это перестало волновать уже очень давно, теперь же его страхи куда глубже и трагичнее. Вместе с тем он вновь смотрит на Саске, который уже не выглядит обманчиво расслабленным. Он не владеет искусством сокрытия эмоций, а всё, что касается Итачи, гневает его настолько, что ещё несколько слов, и он начнёт плеваться огнём. — Будем откровенны, — говорит Инаби, используя всю свою харизму. — Ни один Цветок не мог стать смертельной стрелой для Дракона. Эта фраза становится искрой, попавшей на сухое сено. Голоса обеих сторон становятся громче, и кажется, что жар споров затмевает истину, нежели помогает её достичь. Итачи замечает, как Данзо, прикрываясь веером, что-то шепчет Фугаку на ухо, а тот медленно и с неохотой кивает. В груди холодеет, и ноги наполняются дрожью. Итачи знал, что его ожидает крайне сложный вечер, но не предполагал, что ему будет настолько тяжело. Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Напряжение немного отступает, и он, поглощённый внутренней борьбой с волнением, не замечает, как воцаряется тишина. Итачи открывает глаза и видит, как Саске поднимается на ноги. Присутствующие чуть склоняют головы, а Фугаку коротко ухмыляется, потому что чувствует то, что все остальные — подавляющий жар и раздражение. Кипящая сила пахнет дымом и еловыми иглами — Саске не готов более слушать то, что ему не нравится. Его воля и властность не выносит то, что противоречит его убеждениям. Он будет дышать огнём на металлический прут до тех пор, пока его не согнёт. “Только не будь резок. Прошу, не будь”, — думает Итачи, и руки его холодеют. Саске не подвластны дипломатические речи, и есть вероятность, что Совет поглотит ругань и неудовольствие. Конечно они ценят и превозносят наследника от Красной луны, но политические решения должны быть выше чувств. И чтобы разогреть сердце каждого из присутствующих, нужно быть крайне убедительным в своей речи. — Мне наскучила бесполезность Совета. Сегодня я надеялся увидеть вашу мудрость, а вижу погрязших в мелочности стариков, — громко говорит Саске, превращая тишину в звенящее негодование, и его красные глаза каждого пронзают насквозь. — Ваше пламя гаснет, и мне это противно. — С пренебрежением бросает он, и Итачи теряет последний лучик надежды на благополучный исход. — Другие кланы знают силу нашего имени, они знают, кто я есть, — голос Саске становится громче, а огонь на свечах взмывает, словно под воздействием магии. — Уважение рождается перед крепкой волей. Отдать наш Цветок — это значит склониться; принять брак ради союза — это значит склониться, — из-за вспыхнувших свечей, тени вокруг Саске становятся гуще и больше, теперь все пространство словно занято им одним, а Фугаку впервые позволяет ему себя заслонить. — Другие кланы не получат пламя нашей крови! Наш клан не примет чужака! Мы не склонимся перед правилами и требования, мы лучше создадим новые, — потихоньку присутствующие выходят из оцепенения и начинают кивать. Саске же не останавливается, весь он становится центром происходящего, желанной кульминацией. Именно он ставит точку во всех рассуждения и спорах, хотя ему этого не позволяли. Просто его сила, его энергия настолько велики, что остальные невольно подчиняются. — Мои дети останутся отпрысками Первого пламени, и тогда все другие будут дрожать перед ними. Теперь вы видите верное решение? Вам ясен мой ответ? Вы слышите рёв Дракона? Итачи хватается за тюль вспотевшими от волнения ладонями; кажется, он не дышит уже несколько минут. С улицы доносится громкий рык дракона, окончательно подавляющий любые возможные желания поспорить. — Наша воля крепка, пока мы с честью принимаем решения, — продолжает Саске. Теперь он не объят тенями от свечей, теперь он сам — пламя, что отбрасывает тень на остальных. — Нам не страшны враги и предатели. И наш клан станет только сильнее, когда Цветок станет моим! Напряжённость вечера лопается, как струна, и зал взрывается хлопками и поддерживающими возгласами. Ликуют все, потому что сегодня каждый получил силу пламени, каждый ощутил волю и непреклонность Дракона. У Итачи сердце подскакивает к горлу, ведь и его тоже коснулся огонь. Но