Убить Приора

Чем ближе к совершенству каждый станет,

Тем ярче в нём добро и злее зло.

(Данте А. «Божественная комедия»)

      Новая неделя начинается с утверждения загруженного графика. Активисты, сформировавшиеся в Организацию защиты прав псиоников, направляют Совету запрос на согласование демонстрации. По этому случаю созывается собрание, на которое приглашают и Иво. Лу напрашивается присутствовать как внештатный сотрудник — говорит, что она достаточно в себе, чтобы начинать входить в рабочую колею телохранительницы Приора. Иво некоторое время упирается, но под натиском Лу сдаётся. Маттиас занят своими бесконечными делами. Лу предполагает, что половина из них — подпольные и незаконные, но кто его остановит? Только боженька. Дни отсутствия Маттиаса Лу с Кеем распределяют между собой, вспоминая, как работали раньше, плечом к плечу. Иво заказывает Лу новую мебель в блок, не спрашивая, что случилось — Лу думает, что Гектор, просмотревший камеры, сообщил ему обо всём. Стыд, поднимающийся откуда-то из глубины души, давит, но Лу старается не думать об этом.       Мадемуазель Фёзи, новая секретарша Иво, — хотя учитывая, что прошёл уже год, получается, стиранная «Лаской» — держится особняком и в их диалогах, если они не затрагивают работу и непосредственно её, старается не участвовать. Лу может её понять — если бы она могла, сама бы от себя держалась подальше.       В здании Совета ничего не изменилось с тех пор, как Лу была здесь в последний раз. Бесчинства мародёров, вылезших в момент, когда Семёрка в своём неполном составе разрушала Стену, коснулись только наружного фасада и были устранены в кратчайшие сроки — Кей показывал Лу фотки, сохранившиеся в интернете. Она задирает голову, рассматривая расписанный библейскими сюжетами плафон, ловит дежавю и улыбается: в какой-то степени это даже приятно — понять, что жизнь продолжается, а не остановилась вместе с её смертью и последующими страданиями.       Мадемуазель Сарду присутствует на собрании, но держится максимально далеко от Иво Мартена и его телохранителей. Лу давит вину, текущую по венам вместо крови, впивается ногтями в ладони и смотрит только прямо перед собой, думая: когда-нибудь Сарду сможет простить её? Заказное убийство — логичные последствия. Лу даже не злится. Немного печально за свою жизнь, как часть остаточного эгоизма, но не больше. Все, кто участвовал в покушении на маму, мертвы — чем она заслужила поблажку? Лу замечает, как Сарду периодически испуганно зыркает на Иво, но он не удостаивает её ответным взглядом. Вероятно, имел место разговор, наполненный угрозами и шорохом кожаных перчаток. Лу опускает взгляд на руки Иво — бледная кожа и сейчас скрыта ими. Иво больше не принимает препарат, чтобы сдерживать свои пси, и Лу нередко замечает его в тренировочных блоках Корпуса Содействия. Инструктор не даёт ему послаблений — наверное, так и должно быть. Когда обладаешь силой, которая способна убить, приходится держать себя в тотальном контроле.       Демонстрацию в итоге разрешают. Иво рассказывал, что полгода назад активисты уже пытались добиться упразднения меток «пси», проведя аналогию с заклеймённым скотом, но у них ничего не вышло. Церковь и Совет твёрдо стоят на том, что маркировка необходима — не ради унижения людей, а для наглядной демонстрации их присутствия в обществе. Лу только закатывает глаза, узнавая, как Церковь обернула новое значение татуировок себе на пользу. Теперь же активисты собираются требовать от властей упразднения вивисекции. Лу догадывается, что это тоже не возымеет эффекта: в послештормовом мире при острой нехватке численности населения никто не станет отказываться от возможности — и необходимости — найти способ стабилизировать человеческий геном. К тому же вивисекции подвергаются только осуждённые на пожизненное заключение. К разбору на органы, впрочем, приговариваются теперь не только псионики, но и нестабильные с чистыми — таким образом Инквизиция освобождает тюрьмы Нью-Пари и переиначивает значение казни, прикрываясь наукой. Лу знает, что это необходимо — она мечтает застать расширение Нью-Пари и разрушение прежнего Периметра, а для этого нужно выяснить, как обеспечить людям выживаемость.       По сути, выход есть, но и Церковь, и Совет боятся такого расклада. О псиониках начинают говорить как о новом человеческом виде, и многих консервативных чинуш это злит. Общество, состоящее только из сверхлюдей, обречено на смерть — потому что оно неспособно справиться с такими силами и выстроить иерархию, говорят они. Лу старается не закатывать глаза слишком часто. Чистые ссутся, что их сместят с вершины пищевой цепочки — и процесс уже запущен. Теперь, когда мир знает, что у сверхпсиоников есть иммунитет к внешнему миру, курс на чистоту генома кажется бессмысленным. Иво объясняет Лу, почему это суждение неверное. По крайней мере пытается. Выглядит так, будто и сам не особо в это верит, но чётко говорит, что разделяться нельзя — это приведёт только к новой катастрофе. Через десяток лет, когда созданные Жаном-Франсуа мелкие сверхпсионики подрастут, можно будет поднять вопрос о формировании новых подразделений в Корпусе, которые займутся исследованием и освоением территорий за Периметром, а пока их, взрослых, всего двое, рыпаться некуда.       