Убить Приора

Почему все твердят мне, что я становлюсь человеком? Я был человеком всегда, даже до того, как меня коснулся нож хирурга.

(Д.Киз «Цветы для Элджернона»)

      В машине стоит неприятная тишина, но Маттиас не нарушает её. Смотрит в окно, медленно затягиваясь одноразкой. Сладкая, сука. Тина, не смыслящая во вкусах жидкости, купила ему какую-то приторную хуйню, но у неё было такое испуганное и грустное лицо, что Маттиаса хватило только на то, чтобы улыбнуться и выдавить из себя вполне благодарное «спасибо». Йонас познакомил их не так давно — Лу сказала, что, раз всё вскрылось и теперь «эти двое» трахаются официально, пора знакомиться. Сестра Йонаса, белобрысая девчонка с наигранно милым личиком, его моментально невзлюбила, а Тина как-то втянулась. Йонас сразу предупредил, что если Маттиас научит её плохим вещам, то получит по щам. Не очень-то и хотелось! Она вообще дёрганная какая-то, ещё тащить её в свой мрак… Гектор на водительском вновь зыркает на него. Маттиас закатывает глаза.       — Чё? Если есть, что сказать, говори.       — Мы на «ты» не переходили.       — Ну теперь перешли. Ты обо мне думаешь, я чувствую. Меня бесит лишний шум. Подумай, что ли, о боге там, не знаю, о члене своём.       Гектор морщится, сворачивая на узкую улицу.       — Иногда я задаюсь вопросом, действительно ли карма работает или это только глупые выдумки сердобольных слабаков?       Откуда-то изнутри поднимается злость. Маттиас сжимает зубы на пластиковом мундштуке, чувствуя, как сгрызенные частички попадают ему на язык.       — Жалеешь, что я не сдох?       — Так заметно?       — Вы все такие ужасно одинаковые, это становится скучным. — Маттиас вытягивается на сидении, упираясь длинными ногами в бардачок. — Жить в чёрно-белом мире, наверное, очень удобно, а? Хорошие живут, плохие умирают, и вокруг смеются дети, цветочки цветут, любовь и сахар. Главное, отнести себя к категории хороших, да, месье Баретти?       Гектор поджимает губы, и под густыми усами их вообще не видно. Маттиас удовлетворённо кивает — лучше молча, чем выясняя отношения. Гектор Баретти — человек, которого Маттиас видит раз в месяц, когда этот крот вылезает из кабинета и с грозным видом пытается отчитать Лу за то, что она не ходит на курсы манекенщиц, которые он ей так любезно подобрал. На месте Лу Маттиас давно бы проткнул ему лобешник шпилькой, но нельзя — Гектор важен для Иво, а Маттиасу важно то, что важно Иво. В мыслях всплывают строчки старого письма: иногда приходится мириться с дебильными друзьями твоей семьи.       Гектор сегодня курьер. Ощущает себя, наверное, богом. Маттиас бы и сам доехал, но Иво сказал Гектору довезти его и какие-то суперсекретные документы Еве. Матт вообще не понимает, какие секреты могут быть у Иво с его психотерапевткой, но к нему в голову не залезешь, а вскрытие конверта выйдет слишком палевным. Маттиас не хочет портить доверительные отношения с Иво, хоть и чувствует какую-то детскую обиду. Они паркуют машину и поднимаются на лифте, стоя максимально далеко друг от друга. Гектор не перестаёт думать о нём, и этот бесконечный шум раздражает. Маттиас мечтает о горячем чае и конфетах — он наконец-то начал привыкать к Еве, и теперь визиты к ней перестали быть каторгой.       Гектор замирает у двери, молча прожигая Маттиаса взглядом. Он дёргает плечом и входит без стука. Ева приветственно поднимается навстречу, заглядывая ему за спину — Гектор вдруг становится тихим и неловким, как слон в посудной лавке: задевает ботинком косяк, потом чуть не сносит старый светильник. Маттиас не сдерживает смешка, плюхаясь в кресло и забирая в руки чашку с уже готовым чаем — специально для него. Горка конфет на подносе резко поднимает настроение.       — Документы, — хрипнув на согласной, отчитывается Гектор, протягивая Еве конверт. Она с улыбкой принимает его и откладывает на стол. — Месье Мартен просил напомнить, что содержимое предназначается только для вас.       — Благодарю, месье?       — Баретти.       — Месье Баретти.       Маттиас скрещивает ноги и следит за их диалогом за неимением чего-то более интересного перед глазами. Ева склоняет голову набок, когда Гектор молчаливо замирает посреди комнаты, просто пялясь на неё. На лице — ни одного признака извилин или серого вещества. Маттиас вздёргивает бровь.       — Гектор, — он протягивает грубую ладонь, дёргая верхней губой — усы забавно движутся под носом.       — Ева.       Гектор обхватывает её руку аккуратно, будто держит хрусталь. Маттиас с искренним сомнением замечает, что вообще не думал, что Гектор умеет так. Их рукопожатие затягивается, но зато шума больше нет: этот усатый олух наконец-то перестал думать о нём. Матт откидывается на спинку мягкого кресла и закидывает в рот конфету.       — Этот вас наверняка сильно достаёт, да?       — Я всё слышу, вообще-то!       Ева вежливо улыбается, высвобождая ладонь и отступая на шаг.       — Простите, Гектор, я не могу обсуждать клиентов.       Усатый стушёвывается, бегая глазами по комнате.       — Точно, прошу прощения.       — Всё в порядке.       — Ну я пойду?       Ева пожимает плечами, дёргая уголками губ в намечающейся улыбке. Эта уже кажется Маттиасу по-доброму игривой.       — Благодарю, что передали мне документы.       — Да ну, это работа. — Гектор зачем-то лапает широкие листья цветка, стоящего на подставке при входе, и замирает в проёме. — Было приятно познакомиться, Ева.       Если бы Маттиас не отдавал себе отчёт, что находится в реальности, можно было бы подумать, что это какой-то тупой сериал, который крутят по телику каждую пятницу. Йонас, конечно, не признаётся, но он такую хуйню обожает — Маттиас видел, как он пялился в эту сопливую хрень, пока готовил им ужин.       — Взаимно, Гектор. Аккуратнее, не…       Усатый вписывается громоздкой тушей в бедный цветок, едва не роняя его. Маттиас закидывает в рот вторую конфету и намеренно громко хмыкает, растягивая по лицу довольную полуулыбку. Цветок Гектор ловит, ставя на место, и так зло зыркает на Маттиаса, что впору бы испугаться, но у него пугалка давно отвалилась.       — До встречи, Ева.       — До встречи, Гектор.       