вместе с тем его руки по-прежнему холодны, как лёд, а в душе мается горькая тревога. Смутно, лишь благодаря интуиции, он понимает, что уже испытывал подобное, когда его мать умирала в родах. Тогда торжество от рождения великого отпрыска Красной луны смешалось с болью от потери прекрасного Цветка. Клан не мог не радоваться появлению Саске, но лил горькие слёзы по ушедшей Микото. Всеобщее ликование — отдушина для глупцов, но Итачи не глуп. Беспокойство, тонкое и слабое, оседает на кончике языка. — Ты не рад? — тихо спрашивает Шисуи. — Рад, конечно, — отвечает Итачи и не врёт. — Только вот за подобными триумфами всегда следует смерть. — Спишу твои слова на предсвадебную меланхолию. Итачи не отвечает, сосредоточенный на происходящем, но Шисуи продолжает: — Итачи, просто позволь себе быть счастливым. Ты никогда не думал о себе, а сейчас твои мечты воплощаются в реальность. Это ведь такая редкость — быть в браке по взаимной любви. — Он тих, но настойчив в своих словах. — И даже если счастье не будет долгим, то насладись им сполна, пока можешь. Сегодня твой вечер, и Саске желает видеть блеск твоих глаз. Беспокойство немного стихает. Итачи ещё терзают смутные ощущения после странного видения, но... Шисуи развеивает их, давая наконец вздохнуть полной грудью. Действительно: не стоит отдаваться мыслям о том, что их судьбы ожидает трагичный финал. Сейчас клан торжествует и принимает важное решение, а сам Итачи получил то, чего желает всем сердцем. — Я всегда слышал от тебя самые правильные вещи, Шисуи. Спасибо, — тихо говорит он. Шисуи коротко улыбается, склоняясь в вежливом поклоне — перед Итачи и… перед подошедшим к ним Саске. Тот отбрасывает тюль и без колебаний говорит: — Идём. Итачи даже сейчас не забывает о приличиях и первым делом, — кажется в выученном рефлексе, — опускает взгляд перед принцем и наследником. Но Саске нет дела до дворцового этикета, он берет Итачи за руку и уводит его в небольшой сад. Теперь уже никто не сможет их осудить за столь вызывающее поведение. Цветок принадлежит Дракону — и если раньше это было скорее красивой метафорой, то теперь — неоспоримый факт. Тёплый свет зала остаётся позади, как и тяжесть последних часов. Внутренний дворцовый сад, окружённый высоким каменным забором, словно прячет от душевных мук. Кажется, что прошедший Совет — лишь страшный сон. К тому же, советники и Император поспешат отпраздновать принятое решение, и уже никто не потребует присутствия будущих молодожёнов. Итачи, наконец, чувствует, как согреваются его пальцы в горячей ладони Саске. Он идёт за ним и смотрит на раскат его плеч, на ровную воинскую осанку, и страх, тревога отпускают его. Теперь всё решено. Ведь так? Когда получаешь то, чего так сильно желал, то не можешь поверить в собственное счастье. Это похоже на оглушение: всё вокруг смазывается, и остаётся хвататься за горячую сильную руку. Итачи вдруг думает: “Я бы действительно умер от тоски, если бы меня отправили в другой клан”. Какой долг, какие обязательства? Смог бы он вынести разлуку с Саске? Конечно же поехал бы, конечно же принял связь с нелюбимым альфой, но только сейчас, прислушавшись к своей природе, понимает, что не смог бы выносить ребёнка и быстро завял от невыносимой тоски. Он бы не смог выполнить возложенных на него обязательств, и от этого страдал сильнее. Страшные мысли. Но вот Итачи смотрит на Саске в блеске яркой луны и теперь воспринимает их, как поднявшуюся пыль от старой книги — достаточно смахнуть рукой, и её как не бывало. Саске уводит Итачи под сень клёнов и абрикосов, где тени особенно густые — здесь тихо и уединённо. Лунный свет с трудом пробивается через сплетение раскидистых ветвей. Саске оборачивается, и теперь он лицом к лицу с Итачи. — Ты ведь станешь моим? — неожиданно взволнованно спрашивает он. Уверенность, которую он демонстрировал мгновением ранее, сменяется лихорадочным блеском в глазах. Итачи удивлённо чуть приподнимает брови, а Саске бережно берёт его лицо в ладони. Они становятся ближе друг к другу. — Что за вопрос? Ведь всё решено, — отвечает Итачи, тихо и немного скованно. Он касается пальцами плеча Саске, словно