Дети, которых Жан-Франсуа наплодил, желая создать себе армию, распределяются по семьям и интернатам в зависимости от наличия пси, в этом никаких изменений нет. Некоторые родители возмущаются тем, что к их милым деткам подселяют такие опасные кадры. Иво посещает два интерната, позволяя прессе осветить эти мероприятия, выступает с небольшой речью, координирует епископов и кардиналов, занимающихся вопросами образования и социализации детей, подвергшихся пыткам, а также тайно перевезённым из Турции. Самым старшим не больше десяти — Лу отсчитывает их возраст, предполагая, что после уничтожения первой лаборатории, в которой Жан-Франсуа держал Маттиаса, вторая была воссоздана только в его семнадцатилетие. У некоторых мелких уже проявились пси — их фиксируют и продолжают наблюдение. Выходит так, что у двух псиоников не может родиться чистый или нестабильный, но способности не всегда проявляются в раннем возрасте. Лу много думает о братьях и сёстрах Маттиаса: все они в итоге были сверхпсиониками, но Викарий не дождался проявления их способностей, посчитав нестабильными. Уничтожил вместе с остальными уликами после побега Маттиаса. Он рассказал эту историю Лу совсем недавно в кратком виде, мол, так и так, была одна лаборатория, родители Иво надавили, её пришлось уничтожить, а потом, спустя несколько лет, в противоположной стороне Периметра, появилась другая, и туда я тебя отвёз, когда промыл мозги. Лу о многом догадывается: и что их с братом побег мог стать одной из причин, и что Викарий, разрушая одно, уже планировал другое. Маленькая девочка, прячась за другими, выглядывает из-за чужих плеч и смотрит на Лу с интересом. Иво сказал, что она способна контролировать радиацию и является крайне ценным кадром для всего научного сообщества. Лу аккуратно поднимает ладонь и машет девчонке, пока Иво подводит речь к концу — мелкая, смущённо улыбнувшись, машет в ответ. Их немного — человек двадцать пять, может, чуть больше, и в соотношении с полуторамиллионным населением Нью-Пари и близлежащих пригородов это меньше одной сотой процентов, но проблема в том, что при нестабильно-чистом большинстве эта кучка мелких в один день может подчинить себе всю агломерацию. Именно этого боятся чиновники и сами чистые. Лу с отвращением думает, что если бы псионики хотели мирового господства, то давно бы уже добились этого.       Телепатия, которую с таким раболепным ужасом ждут власти, ни у кого не появляется. Лу справляется о судьбе Эдмана — он по-прежнему живёт с няней, в свои восемь лет не проявив никаких сверхспособностей. Иво говорит, что они смогут навестить его в интернате года через три-четыре с практически стопроцентной вероятностью.       Следующим мероприятием, которое они посещают на этой неделе, становится место преступления. Десяток мародёров, собравшись в кучу, разграбили один из складов Корпуса Содействия и убили двух охранников. Иво смотрит в глаза каждому, и Лу думает — неужели их лица не снятся ему в кошмарах? Если бы не громкие убийства и несколько свидетелей, с делом разбирался бы дознаватель, за которым закреплён этот район. Иво, всё ещё наделённый уникальным правом вынесения приговора на месте, отправляет семерых из них под суд для дальнейшего установления соответствующего тюремного срока без возможности УДО, а троих, как он любит это называть, «субсидирует в пользу науки». Лу наблюдает, как псионичку и двух мужчин, у одного из которых она тоже замечает клеймо, поднимают на ноги и уводят бойцы, заталкивая в отдельный автозак. Остальных очередью грузят в два свободных. Уже сегодня вечером в новостях появится строчка об этом инциденте. Лу не может отделаться от мысли, что если бы у неё не было привилегий, она бы села в эту душиловку четвёртой, а потом добровольно-принудительно пожертвовала органы ради будущих поколений чистейших людей.       — Чё такая кислая?       Маттиас оказывается за спиной так внезапно, что Лу дёргается. Иво в кабинете нет — вышел на кухню или ещё куда-то. Она оборачивается, устало вздыхая — вся эта неделя её вымотала, а впереди день рождения Иво и сессия с психотерапевтом, на которой она должна будет разобрать свои импульсивные поступки, Седьмую и душащие эмоции.       — Завтра праздник.       — Ему тридцать пять, да, взрослый дядя. — Маттиас плюхается на диван рядом с Лу, и она падает ему головой на плечо, обнимая за руку. — Каково тебе встречаться с таким папочкой?       — Единый…       — Что?       — Замолчи, — небрежно бросает Лу, сжимая его напрягшийся бицепс: то ли Матт стал в качалку ходить, то ли она раньше не мацала его, но мышца под ладонью оказывается крупной и приятно упругой, как тренажёр для разработки кистей. — У меня всё ещё нет подарка. Я без понятия, что ему дарить.       — И ты не спрашивала? Может, он что-то хочет.       Лу отрицательно качает головой. Поясняет, что тогда сюрприза уже не выйдет. Вздрагивает, слыша шаги за дверью кабинета, но Маттиас отмахивается — не Иво.       — Тогда ты можешь надеть самое красивое бельё, повязать бантиком и подарить.       — Себя?       — Нет, меня!       Лу раздражённо цокает и пихает его в плечо. Маттиас не реагирует. На его лице вслед за ухмылкой отображается сложный мыслительный процесс, и Лу расслабляется — пока он думает за неё, ответственность на секунду сброшена и можно тупо попялить в пол.       — Где ты вообще был?       — Бегал.       — Странно. Почему футболка сухая и не пахнет?       Лу получает ответный тычок и ухахатывается на диване одна — Маттиас вскакивает, возбуждённо рассекая кабинет широкими шагами. Она наблюдает за ним, прижавшись щекой к тканевому сидению, пока он не останавливается посередине комнаты с горящими глазами. Придумал.       — Если не знаешь, что купить в подарок, сделай это своими руками. Смена ведь уже закончилась? — Лу кивает, поднимаясь с дивана. Маттиас продолжает заговорщическим тоном. — Тогда предупреди Иво, что мы воспользуемся его кухней, бери Кея и пошли.       — Куда?       — Готовить подарок, родная.       Пока Лу уходит искать Иво и Кея, Маттиас скрывается в его апартаментах. Доступ у него тоже, оказывается, есть. Лу думает, когда это произошло: сразу после её смерти или спустя несколько месяцев тесного общения, когда Иво понял, что Маттиасу точно можно доверять? Он, по-прежнему занятый работой, находится в местном кафетерии на том же этаже в компании мадемуазель Фёзи. На просьбу о разрешении занять его кухню отвечает согласием и возвращается к обсуждению документов, которые секретарша перекладывает из одной стопки в другую, изредка внося правки ручкой поверх печатных букв. Кей зависает в тире, отстреливает одну мишень за другой. Лу морщится от громких звуков, закрывая уши, когда чувствует, как тело начинает потряхивать — бесконечные флэшбеки, чтоб их чёрт побрал. Кей, заметив Лу, прекращает стрелять и снимает объёмные наушники.       — Ты уверена, что это хорошая идея?       Лу пожимает плечами.       — По крайней мере мы попробуем. Ничего другого я не придумала.       Кей соглашается, хоть и выглядит не шибко вдохновлённым. Они вместе поднимаются обратно на этаж апартаментов, Лу прикладывает ладонь к сканеру и галантно пропускает Кея первым, успев игриво шлёпнуть его для скорости. Маттиас уже расставляет заказанные продукты по столешнице, чувствуя себя на кухне Иво как дома.       — Что готовим?       — На сложные торты времени нет, — отзывается Маттиас, засовывая маскарпоне на полку холодильной камеры, и поворачивается к Кею, приветственно улыбаясь; Лу замечает, что взгляд у него при этом по-странному хищный. — Будем делать меренговый рулет, только в виде торта.       — Ты знаешь как?       — Иначе я бы не предложил, Кей.       Лу замечает это непонятное напряжение, когда Кей проходит мимо Маттиаса к раковине и намыливает руки. Матт выуживает из кучи навесных шкафов миксер — Лу такой давно не видела, её кухонный блок смешивает и нарезает всё сам, как банкомат считывает деньги. Она встаёт рядом с ними, заглядывая Маттиасу в телефон: подключившись к системе «умного дома» Иво, он выводит сайт с рецептом на сенсорный экран, встроенный в одну из столешниц.       — Разъедини яйца, Кей. Нужны белки. — Маттиас поворачивается к Лу, подпихивая её бедром. — А ты взвесь всё.       — Сколько слоёв?       — Думаю, трёх будет достаточно.       Лу находит на сенсорной панели раздел с весами и принимается насыпать тройную порцию сахара в глубокую миску. Лимонный сок распределяет таким же образом, наблюдая за Кеем, пытающимся десятком разных способов отделить желток от белка. Маттиас замирает с пакетом замороженной малины, тоже смотря на Кея. Он, чувствуя их взгляды, неаккуратно роняет желток в миску с белками и чертыхается.       — Что, бабушка не учила тебя разъединять яйца?       Кей вскидывается, поджимая губы. На подошедшего помочь Маттиаса смотрит так, будто он собирается ткнуть его в эти белки лицом. Матт аккуратно забирает у Кея из рук надтреснутое яйцо, за которое он схватился по инерции, и задевает его пальцы своими. Лу этот жест не кажется случайным, но Кей ничего не говорит, только сощуривается. Маттиас показывает ему, как легко и быстро отделить желток от белка, комментируя свои действия тоном взрослого, объясняющего ребёнку, как зубы чистить. Лу вздыхает, решая вкинуть что-то тупое, чтобы отвлечь их внимание.       — Жаль, этот торт без муки.       Маттиас с улыбкой поворачивается к ней, подбирая со стула оставленный на нём пакет с малиной.       — Хочешь уничтожить его кухню?       — Нет, но было бы весело.       — Нам и так не грустно. Да, Кей?       Он не отвечает, но с его стороны отчётливо слышно громкое цоканье. Лу включает ритмичную музыку на телефоне, кладя его на обеденный стол. Лавирует между ними, помогая с яйцами и начинкой, расставляя отмеренные на весах ингредиенты в порядке их засыпания в миксер. Кей долго возится с кучей кнопок и режимов. Залитые в чашу белки раскачиваются от его потуг. В итоге ткнув на что-то, Кей включает миксер, и венчик начинает медленно крутиться, взбивая их. Маттиас прищуривается.       — Мы так до завтра будем тут торчать. Прибавь скорости.       — Как?       — Кей, там всё написано.       — Ничего здесь не написано, даже на кнопках не нарисовано.       — Нажми на левую сверху.       — Какую левую сверху? Здесь четыре кнопки слева сверху.       Маттиасу приходится снова бросить приготовление начинки. Он прижимается бедром к Кею, когда подходит, встаёт непозволительно близко — Лу аж отступает, чтобы не стать частью этого перформанса. Внимательно посмотрев Кею в глаза, Маттиас берёт его руку, отсоединяет от ладони указательный палец и жмёт им в кнопку со знаком «плюс» — слева сверху. Лу давит смешок в горле, заламывая руки за спиной.       — У меня нет миксера, а Ребекка не любительница готовить.       — Не оправдывайся, Кей.       — Я не…       — Следи, чтобы не выплеснулось.       Кей хмурится, выпутывая руку из хватки Маттиаса и прижимая ладонь к груди так, будто Матт её покусал.       — А оно может? — спрашивает тихо, неуверенно. Маттиас только ухмыляется, возвращаясь к плите и своей кастрюльке с варящейся малиной.       Лу отвечает Иво на смску, сообщая, что всё в порядке и они заняты, так что пока ему лучше ещё поработать, а после присоединяется к Кею, здраво решая, что Маттиасу помощь нужна в меньшей степени, чем ему. Кей, заразившись её хорошим настроением, тоже пританцовывает. Они обсуждают события последней недели, не затрагивая тяжёлые моменты, тырят у Маттиаса по ложке малиновой начинки и, когда белки достаточно взбиваются, добавляют сахар и лимонный сок. Последним всыпают кукурузный крахмал. Маттиас, закончив с начинкой, снимает кастрюльку с огня и оставляет её на деревянной подставке остывать. Заглядывает в чашу миксера, оценивая взбитую основу, и кивает. Кей расстилает бумагу для выпечки — три прозрачно-коричневых листа. Лу находит кольцеобразные формы, в которые они и выкладывают получившуюся густую смесь. Она, вооружившись тарелкой с миндальными лепестками, обходит стол, посыпая каждому его круглый корж. Выходит красиво, аромат стоит уже аппетитный. Маттиас открывает разогретую заранее духовку и поочередно ставит противни с меренгой внутрь. Лу щёлкает по выключателю чайника и наблюдает, как красивый жёлтый цвет подсвечивает закипающую внутри прозрачной чаши воду.       