Он, наконец, уходит, и воздух заметно разряжается. Ева выдыхает, растерянно смотря на ладони. Маттиас думает промолчать, хотя в голове возникает тысяча ядовитых комментариев — видимо, стареет. Ева беззвучно проходит к небольшой кухне, ничем от кабинета не отделённой, и заваривает себе чай. Тишина выходит какой-то светлой и приятной. Маттиас, прожевав конфету, невпопад усмехается, следя за Евой из-за угла кресла.       — Что?       — Как вам перформанс?       Ева качает головой, но Матт видит, что она сдерживает улыбку.       — Я бы охарактеризовала его внезапным, но интересным.       — Перформанс или усатого?       — Маттиас.       Она несёт кружку на поднос. Занимает привычное место, закидывая ногу на ногу и включая планшет. Маттиас рассматривает её, подмечая, что украшения на ней сегодня новые — такие он ещё не видел. Ева что-то тыкает в планшете и с готовностью смотрит на Матта.       — На чём мы остановились?       Он не хочет разрушать тихий уют, окутавший его в этом кабинете. Ему тепло, хорошо, а отсутствие лишнего шума успокаивает разнывшуюся голову. Маттиас прищуривается, оглядывая Еву с ног до головы. Думает, что бы такого ввинтить, чтобы отвлечь её от начала терапии ещё хотя бы на несколько минут.       — Думаете, встреча состоится?       Ева сразу понимает, к чему он клонит, но не давит. Смешливо закатывает глаза, отмахиваясь.       — Нью-Пари не безграничный, конечно, мы все можем пересечься где угодно.       — Уходите от частного к целому.       — Хотите мнение касательно Гектора Баретти?       Маттиас кивает, шурша новой конфетой. Ева, подумав, улыбчиво дёргает уголком губ.       — Я буду не против, если встреча состоится.       Более сдерживаться не удаётся — Маттиас закатывает глаза так, что в висках вновь пульсирует болью, и разочарованно качает головой. Ну что за вкус у женщин — эти неловкие усатые бугаи? У пятилетнего ребёнка эмоциональный интеллект выше, чем у Баретти.       — Он заставляет Лу ходить на курсы манекенщиц, носит с собой специальную расчёску для усов и заливает себя одеколоном так, что хочется выброситься в ближайшее открытое окно на свежий воздух, — заговорщически перечисляет Маттиас, чуть подавшись вперёд, — помните об этом, прежде чем решитесь влюбиться.       Еву это смешит — и ладно, дело Маттиаса лишь предупредить. Он устраивается в кресле поудобнее и вздыхает, настраиваясь на то, что он так долго пытался забыть, выскрести из памяти и себя, чтобы оно перестало болеть. Не вышло. Теперь приходится выворачивать себя наизнанку перед Евой и показывать не только косметические шрамы.       — Мы остановились на том, что я утопился.

***

      Маттиас открывает глаза и видит маму. Первый вдох, первый вскрик, первая боль реального мира. Маттиас не просил о появлении, не просил воскрешения. Она смотрит на него с такой невыносимой печалью, но мутно-голубые глаза притупляют все эмоции. С каждым годом мама становится всё более отчуждённой, рассеянной и пустой. Маттиас не понимает почему. Он ничего не понимает, но жизнь от этого не прекращается. Аккуратное прикосновение к щеке — Маттиас зажмуривается, прижимаясь к маминой ладони.       — Что же ты наделал, солнышко?       Мама подвигается ближе, и Матт, привстав, обнимает её, с каким-то болезненным отчаянием утыкаясь в тепло её тела. Она хрипит и тяжело дышит. Маттиас замечает, как в груди у неё что-то странно щёлкает или сипит.       — Я п-просто хотел доказать, что не с-слабый. Я сделал плохо?       Мама качает головой, гладя его по смявшимся кудрям. Шепчет что-то, но он не разбирает слов. Сколько времени прошло? Он поставил рекорд? Почему мама плачет? Маттиас ловит её слёзы, стирая с щёк. Думает, что последний раз, когда она плакала, был так давно, что он уже и не помнит. Он расстроил её? Если плачет мама, Алекс тоже будет плакать, а дед — кричать. Но только если узнает. Маттиас не понимает, что произошло, но уверен, что лучше это скрыть — как и любое другое действие. Угадать, на что дед разозлится, невозможно, поэтому Маттиас предпочитает не подставлять себя вовсе.       Дебби приходит к нему спустя пару часов, вся опухшая и сникшая. Молча залезает в кровать и жмётся своим маленьким тельцем. Маттиас обнимает её, накрывая одеялом, и они лежат так, тихо сопя и греясь. Когда часы на стене показывают двадцать, в комнату влетает Алекс. Сразу несётся к его койке, откидывая одеяло, сгребает обоих и прижимает к себе. Дед на пороге не появляется, мамы тоже нет. Маттиас лишь надеется, что не создал для неё проблем.       — О чём ты думал?!       — Я не п-понимаю…       — Маттиас! — Алекс бегло стирает слезу с щеки углом плеча и сжимает его в руках, встряхивая. — Ты мог умереть!       — Это п-плохо?       Алекс, кажется, злится, но как-то иначе, чем дед. Растирает лицо руками, плюхаясь на край кровати. Когда мама топила Дебби, она тоже могла умереть, и что бы тогда стало? Если это плохо, взрослые должны объяснять почему так же, как они объясняют, что нельзя совать пальцы в розетку.       — Ты бы перестал существовать.       — Насовсем?       — Насовсем.       Дебби сбоку тихо попискивает. Алекс пересаживает её к себе на колени и принимается укачивать. Маттиас чувствует себя виноватым, но не осознаёт, в чём именно. Он не хотел умирать — ему всего лишь нужно было засечь рекорд, и тогда дед увидел бы, как круто он ныряет. Интересно, наверху много водоёмов? Рек, озёр, морей, о которых он читал и про которые смотрел в мультиках. Морская вода солёная, но Матт не представляет, какая она на вкус.       Ему наскучивает обсуждать произошедшее, и они вдвоём с Дебби стрясывают с Алекса все подробности его путешествия наверх. Он рассказывает — не упуская ни одной детали. Деду нужно было, чтобы он прочитал мысли какого-то «викария». Матт без понятия, кто это. Алекс описывает машины, высокие дома с кучей окон, людей, одетых совершенно по-разному, ларьки с сахарной ватой и голограммы деревьев. Говорит, что настоящие тоже есть, но их очень мало. Водоёмов он не видел — только искусственные фонтаны. Люди наверху ругаются матом, ходят на работу и едят вату с хот-догами, когда захотят. Алекс с привычным ему флегматичным возбуждением вскакивает с кровати, ссаживая Дебби, подходит к светильнику на тумбочке Маттиаса и выкручивает желтоватую лампочку. Достаёт из кармана другую, разноцветную, будто собранную из кучи различных кусочков битого стекла.       — Это витражная лампочка. Мы проходили мимо какой-то лавки с разными забавными приблудами, и я выпросил её.       — А мне, мне, покажите мне!       — Что она делает? — спрашивает Маттиас, заинтересованно заглядывая внутрь светильника. Подсаживает Дебби, уставшую подпрыгивать на носочках, чтобы она тоже посмотрела. Алекс довольно улыбается.       — Ничего. Просто светит. Включай.       Маттиас щёлкает кнопкой, и угол комнаты озаряется сразу несколькими цветами: красным, насыщенным оранжевым, синим, жёлтым, фиолетовым и персиково-розовым. Они застывают на месте, заворожённые этим маленьким островком красоты, и Матт видит, как Алекс с Дебби улыбаются. Он протягивает им руки и позволяет уголку сухих губ дёрнуться в несмелой полуулыбке.       — Смысл жизни, — тихо произносит Алекс, прижимая их к себе с бережностью и лаской, — просто в том, чтобы жить. Для этого не нужно быть сильным или лучшим. Не нужны никакие рекорды.       Маттиас чувствует, как в горле застревает колючий ком. Его челюсть подёргивается вправо, и он прижимается щекой к плечу Алекса, чтобы угомонить тик. Дед требует от них каких-то свершений, тренирует с малых лет почти каждый день, подвергает опытам, экспериментам, говорит учёным, что они могут делать с ними всё, что захотят — во имя науки и чистого человеческого рода. Маттиас не ощущает себя грязным — когда он обнимает Алекса и держит за руку Дебби, то чувствует себя любимым и немножечко счастливым.       Дед, узнав, что произошло, бросает Маттиаса в одиночную камеру. Он лежит на жёсткой койке, покачивая ступнёй в такт знакомой мелодии, и прислушивается к проходящим мимо людям — точнее, их мыслям. Практически не различает слов, но слышит, как говорил Алекс, шум, похожий на шёпот. К этому трудно привыкнуть — у него часто болит голова, хочется заглушить этот шум, избавить себя от него, но не выходит. Алекс говорит, что нужно учиться контролировать свои способности, фильтровать раздражители, не слушая всё подряд, но это как музыка из динамиков — если находишься в той же комнате, невозможно не слышать её. Маттиас погружается в своеобразный транс, водя пальцами по вырезанным на стене надписям. Некоторые из них выглядят так, будто их царапали ногтями. Засохшие пятна крови на стенах и полу не пугают. Маттиас читает: «Во грехе умереть невозможно, покуда ты свят». Сложноватая формулировка для его мозга. Маттиас не видел, чтобы сюда сажали взрослых. Он пытается подсчитать, сколько ещё подобных ему находится в лаборатории: около одиннадцати детей плюс его семья. Как говорит мадемуазель Стоун, «выборка репрезентативная». Маттиас без понятия, что это значит.       Спустя сутки его выпускают. Деду приходится три раза повторить, что он всё понял и больше так не будет, выслушать очередную тираду насчёт «бесполезности» и, поникнув, исчезнуть в комнате. Дебби несётся навстречу с припрятанным йогуртом, Алекс расспрашивает о дне, проведённом в одиночной камере. Они все одинаковы, Маттиасу нечего описывать. Он успевает подремать всего час без назойливого голоса и музыки из динамика, прежде чем их с Алексом выдёргивают на опыты, а Дебби уводят на тренировочную площадку. Ей ещё не исполнилось четырёх — Маттиас не понимает, зачем она им вообще там нужна.       Привычные зажимы на запястьях давят на кожу. Перед Алексом сажают женщину средних лет. Маттиас замечает язвы на её лице, серую кожу и жидкие волосы. На сгибах локтей куча синяков и точек. Алекс смотрит на неё внимательно, и её лицо сморщивается от боли, прежде чем он начинает вслух рассказывать, о чём она думает. Дед велит внушить ей воспоминание, а затем стереть его. Когда у Алекса выходит в первый раз, он требует повторить снова и снова. Матт так не умеет — его максимум это прочитать мысли дядьки, сидящего на стуле напротив. Женщина кричит от боли, но всем всё равно. Маттиаса пугает тотальное безразличие. Он уверен, что если коснётся её руки, та будет тёплой. Они все живые, но лишь до того, как входят в этот кабинет. Когда у Алекса подкатываются глаза, а кровь, текущая из носа, заливает рот, женщина падает со стула и больше не двигается. Её губы, испачканные красным, размыкаются, и под головой натекает небольшая лужа. Маттиас не спрашивает, умерла ли она. Знает, что умерла. Их способности — то, что умеет Алекс — могут убить, и тогда человек перестаёт существовать. Насовсем.       Папа несёт Алекса в комнату на руках. Он дышит, — Матт слышит шум его сознания — но не двигается. С опытами приходит понимание формы телепатии, её количества. Матт представляет себе наполненную чашу, из которой понемногу выливается, когда он читает мысли или пытается повторить за Алексом. Если перенапрячься, некоторое время чаша будет пуста.       Мама на некоторое время поднимается наверх. Зачем ей туда, не говорит. Маттиас не считает дни, когда её нет, но почему-то знает, что прошла неделя, когда она возвращается. Ему достаётся пакет шипучих конфет и маленький кубик с разными крутилками, шипами, кнопками и штуками, издающими забавный щёлкающий звук. Он вешает кубик на запястье и ходит играется им, когда надо занять руки. Помогает справляться с нервозностью. Дебби мама дарит серебряную подвеску со странным символом, похожим на лотос. Капля лунного камня в центре красиво переливается. Дебби сразу берёт подвеску в рот, и Алекс ходит за ней, следя, чтобы она не обсасывала металл. Ему мама дарит перстень с крупным зелёным камнем. Говорит, что оно фамильное. Алексу перстень велик, поэтому он вешает его на цепочку и прячет под серую кофту их формы. Мама так и не говорит, зачем поднималась наверх.       Маттиасу исполняется восемь, Дебби — четыре. Их жизнь похожа на один и тот же день: тренировки, опыты, обучение, крики, наказания, эксперименты, безразличие. Мелкие подрастают, но их почти не бывает в комнате. Маттиас пытается выспросить у деда, почему они не живут все вместе, но он не отвечает — как и на любые другие вопросы. Он никогда не отвечает. Равнодушие впитывается в кожу вместе с пылью в лабораторных, водой в душе, слезами по щекам. Маттиас не хочет привыкать, но привыкает — и злится. Эта злоба, закупоренная внутри, бурлит, оседает на изнанке органов, и Маттиас чувствует, как кончики пальцев дрожат от смятой эмоции. Он выплёскивает её на тех, кого подсовывает дед — странных дяденек и тётенек, выглядящих так, будто последние полгода они спали на мусорке. Возможно, так и было. Когда от рук Маттиаса умер первый такой человек, он долго плакал, метался по комнате и всячески избегал деда и учёных. Когда умер десятый, Маттиас не почувствовал ничего — потому что сначала потерял сознание, а после злоба смялась, спряталась под кожей вместе с отчаянием и виной.       