пытаясь успокоить его и понять, чем вызвано такое волнение. — Я знаю, что ты верен долгу. Знаю, что принял бы любое решение. Но здесь и сейчас я спрашиваю тебя не как наследник клана, — поясняет Саске, и теперь всё становится понятно. — Я хочу услышать ответ от тебя, моей любимой омеги, а не от того, кто с такой честью служит отцу и выполняет обязанности Цветка. От тебя, Итачи. Мне важно знать, что ты сам этого хочешь, а не потому, что так решено на Совете. Итачи тонко и долго выдыхает. Он всегда следовал правилам, потому что понимал собственное положение — быть первенцем-омегой тяжёлая ноша. Долгое время его преследовало клеймо разочарования, но вместе с тем он стал душой клана — заслужил это собственным умом и достоинством. Как оказалось, почти не помня своей матери, Итачи взял от неё лучшее: доброе сердце и несгибаемую волю. Он никогда не позволял чувствам взять верх. А сейчас именно тех спрятанных чувств желает Саске. Итачи, непривыкший к такому ровно так же, как и к откровенностям, даёт себе право быть счастливым. Шисуи подарил ему верный совет, и от этого действительно становится легче. Теперь ничто его больше не сковывает, теперь можно проявить свои желания. И так хочется стянуть с себя неудобные одежды, неудобные канзаши, неудобные гэта — в знак окончательной искренности перед Саске. — Сегодня исполнилась моя заветная мечта: теперь я могу любить тебя открыто. — Итачи подаётся немного вперёд и прижимается к щеке Саске губами, горячо выдыхая. — И всё это только благодаря тебе. Ты был неукротим, как дикое пламя. Боги, Саске, я так люблю тебя. В груди сворачивается тёплый, искристый ком, от которого сбивается дыхание. Вся природа Итачи трепещет и плачет от радости, что теперь ей позволили потянуться к своему альфе. В ответ Саске обнимает за талию и крепко прижимает к себе, а сам Итачи точно так же цепляется за него, пытаясь не заплакать от переполняющего его счастья. Теперь он может жаться к нему, трогать его, питаться жаром его кожи, и… целовать. До этого им нельзя было так интимно и долго касаться друг друга. Точнее, нельзя было Итачи. Его роль любимого и непорочного Цветка запрещала быть откровенным, любой запах на нём — даже запах Саске, — сразу же опорочил бы его честь. "Если ты позволишь себе слишком много, а я не смогу тебе противостоять, то знай, что следующим днём я выйду в сад и прилюдно сделаю себе сеппуку", — однажды сказал Итачи, когда Саске, гонимый своей необузданной природой и явлением запаха любимой омеги, попытался оттеснить его к стене. Тогда его ладони, жадные и горячие, сжимали шёлковые ткани кимоно и грозились распустить их по швам. Его губы, такие же жадные и горячие, ходили по открытой шее и пытались уйти под самый ворот развязным поцелуем. Саске был пламенем, он ласкал Итачи необузданно, но с нежностью, заставляя его растекается от возбуждения. Сам Итачи остолбенел, не мог пошевелиться. Его одновременно съедал ужас от посягательств на свою невинность и обида за то, что с ним вообще так поступают. В глубине души он понимал, что Саске увлечён появившимся у него запахом, но так просто требовать его внимания — больно и возмутительно. Угроза про сеппуко была реальна. Итачи бы действительно не вынес такого унижения, даже от Саске. И Саске остановился. Больше ничего подобного не повторялось. Саске научился держать себя в руках и прикасался исключительно после разрешения или же очень незаметно и коротко. Итачи очень это ценил. Теперь же можно почти всё — они друг другу наречённые, их брак одобрен. Теперь можно прикасаться, целовать, оставлять на себе запах. Осталось только дождаться брачной ночи, чтобы окончательно связаться друг с другом. Саске ловит Итачи за подбородок, оставляет короткий поцелуй на его верхней губе — нежно и бережливо. Для первого раза это самый лучший жест. Итачи благодарен, что даже сейчас Саске не берёт от него слишком многое. — Я хочу, чтобы в нашу первую ночь ты цвёл всей природой. — Я отдамся тебе целиком. Ты получишь меня всего, — обещает Итачи, кладя голову Саске на плечо и доверительно прижимаясь к нему. Сегодняшний вечер приносит им покой, любовь и уединение.