Маттиас с Кеем зависают напротив миксера, добавляя в него маскарпоне, сливки и сахарную пудру. Какие жать кнопки, Кей уже знает, и Маттиас удаляется в поисках чая, когда огромное белое облако вдруг взрывается над миксером. Лу вздрагивает, удивлённо вытянув лицо. Каштановые волосы Кея покрываются постепенно оседающими частичками, и Лу узнаёт в них сахарную пудру. Зажимает рот рукой, чтобы сдержать смех, когда Кей с каменным лицом поворачивается к ним. Маттиас, наоборот, ухмылку спрятать даже не пытается.       — Ты сказал нажать на ту же кнопку.       — Нет, Кей, я сказал нажать на левую верхнюю.       — Сука, там их четыре!       — И я показал, на какую конкретно. Ты просто отвернулся в этот момент. — Маттиас шагает Кею навстречу и проводит пальцем по его щеке, слизывая тонкий слой сахарной пудры. Кей встряхивается, неприязненно дёргая губой. — Сладкий, как я и думал. И сколько нам теперь пудры досыпать, а?       — Не знаю, — Кей отмахивается, пытаясь убрать с себя пудру так, чтобы не ссыпать её на пол, но выходит у него откровенно плохо. Вся столешница вокруг миксера в сахаре. Лу подходит, чтобы помочь, отряхивает плечи и грудь Кея, пока Маттиас ласково прочёсывает пятернёй его волосы. Лу, стоя за спиной Кея, молчаливо, одной мимикой задаёт возмущённый вопрос, который, если бы она произносила его вслух, звучал бы как «какого хера ты творишь?», но Маттиас только ухмыляется в ответ. Очевидно, что он доёбывает Кея намеренно, но почему? Лу опять что-то пропустила.       Замешанный крем они наносят на подрумянившиеся коржи меренги. Кей размазывает медленно и аккуратно, Маттиас — более небрежно, не заботясь о том, чтобы промазано было всё чётко по периметру, а у Лу получается слишком тонкий слой — Матт командует ей намазать потолще, иначе торт выйдет сухим. Поверх белого крема Маттиас наносит остывшую малину, оттеняющую белые коржи.       — Как же классно выглядит. Я покупала такой рулет в магазине, но он был жутко пресным.       — Этот будет вкусным. Кей, — Маттиас, выбросив пакетик, из которого он выдавливал малину, подходит к нему и встаёт сбоку, — перекладывай свой слой на мой.       Кей вертит пергамент, судя по его задумчивому взгляду, прикидывая, как оторвать меренгу от него и переложить к Маттиасу так, чтобы ничего не рассыпалось и не упало. Матт молчит, наблюдая за его страданиями. Помогать явно не собирается. Лу предлагает поддеть несколькими лопаточками, оторвать прилипшую часть от пергамента и после аккуратно сгрузить на нижний слой. Кей пытается сделать то, что она сказала, но в итоге лопаточка, подоткнутая под меренгу, неосторожно проделывает дыру прямо посередине. Кей испуганно отдёргивает руку, и они оба поворачиваются на смешок Маттиаса, звучащий за его спиной.       — Грубые жесты бойца, — небрежно кидает он, наклоняясь к Кею. Остаётся у него за спиной, прижимается грудью, зависая губами над ухом, и накрывает ладони Кея своими, чуть сжимая. Лу так даже в клубах никто не клеил. Они с Йонасом, что ли, поругались? Наблюдать за ним, конечно, дикость высшей степени. — Надо нежнее. Аккуратно, вот так. Этот торт очень хрупкий.       Кей заметно напряжён. Морщина на переносице становится глубже, когда он хмурится. Поджатые губы белеют. Маттиас, взяв его пальцами лопаточки, отрывает меренгу от пергамента для запекания. Его плавные движения сопровождаются хрустом коричневой бумаги и шелестом комментариев Кею на ухо. Они перекладывают один слой и берутся за второй, который украшала уже Лу. Голосом Маттиаса можно усыплять и выводить из себя одновременно — Лу чувствует, что и сама злится от количества снисхождения в наигранно ласковом тоне. Кей держится из последних сил, — это заметно по вздувшейся на лбу вене — но, когда пальцы Маттиаса скользят по его запястью, не выдерживает.       — Да какого хрена?! — Кей трясёт руками, освобождая себя от прикосновений Маттиаса и наверняка от его эмоций, ощущающихся через кожу. Матт отступает на шаг, с ангельским лицом невинно воззреваясь на Кея. — Что ты творишь?       — А что я творю?       — Прекрати, Вуд!       Маттиас пожимает плечами, не сводя с Кея пристального взгляда. Лу, не зная, куда себя деть, раздражённо сжимает зубы, оставаясь на стуле.       — Может, ты мне просто нравишься?       — Оставь свои игры для заинтересованных, я чувствую твои эмоции.       — А я вот не чувствую твоих, Кей, но знаю, чтó ты обо мне болтаешь.       Кей вскакивает со стула, чтобы не смотреть на Маттиаса снизу вверх. Злость на его лице заметна, но предстаёт какой-то смазанной, будто приглушённой. Лу думает, сколько негативных эмоций ему приходилось замалчивать, чтобы оставаться в приятельской компании, сколько обиды и грусти? От такого появляется привычка, хотя Лу может понять и Маттиаса — сама ненавидит ходить вокруг да около. Кей жёстко усмехается.       — А ты предпочёл бы, чтобы я говорил о тебе как о мёртвом: хорошо или ничего?       Маттиаса его укол не впечатляет. Оставленный без внимания корж печально лежит на том же месте.       — Нет, Кей, я бы хотел, чтобы ты говорил что думаешь мне в лицо, но твой член слишком короткий для этого, я понимаю.       Лу ошарашено распахивает глаза и вскакивает со стула, размахивая руками. Это надо оставить срочно — пока они не подрались на кухне Иво.       — Эй, эй, вы чего? Какие члены?       Кей, доведённый до точки кипения, смотрит через неё на Маттиаса, сжимая кулаки до побелевших костяшек, но Лу замечает, что её присутствие сбивает запал.       — Бессмысленно говорить что-то, если это ничего не изменит.       — Откуда ты знаешь, Кей? Ты же молчишь. Жалуешься на меня всем, кроме, собственно, меня.       — Не всё, что я хотел бы изменить, способно меняться. А запретить мне делиться переживаниями ты не можешь.       — Так поделись ими со мной! — раздражённо кидает Маттиас, сбросив с лица довольную ухмылку. Значит, дело и правда в том, о чём Лу подумала. Откуда Матт знает, чем и с кем Кей там делится, спрашивать не приходится.       — Ещё скучнее я время не проводил.       — Трус.       Кей резко разворачивается и подаётся к Маттиасу, поднимая кулаки на уровень груди, но Лу встаёт между ними и вцепляется Кею в плечи, отталкивая его от Матта.       — Дураки, вы с ума сошли, что ли?! От торта переволновались? Разойдитесь, оба!       Кей отступает на шаг, поводя плечами — сбрасывая руки Лу. Маттиас, не сдвинувшись с места, продолжает прожигать его взглядом, и Лу замечает в его глазах на месте раздражения какую-то злую тоску. Одна песня, затихнув, сменяется другой. Лу чувствует, как у неё от волнения дрожат пальцы.       — Я терпеть такое не могу. Если есть что сказать — говори сразу. Или тебе в кайф носить в себе негатив? — Маттиас прищуривается, когда Кей не отвечает, но по нему видно, что больная точка задета. — Кей, ты входишь в число людей, на которых мне не плевать. И мне не плевать на то, что ты думаешь обо мне, но если ты так и будешь молча злиться на меня и пиздеть об этом другим, в следующий раз я разобью тебе лицо.       Кей дёргает челюстью, проводя верхним рядом зубов по нижнему — Лу слышит неприятный скрежет эмали. Он зажмуривается и отходит к раковине, включая воду в кране — та просто течёт, пока он, низко склонившись, молча стоит рядом. Медитирует, наверно. Лу смотрит на Маттиаса, не скрывая недовольства. Он вздыхает и садится за стол, перекладывая последний корж на два других. Подравнивает их, чтобы лежали красиво, и достаёт из холодильника оставшийся крем, кладя рядом с тарелкой лопаточку. Поднимает голову, смотря Кею в спину. Тот, почувствовав его взгляд, выключает воду и вытирает руки полотенцем. Делает всё неспешно, будто в замедленной съёмке. Лу догадывается, что ему нужно время, чтобы успокоиться и прийти в себя.       Кей намазывает верх коржа кремом, и Лу посыпает его всё теми же лепестками миндаля. Они смотрят на получившийся торт с облегчением — выглядит как минимум красиво. Маттиас накрывает его непрозрачной крышкой — специально, чтобы Иво, решив заглянуть по утру в холодильный блок, не нашёл там подарок — и ставит на полку, ближе к стене. Убираются тоже вместе. Лу откапывает в недрах кладовки робот-пылесос, Маттиас собирает капли крема и сахарную пыль с гарнитура, а Кей моет посуду. Они больше не говорят, но переглядываются — Лу удостоверяется, что злости в их глазах нет.       — Останешься у него на ночь? — спрашивает Маттиас, когда они заканчивают. Лу кивает. Кей, вытирающий руки полотенцем, напрягается и вытягивается по струнке, когда Матт оборачивается к нему. — Подвезу тебя, заодно поговорим.       — Это, конечно же, не вопрос.       — Твоё неизбежное будущее. Я на полставки предсказатель, Кей. Пойдём. — Маттиас мягко сжимает плечо Лу, прощаясь, и проходит мимо Кея, доставая из кармана джинсов телефон. — Можешь вцепиться в меня, если хочешь чувствовать, эмпатик.       Кей морщится, но следом идёт. Лу провожает их до двери и выдыхает, когда остаётся одна. Ну и дебилы. Ещё бы поцапались тут.       Иво возвращается поздно: Лу просыпается, когда он ложится в кровать, но поворачиваться так лень — она вслепую протягивает руку, пытаясь нащупать его, и чувствует прикосновение нежных горячих губ к костяшкам.       В этом году приём скромнее, чем тот, который помнит Лу — приглашены только близкие друзья и коллеги с высоким уровнем доверия. Иво не устраивает шикарных празднеств, не приглашает мини-оркестр, чтобы присутствующие насладились живой музыкой, это больше похоже на частную тусовку тех, кто изрядно устал от жизни. И хорошо — Лу сейчас не хочет ни громкой музыки, ни кучи народу вокруг, которая будет шептаться о ней и показывать пальцем. Кей подходит к ним с Маттиасом, обсуждающим странное платье великовозрастной дамы, сопровождающей инквизитора, и впихивает в руки по маленькой коробке. Матт вздёргивает бровь, но молчит, заинтересованно улыбаясь. Лу крутит коробку, встряхивает её, всё пытаясь понять, что там, но Кей качает головой — хрупкое. Иво забирает её на танец, и Лу думает, что это становится их традицией. Приталенное красное платье распахивается, когда Лу выводит правую ногу в длинный разрез. Золотые украшения — немного не её стиль, но Маттиас сказал, что золото с красным смотрится лучше, чем серебро и титан.       — Как ты себя чувствуешь? — наклонившись к её уху, спрашивает Иво. Лу позволяет ему закружить себя, стараясь поспевать за темпом широких шагов.       — Всё в порядке. Не думай обо мне, это твой праздник.       Иво усмехается, почти интимно скользя ладонью по корсету на её спине.       — Слишком сложная задача, мадемуазель Рид. Я не могу не думать о вас, — он касается губами уха, смущая её, — вы так прекрасны, что занимаете все мои мысли денно и нощно.       — А я думала, что вы слишком занятой человек, чтобы думать о девушках, месье Мартен.       Он распрямляет локоть, и Лу отходит на шаг, вырисовывая ступнями незамысловатый танцевальный ритм.       — Для вас, мадемуазель Рид, в моей голове отдельное, особое место.       Лу двигает ладонь на его предплечье, вновь приближаясь, подходит вплотную, соприкасаясь носом, и замечает, как Иво, шумно выдохнув, сдерживается, чтобы не поцеловать её у всех на виду.       — Иметь особое место в вашей голове — честь для меня, месье.       Её пальцы, чуть надавив, гладят затылок с отросшими волосами, сжимают у корней, и Иво не выдерживает — впивается в её накрашенные губы поцелуем, галантно придерживая за талию. Лу ощущает, как на коже, под тонкой тканью платья, остаётся горячий след от его ладони.       Когда они уединяются в кабинете, на стол Иво опускаются три одинаковые коробки. Он смотрит на них с лёгким прищуром, но Лу замечает его любопытство в некоторой нетерпеливости. Три разноцветные кружки, каждая из которых подписана особым образом. Лу поворачивается к Маттиасу с Кеем, и они ей подмигивают.       — «Лучшему мужчине», — зачитывает Иво, разглядывая кружки, — «лучшему начальнику» и «лучшему». Просто лучшему?       