Условия становятся жёстче, но к этому тоже быстро привыкаешь. Маттиас выучил почти все программы, которые крутят в динамике одиночки — и спустя время они сменяются новыми. Он по-прежнему не умеет ничего, кроме чтения мыслей и лёгкого внушения. Образы, которые он пытается создать и вложить в чужую память, слишком нереалистичные. Алекс учится удалять воспоминания так, чтобы не убивать при этом людей. У него также получается транслировать собственные мысли в чужие головы. Они пробуют друг на друге, когда остаются одни — так выходит с большей бережностью, медленно и без нервов. Голос Алекса у Матта в голове почти не отличается от настоящего.       — Я тоже т-так смогу?       Алекс устало приваливается к спинке стула и кивает, гладя Маттиаса по голове.       — Конечно.       — Когда?       — Скоро.       — Мне нужно уже сейчас, — Матт топает ногой, убирая голову из-под руки брата и слезая со стула, — тогда я смогу попасть н-наверх вместе с тобой.       Алекс, вздохнув, идёт за ним — они валятся на кровать, и Матт ложится ему на плечо.       — Ты попадёшь туда обязательно. Всему своё время. Однажды ты станешь таким же сильным, как я. Может, даже сильнее! Маттиас, — Алекс чуть поворачивается, заглядывая ему в грустные глаза, — ты больше, чем просто человек, понимаешь? Мы псионики. Мы сильнее чистых. Будущее — мы.       — Но дед говорит…       — Плевать, что он говорит. Там, снаружи, есть главнее, чем он. Помнишь Иво?       — М?       — Который был первым. Его забрали отсюда в семь, потому что родители у него важные шишки наверху. Они не хотят, чтобы это место существовало.       Маттиас привстаёт с кровати, опираясь на локоть, и заинтересованно нависает над Алексом.       — Откуда т-ты знаешь?       — У Стоун прочитал. Она наверху тоже работает, с ними как раз. Я её часто читаю.       — И она не замечает?       Алекс отрицательно качает головой, снижая тон голоса до едва разборчивого шёпота.       — Их мозги привыкают к нам. Потом незаметно. Мы могли бы читать деда.       — Он з-заметит, — испуганно возражает Маттиас. От упоминания деда в таком ключе у него начинают дрожать кончики пальцев.       — Уверен? — Алекс улыбается так, что становится понятно: он уже принял решение. — Чем это отличается от обычной головной боли? Ничем. Ему за сорок уже, у старых часто болит голова и всё на свете.       Алекс давит Маттиасу на плечо, и он послушно ложится обратно. Смотрит в потолок, расцвеченный новой лампочкой. Теперь они втроем часто сидят на кровати Маттиаса и ловят кожей яркие отсветы.       — Как думаешь, нам к-когда-нибудь тоже будет сорок?       Алекс поджимает губы, некоторое время не отвечая. Маттиас слышит, как бьётся сердце в его груди.       — Надеюсь, что да.       — И как мы это отпразднуем?       Алекс переворачивается набок, заглядывая Маттиасу в глаза. Убирает длинную кудрявую прядь с его виска, пожимая плечами.       — Пойдём в парк и будем целый день кататься на каруселях и есть сладкую вату. А потом запустим китайские фонарики с крыши. Ты знаешь, что это за фонарики?       Маттиас качает головой, и Алекс в красках объясняет ему, как они выглядят и как их поджигать. Когда Дебби возвращается из ванной, они рассказывают о своих планах и ей — когда-нибудь ей ведь тоже будет сорок.       Дед становится злее, это заметно. Никто не знает почему. Алекс, как и говорил, пытается читать его — успешно. Они с Маттиасом обсуждают услышанное в его голове очень тихо, скрываясь от камер. Никакого плана нет, да и не может быть. Здесь слишком много охраны, чтобы куда-то дёрнуться. Рассчитывать на маму или папу бессмысленно. Маттиас возвращается из лабораторной и видит, как из соседней двери выносят тело, укрытое белой простынёй. Следом вылетает мадемуазель Стоун, за ней, не особо спеша, дед. Она грубо дёргает его за локоть и, приблизившись к уху, что-то говорит. Маттиас не слышит. Пытается пролезть к ним в голову — не выходит. Дед заметно мрачнеет, поворачивается, чтобы ответить, но Стоун, разжав пальцы, отталкивает его и уходит, громко цокая каблуками на ботинках. Маттиас прячется за угол, чтобы не попадаться на глаза, и думает — кто-то вновь умер. Кто-то такой же маленький, как он. Под веками щиплет. Они всего лишь инструменты, образцы для экспериментов, но Маттиас чувствует себя живым, он чувствует себя хрупким и потерянным.       — Так нельзя, — говорит он, вернувшись в комнату. Дебби отвлекается от того, что рисует, Алекс вымученно распахивает веки, фокусируясь на нём — только вернулся из лаборатории. — Они убивают нас. Т-так нельзя.       — Убивают?       — Дебби, закрой уши.       — Нет, п-пусть слушает! Он уже тренирует её. Скоро у неё п-проявятся способности, и он б-будет мучить её так же, к-как нас.       — Он не будет её мучить.       — Что?       Алекс устало растирает лицо руками и подходит к Маттиасу, кладя ладонь на плечо. Что-то есть в его глазах, отблеск какой-то эмоции, которую Матт не понимает.       — Она просто нестабильная. Не у всех проявляются способности. Он увидит, что она не псионик, и отпустит её.       — А м-мы?       — Мы останемся.       — Но я не хочу!       Дебби закрывает лицо руками, вдруг начиная плакать. Алексу приходится обнять её в попытке успокоить. Она всегда плачет, даже когда всё хорошо — Маттиас морщится, думая, что слезами она просто привлекает к себе внимание.       — Надо собраться вместе и п-пойти сказать ему, что т-так нельзя.       — И что, думаешь, он резко передумает и отпустит нас всех? Маттиас, это глупо. Он просто накажет тебя.       — Нет, если вы п-пойдёте со мной.       — Я пойду, — шмыгнув носом, тихо сипит Дебби. Маттиас загорается идеей как спичка, но ему страшно одному — всегда было страшно. Алекс с сомнением прищуривается. Как самый старший, правила устанавливает он. На него дед не кричит при всех, не дёргает за одежду, не отнимает конфеты. Маттиас устал от издевательств. Он хочет наверх, хочет увидеть мир и остаться в нём. Алекс, вытерев Дебби слёзы, тяжело вздыхает.       — Что мы ему скажем?       Маттиас улыбается. Подбегает к ним, садясь на колени перед кроватью, перебирает пальцами в воздухе, раздумывая. Прикидывает несколько особенно хороших, убедительных фраз. Дебби вдохновенно кивает, чуть ли не в рот ему заглядывая, а Алекс настырно продолжает подвергать сомнению каждое его слово. Маттиаса это злит.       — Я пойду, Алекс. С т-тобой или без тебя.       — Никуда ты не пойдёшь без меня, дурак.       — Не обзывайся.       — Не будь тем, кого можно обозвать.       Маттиас толкает его в плечо, за что получает подзатыльник. У них завязывается несерьёзная драка, и Дебби лезет разнимать их, вооружившись подушкой. Вспотев и устав, они валятся на пол, размышляя, когда пойти к деду. Договариваются на понедельник. Алекс говорит, что это символично, и смеётся, когда Дебби, сев на живот Матту, бьёт его по лбу своей мотающейся на шее висюлькой.       В назначенное время Маттиас стоит в коридоре один. Пять минут, десять, двадцать. Никто не приходит. Он поджимает губы, вновь сверяясь со временем — ничего не перепутал. Они просто не пришли. Под сердцем сворачивается колючая обида. Раз уж испугались, могли хоть предупредить! Маттиас не боится — он не боится деда. Не боится умереть. Он хочет уйти отсюда, хочет наверх, увидеть мир, стать его частью. Маттиас повторяет это всё раз десять, как мантру, и толкает тяжёлую дверь, заходя в кабинет. Настольная лампа освещает стены, обвешанные графиками, картинами, фотографиями и голограммами чего-то умного, взрослого. Маттиас просто глупый ребёнок, так? Он хочет жить свою маленькую глупую жизнь подальше отсюда.       Дед сидит за столом, что-то печатая. Экраны горят желтовато-синим. Он не смотрит на Маттиаса — сначала дописывает и только после обращает на него внимание. Вопросительно приподнимает бровь, молча замирая в кресле. Сейчас, освещённый одной лампой, он выглядит уставшим и осунувшимся. Маттиас поджимает губы, чувствуя, как тело подводит — начинает заметно дрожать. Что-то под кожей — привычка, рефлекс. Бесконтрольное, ненавистное. Маттиас сглатывает и приказывает горлу не дрожать. Ему не страшно, он ничего не боится.       Дед слушает его молча, даже не перебивая. Ждёт, пока он договорит растянутые заиканием слова, и усмехается. Маттиас мгновенно вспыхивает — и понимает, что его несёт. Какой-то защитный механизм не срабатывает, развязывая язык. Злость, долго копившаяся внутри, находит выход в обвинениях. Маттиас говорит, что это всё его вина, мёртвые дети, их страдания, его заикания и тик, попытка утопиться — вина деда. Ухмылка становится шире.       — Мы не д-должны расти здесь!       — Правда?       — Д-да, — Маттиас сжимает кулаки, уверенный в своей правоте. Дед встаёт из-за стола, медленно перемещаясь по кабинету, шаг за шагом оказываясь ближе. — Если т-ты отпустишь нас, м-мы ничего никому н-не расскажем. П-просто уйдём.       — Гм.       Дед подходит вплотную, смотря на него сверху вниз. Маттиасу приходится запрокинуть голову. Никого нет рядом — никто не сможет его защитить, но Маттиас не слабый, он может защитить себя сам.       Первый удар приходится на щёку. Дальше тяжёлая ладонь бьёт по голове, и Маттиас уворачивается, закрываясь руками. Падает на пол, пытаясь прекратить это, но дед не останавливается — ему всё равно, стоит Маттиас или лежит, захлёбываясь слезами. Ботинок подсекает колено. Грубые руки хватают его за шкирку и вздёргивают, но Маттиас не встаёт на ноги, чем бесит деда. Он отшвыривает его к стульям, наблюдая, как Маттиас бьётся запястьем об ножку. Всхлипнув, Матт забивается под сидение, едва помещаясь. Дед вытаскивает его оттуда и толкает к двери.       — Я скажу тебе, что ты должен: молчать и слушаться. Ты никто, Маттиас. Пустое место. Слышишь? Жалкое бесполезное ничтожество. — Дед хватает его за подбородок, стискивая челюсть так, что становится больно. Заставляет запрокинуть голову и посмотреть в глаза. Маттиаса трясёт. — Ты выйдешь отсюда только мёртвым. Учитывая, насколько ты слаб, это произойдёт очень скоро, я тебе обещаю. Пошёл!       Он выталкивает Маттиаса из кабинета и, взяв за ворот кофты, тащит за собой. Ткань трещит по шву. Матт старается переставлять ногами так же быстро, как дед, но левая не перестаёт хромать, колени подкашиваются, и несколько раз он просто повисает на руке деда, чувствуя, как ворот впивается в горло. Они приходят в холл, соединяющий все коридоры. Дед останавливается посередине, швыряя его на блестящую чистотой плитку, и нависает чёрной тенью, вновь усмехаясь.       — Посиди здесь. Пусть все посмотрят на тебя. Спроси их, что они думают о тебе. Что вы думаете о Маттиасе? — повернувшись к снующим мимо учёным, громко спрашивает дед; люди на несколько мгновений останавливаются, но ничего не говорят. — Видишь, как они на тебя смотрят? Они тебя презирают, Маттиас. Им противно.       Матт смаргивает слёзы и, найдя в себе бурлящую злость, хватается за неё. Сжимает в ладони, подпитываясь. Ничего не будет, если он умрёт. Ничего не будет, если он останется жить. Мир кажется ему симуляцией, мультиком, чем-то картонным. Искажённое довольством лицо деда покрывается пластмассовой плёнкой. Маттиас поднимает на него взгляд, осев на коленях, и снисходительно склоняет голову набок.       — Может, я и слабый сейчас, н-но очень скоро я вырасту и стану сильным, а т-ты, — Маттиас оглядывает его фигуру с ног до головы с отстранённым равнодушием, — стареешь д-день за днём. И скоро станешь слабым.       Матт слышит шум знакомого сознания, но не отвлекается на него. Смотрит деду в зелёные глаза, видя в них отражение себя — побитого, заплаканного, стоящего на коленях и ухмыляющегося. Тяжёлая рука взлетает, и Маттиас щурится, но удара не происходит — Алекс повисает на жестокой ладони, отталкивает, что-то возмущённо выкрикивая, пинает в колено, и дед переключается на него. Выдерживает злой взгляд ребёнка, готового откусить от него кусок за брата. Алекса он не бьёт. Только хватает за руку и утаскивает за собой. Будет отчитывать в кабинете. Маттиас не понимает разницы: почему его так, а Алекса только за закрытыми дверьми?       — Сиди тут, пока не осознаешь свою ущербность, щенок, — бросает он через плечо, прежде чем исчезнуть за поворотом. Маттиас смотрит ему вслед, чувствуя, как слёзы, прочертив кривые линии на щеках, падают ему под ноги. Это обидно и грустно — да, наверное, грустно, но, если честно, Маттиас ничего не чувствует. Руки дрожат. Он поднимает ладони, вытягивая пальцы, и отстранённо наблюдает за их дрожью. Мимо проходят люди. Делают вид, что не замечают его, разговаривают, смеются, о чём-то спорят. Будто Маттиас, стоящий на коленях, трогающий наливающийся под скулой синяк, выглядит так же, как очередная светлая колонна, подпирающая потолок. Холодная, неживая, бездушная. Сколько ещё ему тут сидеть? Он не хочет признавать «ущербность», он всего лишь мечтает попасть наверх и пытается добиться этого любыми способами. Ноги начинают болеть. Он опасливо смотрит по сторонам, убеждаясь, что всем плевать, и садится на пол, подгибая их под себя. По плитке тянется прохлада, и Матт натягивает кофту серой формы на поясницу. Думает: если бы дедушка знал, как его задевает всё, что он кричит ему в лицо, что бы он сказал вместо этого? И если бы Маттиас знал, что его «рекорд» ничего не изменит, сделал бы он это снова? Они называют его слабым — будто он не всего лишь восьмилетний ребёнок. Бóльшая часть дней кажется сплошным кошмаром, но Маттиас думает, что, возможно, они были правы? Всё это может быть просто очередным кошмаром — а вчера на самом деле было год назад. Они все требуют от него что-то, а Маттиас хочет забиться в угол и закрыть глаза, потому что если он не видит никого, то и его никто не видит.       Если бы он знал, чем всё это кончится, попробовал бы снова утопиться?       Маттиас без понятия, сколько проходит времени, прежде чем вдалеке появляется Алекс. У него разбита губа, но в остальном он выглядит нормально. Рядом бежит Дебби, семеня короткими ногами. Маттиас хмурится, мотая головой, — не нужно к нему подходить, если дед увидит, то накажет — но они всё равно подходят. Алекс виновато поджимает губы, протянув к Маттиасу руку. Он отворачивается. Конечно, Матт обижается. Они ведь договорились пойти вместе!       — Меня задержали на опытах, а Дебби испугалась, — тихо шелестит Алекс, а потом садится рядом, слева, скрещивая ноги на холодном полу. — Зачем ты пошёл без меня? Говорил же, не надо.       Маттиас судорожно оглядывается, замечая, что на них смотрят. Глаза щиплет. Дебби, оправив кружево на юбке, несмело подходит к Маттиасу и садится справа, пряча ступни под подол. Смотрит на него, небрежно убрав светлые кудри с лица, и улыбается, прижимаясь к боку. Алекс переплетает их пальцы с другой стороны. Маттиасу становится теплее, хотя пол всё равно жутко холодный, и он слизывает каплю слезы, стёкшей к губам. Они пришли разделить его наказание. Его боль. Все вокруг смотрят, презирают, ненавидят, а им всё равно?       — Прости, маленький, — шепчет Алекс, сжимая его ладонь в своей, — мне очень жаль. Сильно он тебя?       Маттиас закатывает рукав, показывая Алексу синяк. Поворачивает голову так, чтобы он увидел ещё один на лице. Дебби тоже смотрит, вытянувшись, держась за его локоть. Маттиас вытирает слёзы, бесконтрольно текущие из глаз, и пересаживает её к себе на колени, чтобы ей не было холодно. Алекс вздыхает, держа в себе какое-то огромное чувство, отпечатывающееся у него на лице, названия которому нет. Не выпускает руку Матта из своей, и боль притупляется, обида рассеивается, злость прячется глубоко под кожу, откуда Маттиас не чувствует её зуд. Дебби дремлет у него на груди. Алекс подкладывает ладонь ей под щёку для удобства. Люди по-прежнему снуют вокруг, не обращая на них никакого внимания, но это больше не ранит. Маттиас не один, никогда не был и не будет. Никогда.       Часы на стене отсчитывают очередной десяток минут. Маттиас открывает глаза, слыша звучные шаги сбоку. Возле них останавливается Ребекка Стоун. Молча оглядывает, вытягивая губы в тонкую полоску. Маттиас ощеривается, прижимая Дебби к себе, но она опускается на корточки и забирает её на руки. Проводит пальцами вокруг синяка, расползшегося по лицу Матта.       — Всё, хватит, вставайте.       — Дед сказал, что…       — Вставайте. Знаешь, как спина болеть будет, если продует? Александр, поднимай брата.       Алекс неспешно встаёт с пола, помогая Маттиасу. У него сводит ноги и колени дрожат. Приходится задержаться на месте, чтобы судорога прошла. Дебби так крепко уснула, что смену положения не замечает. Ребекка несёт её в комнату, периодически оборачиваясь и проверяя, идут ли Алекс с Маттом за ней. Люди вокруг по-прежнему не замечают их, слишком занятые своими умными взрослыми делами. Положив Дебби на кровать и подоткнув под неё одеяло, Ребекка устало вздыхает и трёт лицо. Маттиас не решается заговорить, молча кутаясь в своё одеяло. Она раздражённо взмахивает ладонью в воздухе.       — Александр, вон из моей головы, — Алекс, дёрнувшись от неожиданности, потупляет взгляд. — Если ты думаешь, что это так уж незаметно, то ошибаешься.       Ребекка не злится, но смотрит строго, хлёстко. Дебби переворачивается на другой бок, закидывая Матту на колени ступню.       — Ты читаешь его?       Все, кроме спящей Дебби, понимают, о ком идёт речь. Алекс, чуть замявшись, кивает. Ребекка с интересом учёного прищуривается, подходя ближе. Подтянув стул, садится перед ними, складывая руки на колени. Алекс, судя по враждебности на его лице, помнит, как она вела себя с ним почти четыре года назад.       — Что делает котик в берете после девяти вечера?       Алекс морщится — Матт не понимает почему.       — Приходит в будку к собачке.       — И они что?       — Рассказывают друг другу сказки.       Ребекка подмигивает ему противоположным от камеры в углу глазом и, отставив стул, покидает комнату. Алекс валится к Дебби под бок, а Матт остаётся сидеть, успокаивая дрожь в теле теплом от одеяла. Думает, что, может, если Ребекка попросит деда, он разрешит им уйти? С другой стороны, она часть всего этого кошмара. Маттиас не понимает, что изменилось. Стало жалко? Тут никому никого не жалко.

