Про склонность к анализу и вечерние дожди

Катя однажды сказала ему, что во всех людях находятся предметные ассоциации. Забывать людей гораздо сложнее, если у тебя не только перед глазами напоминающие предметы про кого-то, но будто они сами. Фотографии, футболки, рубашки в клетку, поцелуи под подъездами и заколки в машине. Может поэтому у Жданова в голове образ Кати стойко закрепляется за почти всем, что его окружает: блики на очках, трещинки на губах, стихи в открытках, стук клавиатуры и тонкая чёрная папка на столе. Всё это складывается в одну незатейливую и простую картинку под веками, но такую запоминающуюся и щемяще-родную — клейкое соединение воинственной любви и тёплой зимы. Это могло так и остаться просто словами в их вторую ночь в квартире Малиновского, если бы не укол под рёбра странной нежности к Катерине. Его стены запомнили бы их вот такими — простыми, сентиментальными и почти искренними, Жданов мог бы даже пожалеть, что всё случилось не у него. Но тогда он бы просто сошёл с ума. Андрей — сломанная гитара. Футбольная форма, сухие губы, терпкий алкоголь и снежинки за окном. Так тоже говорила Катя. Он поцелуй в шею, запах нарциссов, дорогой костюм и свобода. Жданов не хочет быть просто ассоциацией, но, сидя в машине, где всё говорит только о Пушкарёвой, он надеется, что в её жизни теперь много костюмов, больше нет никаких нарциссов, а главное — никто кроме него её не целует в шею. Глупо, конечно, но ничего поделать с собой он не мог. Его жизнь вся теперь структурирована, серая и предсказуема. Трагедия кого-то повзрослевшего, прописанного, заготовленного. Невозможность испытать хоть что-то такое же, как тогда с ней, кажется ему пресной, совсем безвкусной. Вечное воспроизведение того, что было и что могло бы быть, если бы не. — Она меня не простит, — вдруг произносит Андрей, сидя в их с Малиновским норе на производстве, и понимает, что эти слова осели золой в груди. Но произносит их вслух, чтобы осознать всю тяжесть ситуации. Чтобы быть готовым к любому исходу. Ромка отвлекается от бумаг, поднимая глаза на Жданова, а в месте с ними и удивленные брови. — Да прекрати, Жданчик. — говорит он, — Кирюша отходчивая. Ну, побесится немного, ты к ней приедешь, наговоришь ласковых слов, и она оттает. Как учит нас великая Камасутра: безвыходных положений не бывает. Он усмехается, довольный своей шуткой. — Я не о Кире. Малиновский затыкается и поджимает губы. Слов утешения по поводу Катерины у него не находится. *** Катя однажды сказала ему, что самая прекрасная метафора сокрыта в звёздах. Когда он в очередной раз на Луне клянется в своей любви, она говорит, что всё выглядит невероятно красивым только издалека, ведь, соприкоснувшись, можно обмануться, потому что звёзды в лёгких разводят пожары, а потом просто взрывают тебя. И когда тебя вскроют, в тебе не будет ничего, кроме той самой звёздной пыли. Она говорила, что им рано или поздно придется за всё заплатить. Катя говорила так, словно её сердце до сих пор разбито. — «Это так трогательно» — говорила она, читая его открытки, и Жданову казалось, что Катя заслуживала гораздо большего, чем пошлые изречения Малиновского. И он мог бы написать ей целую повесть о любви, но проблема в том, что он её тогда не любил. Андрей находит в бардачке машины не заколку — визитку. Ресторан «Мармеладов» в десятке метров от его машины, и веет тревогой. Разве ещё не любил? Тогда, после нового года, после выставки с экскурсией Юлианны. Любовь часто начинается с самообмана и почти всегда заканчивается обманом другого человека. Осознание любви к нему пришло, когда он сказал Кире то, чего по-настоящему не испытывал. И всё кончилось, потому что врал самому себе и Кате до тех пор, пока она не ушла из его жизни. Жданов всматривается в окно ресторана и видит почти семейную идиллию. Зорькин сидит с перебинтованным пальцев в коричневом пиджаке с пятном от строительного клея. Валерий Сергеевич уютно прижимает к себе жену, вдыхая запах её волос, неизменно выпечки и какого-нибудь супа. Старый проигрыватель скрипел записью вальса, и посреди захламленного помещения Катя танцевала с тем самым хозяином визитки. Жданов, почему-то, чувствует себя вуайеристом, подглядывая за этой картиной. Музыка стихает, и все возвращаются к тяжелой работе. Пушкарев что-то громко говорит Коле, маша руками, и Катя спохватывается за тряпкой на подоконнике. И застывает. Держа в руках бутылку чистящего средства для стекла, не издавая ни единого звука. Смотрит на Жданова сквозь очки и, наверное, не верит, что он там на улице настоящий. На ней синий рабочий комбинезон, рассказывающий историю про кофе, пыль от мебели и краску. Историю про то, как разительно теперь её жизнь отличается от той, которая у неё была с ним. В дорогих ресторанах, вязанных пиджачках, с запахом его новой пахучки для машины. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, натягивая пальто, и подходит ближе, выдыхая всё еще морозный воздух. Сколько там прошло с их последней встречи? Две недели? Три? Казалось — пол жизни. У неё теперь кудрявые волосы и усталая улыбка. От неё больше не веет отчетами и ромашковым чаем, свобода теперь её ассоциация. — Не знаю, — честно отвечает он, засовывая руки в карманы джинс. *** Это странно. Они сидят на жесткой лавке на детской площадке недалеко от ресторана. В машину Катя садиться отказалась наотрез, поэтому пришлось искать место на улице. Она кутается в свое пальто, молчит и смотрит на небо без единой звезды. Андрей закуривает первую за неделю сигарету. — Прости меня, — его голос тихий, на грани слышимости. Катя усмехается, грустно вздыхая. — Терпеть не могу, когда люди извиняются. Не делай то, за что нужно извиняться. Жданов кивает. Это только у себя в голове, представляя их встречу, он мог на придумывать кучу слов для неё. Миллионы вариантов извинений, уверенней в своем исправлении, рассказов о том, как ему было тоскливо, и как всё можно исправить. Увы, но в жизни он и два слова связать не в состоянии. — «Мне нравятся твои волосы», — говорит он, касаясь пальцами мягкой кудряшки. — «Ты счастлива?» — спрашивает он, сглатывая ком в горле под её шумный вздох. И она молчит, словно её за это время и правда распороли, и там, внутри у неё, не осталось ничего, кроме долбанной звездной пыли. — Неужели ты сможешь забыть всё, что между нами было? — почти отчаянно шепчет он. — А что было? — она прикрывает глаза, снимая очки, — Мы встречались чуть больше месяца, если это можно так назвать. Дважды переспали, ты подарил мне десяток фальшивых открыток и пару шоколадок. Ты об этом? — она поворачивается, открывая глаза. Жданову кажется, что Катя сейчас похожа на потерянную фотографию, и будто бы он искал её так давно, как напоминание о том, что всё ещё жив. Но сил у него нет, как и слов не находится. — И это ничего не значит? Её рука прохладная, касается его шеи, осторожно поднимаясь выше — к скулам, совсем-совсем близко к губам. Очерчивает линию подбородка, тянется поправить черную челку. И мягко так улыбается. Её глаза печальные, почти виднеются слёзы, но она держится и гладит его лицо. И вот это прекрасней всех поэтичных метафор вместе взятых. — Это ничего и не должно было значить, — отрезает она, — я тоже должна извиниться. Я не должна была поддаваться тебе. И спать с тобой тоже не должна была. Прости. И его прошибает током. — А если бы мы встретились при других обстоятельствах? — как последняя соломинка предположение, — Если бы не «Зималетто» и Кира? — Прошли бы мимо. — выдыхает она, убирая руки в карманы пальто, — Даже не заметили бы. И это так невыносимо больно, потому что в какой-то момент чувствовалось, будто им действительно суждено. *** — Ты такая умная, Пушкарева, — говорит ей Коля, — но такая дура. Катя с этим согласна. А ещё она жалеет, что вообще умудрилась рассказать Зорькину про разговор со Ждановым и своё бесконечное вранье ему. Тогда казалось это правильным, теперь же — чем-то ужасным и безвозвратным. — Даже если у тебя есть рот, его необязательно открывать, — Зорькин фыркает, откусывая пирожок, и закатывает глаза. — А что мне оставалось делать? — Господи, Катя, ну ты же всё ещё его любишь. — он смотрит совсем серьезно и цепко, — Если скучаешь — встреться с ним. Если хочешь поцеловать его — целуй. Если хочешь переспать с ним — переспи. Делай всё. Тогда не будет сожалений. И, наверное, только поэтому Катя решается позвонить Жданову. Только поэтому она, сдерживая слёзы, назначает ему встречу. Он подъезжает под подъезд к ней через полчаса. Она садится в машину, полную призраков прошлого, вдыхает запах его одеколона, подмечает взглядом потерянную резинку для волос. — Кать… — Солнечные зайчики на твоих волосах. Они говорят одновременно, и так же вдвоем замолкают, смущаясь от неловкости. Жданов нервно касается шеи, потирая затекшие мышцы. — Солнце бликует в волосах, и это отвлекает меня от ощущения необратимости. Я бы не смогла вынести столько любви и боли вперемешку одна, но я, кажется, выношу, и от этого ещё хуже. Андрей просто смотрит на неё. Просто смотрит и чувствует, как по сердечной мышце растекается растопленный мёд. Его затылок холодный и мокрый от волнения, но пальцы и грудная горят так, что дышать трудно. Чёрт, он так её любит, вот, блять, и всё. Никаких метафор и сложностей. Элементарное и вполне определяемое чувство, пойманное на закате, который они встречают у него в машине, на том же месте, где он однажды набил морду шпане её двора. — Я тебя люблю, — шепчет Андрей. Катя кивает, и всё же не удерживает слезу. Жданов обнимает её покрепче, утыкаясь в макушку с запахом подступающей весны. Он надеется, что февраль запомнится ему двадцать седьмым числом, а не любым другим. Катя улыбается сквозь слёзы, потому что знает: так и будет.