Маттиас неопределённо пожимает плечами, пряча взгляд за наклоном головы. Лу замечает, что он смутился, и это неожиданно очень веселит её. Видимо, разговор между этими двумя не прошёл даром, хотя она не сказала бы, что напряжение полностью исчезло.       Иво благодарит их. Мадемуазель Фёзи приносит чай, и Лу режет торт — он оказывается таким вкусным, что они съедают его за те полтора часа, которые проводят в кабинете за приглушёнными разговорами. Лу нравится спокойствие, которое она чувствует рядом с этими людьми, ставшими важными, нужными, родными. Маттиас рассказывает очередную историю из жизни, приукрашивая её шутками и богатой мимикой. Лу слушает его с упоением и думает, что ради их счастливых улыбок и заразительного смеха стоило воскреснуть.       Спустя время рутина возвращается в привычную колею. Лу просит Иво вернуть её на работу хотя бы на полдня, чтобы она потихоньку втягивалась — и он соглашается. Маттиас вновь поднимает тему Сарду и её слов о том, что на них ведётся охота. Иво приказывает Лу выйти, но она качает головой и остаётся сидеть на диване, будто приклеенная.       — Я имею право знать, что происходит.       — Я не хочу вмешивать тебя в это, Лу.       Он поднимается из-за стола, открывает рот, чтобы продолжить свою излюбленную тираду насчёт «спокойствия и восстановления», но Маттиас заговаривает первым.       — Она останется. Это её прошлое тоже и последствия её выборов. Всё равно полезет. Лучше сообща, чем потом вытаскивать её из задницы.       Иво кидает на него острый взгляд, но ничего не говорит. Садится на стул для посетителей, устало откидываясь на спинку.       — Я не скажу ничего нового. Сарду клялась, что это всего лишь слухи, которые она где-то услышала. Факт заказного убийства признала, аргументировала местью за дочь. Я думал о том, чтобы призвать её к ответственности, но тогда недовольная верхушка повторно поднимет вопрос соразмерного наказания для Лу.       — И ты просто поверил ей?       Лу замечает, как Иво, не обременённый светскими нормами поведения в их присутствии, закатывает глаза и постукивает пальцами по подлокотникам. Она думает, что был бы здесь Нарсис — его бы хватил сердечный приступ от такого обращения с ними. Поджимает губы, чувствуя резкий укол вины и тоски.       — Конечно, нет. Но она не сказала ничего существенного и после того, как я… воздействовал на неё. Как всегда бывает с мадемуазель Сарду, она поджала хвост и в любезной попытке подмазаться указала на Шарля Монтепена.       — А он что? — подаёт голос Лу.       — Проверяю. Не уверен, что найду что-то существеннее мелкого хищения и взяточничества. Этим грешат многие в Совете. Можно предъявить им обвинения, но это тоже повлечёт за собой последствия и для нас.       — Церковь нечиста?       Иво с отвращением усмехается.       — Церковь никогда не была чиста. Сейчас уровень незаконных махинаций снизился, но я не об этом. Вы двое уязвимы. Черновые варианты приговоров для вас до сих пор хранятся у меня в столе. Там пожизненный срок и вивисекция, к слову. Если идти с войной, нужно быть к ней готовыми. Пока я держусь за тот воцарившийся хрупкий мир, который мы имеем.       Маттиас прохаживается по кабинету с явным недовольством.       — Какой к чёрту мир, если эта сука пыталась застрелить Лу?       — Я злюсь так же, как и ты, Маттиас, но она мать в отчаянии. Я лишил жизни твоего брата, когда он убил моих родителей, действуя, как позже оказалось, от лица Викария, но это посчитали справедливым. — Иво сжимает пальцы на подлокотниках, устремляя тяжёлый взгляд куда-то в угол кабинета. — Если бы Лу умерла, это тоже посчитали бы справедливым. Сарду получила бы небольшой срок, скорее всего, условный. Никто, кроме нас, не стал бы бороться за Лу. Это общество, привыкшее к убийствам. Общество, ходившее на публичные казни, как на концерт любимой группы. Должно смениться не одно поколение, прежде чем жизнь для этих людей снова возымеет прежнюю ценность.       Маттиас так грязно матерится, что даже у Лу уши вянут. Иво невозмутимо закидывает ногу на ногу, подтягивая к себе бутылку с водой. Откупорив, делает несколько глотков — Лу наблюдает за тем, как дёргается его кадык под бледной бритой кожей и как губы обхватывают половину узкого горлышка.       — Что по спискам?       — Так же начата повторная проверка. Всё засекречено. Дознаватели пробивают каждую фамилию, ищут родственников, друзей и знакомых, которым мы могли бы насолить, но это не быстро, сотрудников в той лаборатории было много.       — А что насчёт первой?       — Первой?       Маттиас с раздражённым нетерпением взмахивает рукой. Лу слушает их, не перебивая, пытается вникнуть и составить свою версию произошедшего.       — Да, лабораторий же было две. Твои родители боролись за то, чтобы её закрыли. Та, в которой я работал и держал Лу — вторая. До неё была первая, в которой пасли нас с тобой.       — Я в курсе. Был там по наводке… Даниэль Вейсс. Она полностью уничтожена. Видео с твоим братом — всё, что осталось.       Маттиас искривляет рот в ухмылке.       — И ты ничего оттуда не помнишь?       Иво хмурится. Судя по тени раздражения на его лице, Маттиас попал в какую-то больную точку.       — Родители никогда не обсуждали со мной моё… принудительное заключение. В нашем доме это было табу. Я помню, что там происходило, но урывками. Меня вывозили с мешком на голове. Если ты спрашиваешь о конкретных лицах, то нет, Маттиас, их я не укажу. Ты, впрочем, был там дольше.       Маттиас поджимает губы, ловя ответный укол и принимая его молча. Лу садится на край дивана, заинтересованно подаваясь вперёд.       — Всех, кого помнил, я уничтожил с Алексом. Твои родители, кстати, участвовали в программе добровольно, ты знал?       — Догадывался, но продолжай.       — Их не крали посреди белого дня, как моего отца, не растили в лаборатории до детородного возраста. Они с детства знали, кто такие и для чего были рождены. Им позволили жить в Нью-Пари, получить отличное образование и работу. Они молчали по своей воле, участвовали в изучении генома в здешнем исследовательском центре, пока тебя у них не забрали. — Маттиас хищно усмехается, не глядя на Иво. Лу чувствует зависть маленького мальчика, которого не спасли, слышит её подтекстом в искусственно ровном тоне голоса. — Иначе у них не было бы рычагов давления на деда. Они добились закрытия первой лаборатории, и на некоторое время дед успокоился — как они полагали. Мне было семнадцать, когда он построил вторую, тайно от них, но они прознали, естественно, потому что водили дружбу с Ребеккой Стоун, а та, в свою очередь, работала на Жана-Франсуа.       — Она участвовала в проектах обеих лабораторий?       — Конечно. Она была там, когда мы с Алексом вернулись, но они с дедом постоянно срались. Он приказал стереть её незадолго до убийства твоих предков, потому что они опять начали возбухать и угрожать, что всем всё расскажут, а Ребекка встала на их сторону. Ты надломил их, — Маттиас подходит к Иво, подтаскивая второй стул, садится напротив, вытягивая ноги между коленями Иво, точно так же откидываясь на спинку, — но они всегда были в курсе. Я знал их, видел несколько раз. Те ещё снобы. Высокомерные идеалисты. Нос задирали повыше моего деда. Он тоже ничего тебе не рассказывал?       — Нет, я… — Иво прерывается на глубокий вздох. Обсуждение убитых родителей даётся ему тяжело. Лу неосознанно вдыхает вместе с ним. — Я не спрашивал, пока был юным, родители убедили меня, что это было лечением, я был очень болен, а после… После я оказался связанным с Жаном-Франсуа собственным секретом. Смог разузнать только про тех детей, которых он держал в исследовательском центре и которых ему поставлял Али-Кайя из Турции.       — Каким секретом? — тихо вопрошает Лу.       Иво поворачивается к ней, поджимая губы. На его лице, в глубоких морщинах на лбу и у глаз, просматривается какая-то потухшая печаль. Маттиас, явно не привыкший поддерживать, пытается быть рядом как умеет — прижимается своим коленом к колену Иво. Лу предпочитает сделать вид, что она великая слепая — ставить Маттиасу в упрёк его тактильность себе дороже.       — Я знал, кто они, знал, что обладаю нестандартной силой. Её нужно было тренировать, как и все пси. Жан-Франсуа предоставлял… тренировочный материал.       — Ты убил человека, — Маттиас выдыхает это с отрешённой злостью — не на Иво, скорее, на деда, даже после смерти доказывающего свою омерзительность. — Да, он любил заставлять людей быть ему должными таким образом.       Лу сочувственно поджимает губы и подходит, аккуратно проводя тёплой ладонью по спине Иво. Он принимает её ласку, но с какой-то жестокой сосредоточенностью. На несколько мгновений кабинет погружается в тишину. Маттиас уступает ей место, отходя к дивану, и слышно, как его затихшие шаги сменяются тяжёлым дыханием.       — То видео с Алексом, откуда оно у тебя?       Иво, дёрнувшись, словно выходит из анабиоза — глубокий вдох распирает его грудь.       — Жан-Франсуа показывал после смерти родителей, когда я пытался узнать, кто он такой и что сделал с ними. Обелял себя. Сказал, что Александр был одним из искусственно выведенных и особо буйных подопытных, но в какой-то момент сбежал. — Иво задевает волосы у плеч, когда проводит по ним в попытке заземлиться. — Не знаю, почему он сохранил именно это видео. Ничего другого я у него не нашёл.       — Ты же можешь усилить себя? — Маттиас, раскинувшись на диване, наблюдает за Иво так цепко, что Лу самой становится неуютно. Он кивает. — Почему не усилил, чтобы вспомнить?       — Я не хотел вспоминать.       Маттиас замолкает, отворачиваясь. Иво, отпустив Лу, отходит к окну. Она не знает куда податься: два человека, пережившие слишком много, и одно её сочувствующее сердце, разрывающееся от болезненной тоски. Жан-Франсуа — маленький, незначительный человечишка, испортивший жизнь стольким детям, пустивший мерзкие корни в их души. Как их вырубить? Лу готова грызть, если понадобится.       — У нас нет сведений из первой лаборатории, так? — Лу смотрит сначала на Матта, потом на Иво, и они оба качают головой. — Но кто-то оттуда мог остаться в живых и быть частью этой… погони?       — Мог.       — Ребекка Стоун — наше связующее звено.       — Она ничего не помнит, — неприязненно бросает Маттиас. — Алекс стёр её по заказу деда.       Лу поворачивается к Иво.       — Исключено.       — Почему?       Он морщится.       — Ей шестьдесят три года, Лу, и последние восемь она живёт иной жизнью. Это сильный удар как для неё, так и для Кея.       — Не скажу, что она мне очень симпатична, но несколько раз она нам помогала. Женщина смелая и язвительная, в какой-то степени безумная. Учёная! Они всегда гонятся за открытиями. Никакой морали… Лу права, — вступается Матт, — она должна знать.       — Маттиас.       — Мы должны вернуть ей память! Эта сучка точно вспомнит всех коллег вплоть до детских прозвищ.       — Прошло много лет. Мы даже не знаем, обратима ли телепатия после такого длительного срока. Если я сожгу её зазря, Кей нас возненавидит.       — Ничего, пообижается и перестанет. Его бабка детей мучила! Какая разница, если мы немного помучим её?       Иво морщится, возвращаясь за стол. Перекладывает папки с одного конца столешницы на другой, тяжело вздыхает и машет на них рукой.       — Свободны, оба. Мне нужно подумать.       Лу окидывает его взволнованным взглядом, прежде чем уйти. Ей не спокойно, но сейчас это не имеет никакого значения. У них появилась зацепка. Маттиас подвозит её на сессию, успокаивая: они добьются того, чего хотят, любыми способами. Иво должен быть справедливым и рассудительным, но они — нет. Лу и нравится его настрой, и не нравится одновременно — проворачивать дела у Иво за спиной она не хочет.