***

      — Что мадемуазель Стоун хотела от вашего брата?       — Не знаю, — Маттиас пожимает плечами, допивая чай; на щеках нет слёз — о прошлом он рассказывает с хищной улыбкой, ввинчивая саркастичные шутки, и Ева говорит, что это нормально, это защитный механизм, хотя поплакать было бы неплохо. — Наверное, она была с чем-то несогласна, но я не в курсе, что творилось в её голове, я тогда плохо читал мысли. После закрытия первой лаборатории она пришла работать во вторую, но продлилось это недолго: убийство родителей Иво окончательно отвернуло её от деда плюс Кей подрастал. Сколько ему было тогда… Лет семнадцать? В общем, Алекс стёр её. Удивительно, да? Дед убил собственную дочь без капли сожалений, а любовницу, пославшую его на хуй, пощадил.       Ева чуть склоняет голову набок, сочувственно поджимая губы. Маттиас видит, как она набирает что-то в планшете. Ему жутко интересно, какие такие секретные данные Иво передал ей в конверте, но Ева не спешит его вскрывать. Какая умная.       — Как думаете, почему так вышло?       — Она была ему нужна. Он оставлял в живых только полезных людей, которых можно было как-нибудь использовать. Поэтому он убил Авелин и всех моих братьев и сестёр — они стали бесполезными, нужно было замести следы.       Ева кивает, дописывая что-то в планшет. Затем показывает рукой на одинокий стул в углу.       — Я думаю, мы могли бы попробовать новую терапевтическую методику. Она заключается в закрытии ваших гештальтов, выброса той злости, которую вы когда-то не смогли выплеснуть. — Её карие глаза отражают жёлтые пятна от картины, на которую падает солнечный свет. Маттиасу это кажется таким болезненно-знакомым, что два бьющихся в унисон желудочка сжимает тоской. — Представьте, что на этом стуле сидит Жан-Франсуа. Что бы вы ему сказали?       Маттиаса захлёстывает страхом так резко, что он не успевает даже понять, что произошло. Привычка, рефлекс — всё ещё под кожей. Он столько раз убеждал себя в том, что не боится деда, но глубоко внутри знал, что это неправда. Ложь ради того, чтобы почувствовать себя смелым и независимым. Маттиас переводит взгляд на стул, пряча дрожащие пальцы под колени. Просто стул. Вся комната сжимается до размеров этого стула, теряя свежесть и солнечность. Унизительно. Прошло столько лет, а он всё ещё трясётся от одной мысли об этом ублюдке.       — Но там никого нет, — глухо выдавливает Маттиас.       — Поэтому я и сказала: представьте.       — Слушайте, я, может, агрессивный, импульсивный и кровожадный, но не шизофреник, Ева.       — Если вам некомфортно…       — Да, мне некомфортно!       Маттиас вскакивает, чуть не опрокидывая столик с подносом и, замерев на секунду от вибрации внутренней дрожи по всему телу, срывается к выходу. Покидает кабинет, даже не прощаясь, неаккуратно хлопнув дверью, и берёт такси до больницы. У Йонаса сегодня дневная смена — он едва успел на работу, потому что Матт не хотел отпускать его из кровати. С ним было так тепло… Маттиас зажимает дрожащие ладони между бёдер и смотрит в окно пассажирского, пытаясь сконцентрироваться на чём-то отвлечённом. По загривку ползут липкие мурашки — ему кажется, будто дед сидит на заднем, молчаливо осуждая его, насмехаясь, глумясь. Если он посмотрит в зеркало над панелью, дед будет там. Это всё такая чушь! Маттиасу постоянно приходится напоминать себе, что дед мёртв. Несколько раз он даже спрашивал у Иво, точно ли они его убили тогда, насовсем? Эта сука не появится откуда-нибудь из-за угла, как оживший ночной кошмар? У Маттиаса так много кошмаров, от которых он хотел бы избавиться раз и навсегда, но никто не способен вытащить воспоминания из его головы.       На входе охрана косится на него, но не останавливает. Сколько подобных сюда захаживает днём, а сколько ночью? Маттиас поднимается по лестнице на пятый этаж, перешагивая сразу через три ступеньки, глотает воздух ртом и идёт по коридору в поисках кабинета Йонаса. На протёртых стульях и возле стен толпятся болезные. Жёлтые, осунувшиеся лица, сыпь на коже, синяки под глазами, невзрачная или кислотно-яркая одежда. Маттиас распахивает дверь кабинета под резкий гул недовольных голосов, рявкает на них, чтоб заткнулись, и шагает к Йонасу, осматривающему какого-то паренька.       — Пошёл на хуй отсюда, живо!       Паренёк испуганно опускает толстовку, отшатываясь от Маттиаса, хватает медкарту и выбегает, прикрыв за собой дверь. Йонас, если цензурно, обескуражен. Маттиас думает, что он в ахуе, но злость скоро нагонит удивление.       — Что ты де…       Маттиас врезается в него, обвивает руки вокруг спины и прижимается щекой к плечу. От Йонаса пахнет стерильностью, спиртовыми салфетками и силиконом. Он вдыхает смесь этих запахов будто в первый раз. Хочет быть ближе, вплавиться в Йонаса и не отпускать его, пока внутри не станет спокойно. В висках пульсирует кровь. Маттиас жмурится, пряча лицо в изгибе его шеи.       — Обними меня.       И Йонас обнимает. Держит его за плечи, ползёт касанием к загривку, обводя линию роста волос. За дверью слышны возмущённые голоса и непрекращающиеся шаги, но здесь, в стерильно-белом кабинете, тихо и умиротворённо.       — Что случилось?       — Ничего.       — Ты прибежал сюда и нарычал на моих пациентов, потому что ничего не случилось?       Маттиас вздыхает, цепляясь за халат Йонаса. Не хочет признаваться в этой глупой слабости, но выхода нет.       — Сбежал с сессии.       — Почему?       — Мне стало страшно, Йонас.       Больше он ничего не спрашивает. Когда Маттиас всё-таки отстраняется, Йонас целует его в лоб, ласково погладив по щеке, и выходит в коридор, звучным голосом сообщая, что «у врача получасовой перерыв». Гул стоит такой, будто они на рынке. Маттиас морщится от шума в голове — слишком много людей резко думают о нём, осуждают, клянут, обзывают. Йонас ставит чайник, достаёт две кружки и сладкое. Шоколадные конфеты Маттиас любит меньше, чем сосучки, но пойдёт. Они садятся на стулья, двигая их друг к другу. Маттиас с игривой улыбкой закидывает Йонасу на колени свою длинную ногу. Он не просит рассказать, что именно произошло, и Маттиас ему за это благодарен. Тихо. Свежий воздух залетает ветром в приоткрытое окно, покачивая автоматические серые жалюзи. Аккуратные пальцы накручивают кудри на затылке, чуть оттягивая. Маттиас жуёт конфету, слушая историю Йонаса о каком-то полоумном мужике, пришедшем с топором, и хватает с его стола очередной листок, сложенный втрое.       — Пришлось выводить его с охраной, одному чуть лицо не рассёк надвое…       — «Сопроводительное письмо к заявлению о приёме на должность кардиохирурга в Центральную больницу имени Первого Викария»? «Главврачу Кристофу Арно. В связи с непрекращающимися попытками добиться моего перевода в Центр сообщаю, что я готов принять ваше предложение…»       Йонас прерывается, хмурясь. Смотрит на бумажку в руках Маттиаса, не сразу соображая, что именно он зачитывает.       — Это моё письмо? Откуда ты его нарыл?!       — «Когда я присоединюсь к штату ваших профессионалов…». Мне нравится, что ты используешь «когда», звучит очень уверенно.       — А ну дай сюда!       Йонас резко протягивает руку, пытаясь вырвать бумажку у Матта из пальцев. Он вскакивает со стула, перебежками уворачиваясь от Йонаса и продолжая читать. Чувствует в груди какое-то небывалое воодушевление. От очередного удара по предплечьям Матт едва не роняет бумажку, но вовремя успевает подхватить её и забежать за стул, на котором сидел.       — «Я имею несколько лет практики за спиной и намерен работать с полной отдачей на благо жителей и здравоохранения Нью-Пари, а вторая ступень пси обеспечит мне возможность выявления и лечения тех заболеваний, которые не подаются фармакологическому и хирургическому воздействию». — Маттиас заливисто смеётся, замечая, как Йонас краснеет, передразнивая его с кислым лицом. — «Сразу сообщаю, что продолжу лечебную практику в Термитнике, поэтому, если вам не будет хватать тех трёх дней в неделю, которые я согласен работать в Центральной больнице, могу предложить перенаправлять особо требовательных пациентов сюда. Таким образом мы не только снизим нагрузку на Центральную больницу, но и обратим внимание спонсоров на медицинские блоки в Термитнике, которые, к слову, находятся далеко не в лучшем состоянии». Любовь, тебе за такую дерзость башку не оторвали?       — Очень смешно, оборжаться. Я тебе сейчас башку оторву! Отдай быстро!       Маттиас поднимает руку над головой, сжав бумажку пальцами, и Йонас, единожды потянувшись, сдаётся. Улыбка на лице Маттиаса провоцирует ответную — он качает головой, наполняя кабинет хриплым смехом, и в последний раз несильно пихает Матта в плечо.       — Ты правда согласился?       — Ну да.       — И они взяли?       — Конечно. Матюкнулись друг на друга пару раз, но куда они денутся? Я ценный кадр, — Йонас гордо расправляет плечи, наигранно красуясь. — А ты думал, я к ним в управление с опущенной головой приду?       Маттиас отдаёт ему бумажку, а взамен рывком подтягивает его к себе. Зрительный контакт не держит, — слишком близко лицо Йонаса — но чувствует горячее дыхание на своих губах и ухмыляется.       — А в прошлый раз целым свиданием пожертвовал ради того, чтобы не работать в Центре.       Йонас закатывает глаза.       — Я ведь сам предложил отплатить свиданием. Значит, хотел его.       — Но сопротивлялся.       — Конечно, сопротивлялся. Ты меня бесил и не внушал доверия.       — Только это была не злость.       Горячий шёпот на ухо заставляет Йонаса вздрогнуть. Маттиас чувствует эту слабую вибрацию, впитывая её кожей.       — Сексуальное влечение, да. Я не собирался себе в этом признаваться. Тебе тем более.       Маттиас запускает руки Йонасу под халат. Там одна свободная футболка, под ней — горячая голая кожа. Йонас ощупывает его напряжённый бицепс, держась второй рукой за плечо. Мокрый язык обводит касанием ушную раковину, и Матт сжимает пальцы на косой мышце, замирая от сладкой судороги под животом.       — Помнишь, что тут случилось, когда я в первый раз пришёл к тебе?       — Заткнись. Маттиас, руки, — крепкие пальцы сжимают его запястье, когда Матт лезет под резинку каких-то серых штанов, — мне ещё работать.       — У нас есть пятнадцать минут.       — Руки.       Маттиас намеренно громко вздыхает, возвращая ладони Йонасу на торс. Мышцы пресса под нажатием фаланг проминаются, светлая кожа покрывается тонкими морщинками и мурашками. Маттиас разглаживает след от прикосновения, запоминая текстуру кожи, хочет лизнуть её, ощутить на языке солоноватый привкус, но здесь и сейчас может только ловить тепло спонтанными касаниями. Прогладив ребро, Матт чуть отстраняется, заглядывая Йонасу в глаза. Он щурится, цокая. Циник, не умеющий смущаться, как все нормальные люди.       — Будешь теперь ездить в Центр?       — Ага, с понедельника по среду. Если захочу остаться у тебя, пустишь?       Маттиас влюблённо улыбается, не скрывая от Йонаса взгляда, блестящего тихим обожанием.       — Конечно, любовь.       — Может, какие-то вещи перевезу к тебе, чтобы удобнее было. Щётку там, футболки, кружку.       — Гандоны.       — Их первым делом.       Воздух в горле как-то странно застревает, и Маттиас шумно сглатывает. Смотрит на Йонаса, молча вопрошая: «ты серьёзно?». Мелочь, но Маттиас чувствует себя таким счастливым, будто мир внезапно посветлел. Будто он вообще способен на такое глубокое чувство счастья.       — Я помогу.       — Ладно, обсудим это вечером. Иди, мне работать надо.       — Ты забыл.       — Что?       Маттиас вытягивает губы и причмокивает, надеясь на поцелуй, но получает только звонкий шлепок по заднице и оказывается вытолканным за дверь. Мимо него проходит тот самый паренёк, опасливо вжимая голову в плечи. Маттиас резко взмахивает ладонью, ловя отлетающую к стене дверь, и паренёк дёргается, буквально вбегая в кабинет. На губах расцветает сдержанная хищная ухмылка. Боязливые какие пациенты в городских больницах нынче — такие в лабораториях загнулись бы в первый же день.