***

      Иво поднимается в апартаменты слишком поздно — за окном уже кромешная тьма, глаза слипаются. Попытка свести жертвы к минимуму всегда оказывается провальной. Иво в сердцах думает: когда это всё уже прекратится? Ему тридцать пять и он чувствует себя уставшим. Постоянная борьба за возможность жить спокойно и безопасно выматывает. За Лу и все её страдания у Иво болит сердце. Самое поганое то, что он абсолютно бессилен, а настойчивый голос в голове твердит ему, что он делает недостаточно. Отец, кто же ещё. Иво должен быть лучше, сильнее, хитрее, безжалостным и беспристрастным. Иво ломает каждый раз, когда он слышит крики Лу во сне, видит слёзы на её осунувшемся лице. Он давно ушёл от разрушительного перфекционизма, но каждая ошибка въедается под кожу ядом отцовского тона.       Он не хотел вспоминать о первой лаборатории, потому что это причиняло невыносимую боль и разрушало, было запрещено, а потом стало бессмысленным, не смог вовремя узнать о второй, работал, верил и доверял.       Плохо. Плохо.       Иво останавливается, зажмуриваясь. Сжимает ладонь в кулак, впивается ногтями в нежную кожу у запястья и ждёт, пока боль дойдёт до предплечья. Его сломали тогда, в лабораторном кресле, приучили к боли, как собачку Павлова. Когда руку сводит судорогой, Иво разжимает кулак, облегчённо выдыхая.       В гостиной кто-то копошится. Иво скидывает китель на пуфик и идёт на звук. Лу стоит к нему спиной — её напряжённые мышцы и вытянутая осанка не сулят ничего хорошего. Рука отточенным движением откладывает фотографию. Иво сглатывает — днём он поднимался в апартаменты, чтобы найти её среди кучи хлама. Он так сильно не хотел вспоминать, что спрятал эту фотокарточку в самый дальний угол, но даже это не помогло сбежать от воспоминаний.       — Лу?       Она медленно наклоняет голову, не оборачиваясь. Сжимает уголок фотографии. Лу не должна была увидеть её.       — Попробуй ещё раз.       Холодный безжизненный голос. Иво задерживает дыхание, ощущая прилипшее к спине дежавю. Мерзкое, он пытался забыть и это.       — Лу.       Она дёргает подбородком, показывая лицо. Иво видит в ней другого человека — как щелчок тумблера, и перед ним незнакомка с морем Уэдделла в глазах.       — Твоё неприятие, конечно, помогает коалесценции.       — Ты не две капли, Лу. Ты цельная лич…       — Заткнись.       Она обрывает его грубо, но без какой-либо эмоции. Поддевает фотографию, делает несколько шагов навстречу. Иво не узнаёт её походку.       — Кто это?       — Не знаю.       — Соврёшь мне ещё раз, и я сломаю тебе руку.       Иво поджимает губы. Вдыхает глубже — запах такой родной, привычный, любимый. Его женщина — чужое сознание.       — Не боишься, что я вызову охрану?       — Нет, — без раздумий отвечает она, не дёрнув ни одним мускулом на лице. — Ты не причинишь ей боль. Зато я тебе могу, и мне будет всё равно. Я спрячу её от страданий так далеко, что когда она вновь окажется здесь, ты останешься лишь старым незначительным воспоминанием. У тебя всё равно не получилось спасти её. Никакого толка.       Жестокие речи, безучастное выражение лица — Иво держит маску безмятежности, но внутри него с каждым шершавым словом ломается что-то. Он позволяет — подставляется под её ножи мягкой частью внутренностей, отдаёт сердце и душу раз за разом, не требуя ничего взамен.       — Кто это?       — Персонал первой лаборатории.       — Имена?       — Я не помню. Отец хранил это фото в сейфе, пояснений не давал. Некоторых назвала система распознавания лиц, но фотография старая.       — Лучшие из лучших. Стоун как с обложки модного журнала. Я сначала подумала, что это, — она упирает короткий ноготь в голову Жана-Франсуа, чуть надавливая, — Маттиас.       — Они очень похожи.       — А ты на мамашу. Только нос отца.       Иво не комментирует грубый тон. Делает шаг вперёд, приближаясь к Лу, осторожно протягивает к ней руку. Она смотрит на его ладонь как на заплесневевший кусок хлеба.       — Имена.       — Я разберусь с ними сам. Лу, тебе нужно…       Она подскакивает, толкая его в грудь — так сильно, что он, покачнувшись, заваливается на столешницу длинного комода. Каёмка впивается в поясницу. Крепкие пальцы сжимаются на горле, щёку обжигает горячий выдох — она так близко, что Иво может её поцеловать.       — Это требование, а не дискуссия. Я не собираюсь тебя упрашивать. Либо ты говоришь добровольно, либо я…       Иво высвобождает ладонь из перчатки и заносит над её лицом. Она сжимает челюсти так, что под кожей ходят желваки, но руку с горла не убирает. Иво чувствует, что начинает задыхаться.       — Имена!       — Ты не будешь угрожать мне, Лу.       Разогретые нейрокинезом пальцы прижимаются к её виску, и она, вздрогнув, отшатывается, болезненно промычав. Мгновение осоловело моргает, и Иво кажется, будто он видит проблески осознания. От причинения вреда Лу ему физически больно, но другого варианта, как привести её в чувство, Иво не видит.       — Думаешь, что делаешь лучше, ограждая её от информации, но в конечном счёте это лишь погубит её. Вновь. — Впервые за весь диалог на её лице показывается едва-едва заметная ухмылка. — Ты не учишься на собственных ошибках, а она считает тебя умнейшим человеком на земле. Не стыкуется.       — Я не хочу ещё больше крови на твоих руках, Лу.       — Это ничего не изменит.       — Это всегда меняет. — Иво откладывает перчатку на комод позади себя и, не опуская руки, делает шаг навстречу. Не может не смотреть на неё с нежностью. Голос сбивается на середине слова, предательски вздрагивая. — Что случилось?       Она безразлично пожимает плечами.       — Перенервничала после сессии. Я предложила помощь. Она так нуждалась в безопасности, бедняжка. — Иво не может не чувствовать диссонанс от циничных слов и безразличной маски на красивом лице. — Теперь ей хорошо.       — Нет, Лу, это нехорошо, это…       — Не тебе решать, палач. Имена?       Иво внезапно так злит эта дерзкая настойчивость. Он сжимает кулаки, ощущая, как кожа на ладонях нагревается от непроизвольного выплеска нейрокинеза. Она даже бровью не ведёт, но Иво замечает, как она следит за каждым его микродвижением.       — Меган Ли Картер и Джонсон Дан. Ей семьдесят три, ему почти девяносто. Думаешь, они могли устроить охоту?       Она хмыкает.       — Никому нет доверия.       — Подойди.       — Нет.       — Подойди, или я подойду сам. — Иво смотрит ей в глаза, не прерывая зрительного контакта, даже когда она отворачивается. Её холод так ранит, что приходится в очередной раз сглотнуть колючий ком в горле. Под веками щиплет. — Пожалуйста, Лу.       Она неприязненно дёргает губой.       — Твои милые увещевания на меня не работают.       Иво в один шаг сокращает разделяющее их расстояние, но она всё равно успевает среагировать, отступить, выставить руки перед грудью, готовая атаковать. Иво резко — наверняка болезненно — хватает её за запястье, дёргая к себе, сжимает в руках, невзирая на активные попытки вырваться, и получает по колену, прежде чем ему удаётся припечатать горячую ладонь к её лбу. Лу вскрикивает и спустя несколько мгновений обмякает, заваливаясь набок. Иво ловит её у пола, не давая удариться затылком об плитку — потеряла сознание. Ненависть к себе поднимается откуда-то из глубины души, и Иво принимает её, Иво запоминает её, душит себя ею, баюкая Лу на руках. Её лоб горячее его губ, но это ничего — скоро ей станет легче.