Сон вечный / Sleep Eternal

Когда клинок вошёл в его бок, боли в первый миг Дин не ощутил. Но потом нервы подхватили сигнал о лезвии, рассекшем плоть, о кровотечении и о боли, и быстро передали его в мозг. И стало больно. Очень больно. Хотя частично, по мнению Дина, это была боль его уязвленного самолюбия. Он не предугадал такого, а должен был. И вот теперь у него в боку торчит чёртов нож, и он тут один против разъярённой ведьмы. Нет, Сэм, естественно, был где-то рядом, но они разделились, и потому это рядом было недостаточно близко для того, чтобы Сэм смог помочь ему немедленно. Никак не смог бы. Так что Дин занялся тем же, чем и всегда — постарался выжить. Постарался изо всех сил не замечать боль, хотя бы настолько, чтобы смочь дотянуться и сломать тощую ведьмину шею. Впрочем, не такая уж, признаться, она была и тощая — скорее уж упитанная. С другой стороны, нигде не написано, что ведьмы обязаны быть красотками. Дин попытался развернуться и схватить ведьму за руку, за ту руку, что вонзила нож в его бок. Но лес вокруг закрутился каруселью, руки его вяло ухватили не то, во что он хотел вцепиться, а лишь воздух. А потом ведьма внезапно обхватила его за талию, прижала к себе и, встав на цыпочки, — Дин ощутил подбородок, упершийся в его плечо, — стала шептать ему прямо на ухо. От того, как близко она стояла, как её дыхание касалось кожи на шее, Дин ощутил поднимающуюся в горле желчь; но всерьёз его затошнило лишь когда он разобрал её слова. — Ты думаешь, что можешь вот так просто придти сюда и убить меня? Даже для охотника ты глуп. Я тебе не по зубам, мальчишка. Здесь, в моём лесу — я правлю. Я тут королева, а ты — лишь жучок, которого я раздавлю пяткой. Дин собирался остроумно отпарировать ей, но с губ сорвался только придушенный стон. Жалкий, на самом-то деле, стон. Ведьма состроила изумленную физиономию, но так хихикнула при этом, что с ней всё ясно стало. — Язычок не шевелится, а? Не волнуйся, твой милый ротик тебе больше не понадобится. Ещё пара минут, и я закончу с тобой. А если после этого меня не перестанет преследовать твой приятель, я и с ним сделаю то же самое. В груди Дина вспыхнул страх, ослепительно белый и жгучий. Стерва угрожала Сэму, а у Дина сил сейчас не было ей противостоять. Проклятье, он не мог сейчас даже отбросить ведьмины руки, — а ведь сучка не так уж и сильна. Дин чувствовал сейчас лишь покалывание ледяных игл там, где в него вонзился нож, это чувство сбивало с толку, он раньше никогда не испытывал такого. И дышать ему стало трудно. Лёд медленно расползался по всему боку, по ногам до самых ступней, и по рукам — тоже. Рассмеявшись, ведьма выпустила Дина из рук. Стоило исчезнуть её удерживающей хватке, как Дин понял, что его шатает, что ноги так ослабли, что не могут удержать веса тела. И вообще он словно обдолбанный, да что с ним за хрень такая? Дин не знал, какую штуку ведьма с ним сотворила, но понимал, что штука эта заставила тело выпасть из-под контроля его разума. Секунду он стоял, пошатываясь и безуспешно пытаясь поймать равновесие, а уже через миг лесная моховая подстилка метнулась навстречу его глазам. Мозг истерически пытался докричаться до рук и заставить их двигаться, заставить сделать хоть что-нибудь, смягчая падение, — но ни руки, ни ноги больше ему не подчинялись. Он мог лишь наблюдать приближение земли, — даже глаза закрыть не смог, когда та ударила его по лицу, и воздух с хрипом выбило из его губ. Сначала удар пришелся на левую сторону лица, но он не успел даже ощутить там боль, как следующим с землей встретился его раненный бок, и тело прострелило неизведанной ещё мучительной агонией. В глазах потемнело. Когда он вновь смог что-то видеть, этим что-то оказалось пятно мха перед его правым глазом; левый не видел ничего, уткнутый в землю. Мох и какие-то мелкие ветки, мокнущие под дождём. Они были так близко к глазу, что зрение не фокусировалось, по краям всё размылось. И моргнуть он тоже не мог. Возможно, причиной была боль, — но нормальной реакцией на такую сильную боль, как та, что сверлила сейчас его бок, было бы зажмуриться и попытаться продышаться сквозь эту агонию; а ещё скрючиться, согнуться, облегчая страдания пострадавшего бока. Но он не мог. Не мог двинуться, не мог моргнуть. Даже дышать не мог. Он дышать — не мог. Паника охватила его при этой мысли. Мозг желал заставить его глубоко вдохнуть, заставить дышать, отгоняя мучительные волны боли, проносящиеся сквозь тело, но он — не мог. Хотя лёгкие его не молили о притоке кислорода, сознание вовсе не отключалось. Это ведь значило, что он дышит, правильно? Вот только он — не дышал. Что же с ним эта сука сделала? Словно в ответ на его невысказанный вопрос, Дин услышал, как по сырой земле прошелестели шаги. Потом зашуршала ткань, а потом в ограниченное его поле зрения вплыло лицо ведьмы. Что за чертовски уродливая стерва. Особенно сейчас, когда он видел её из своего положения перевёрнутой, с приклеенной на физиономии ухмылочкой. — Вот так и бывает с теми, кто пытается меня убить, мальчишка. Здесь, в этих лесах, я — хозяйка жизни и смерти. И того, что между ними. Она протянула к нему руку. Дин рефлекторно попытался отдернуться от её касания, разум требовал повиновения от мышц, требовал движения, — но безрезультатно. Её холодная ладонь легла ему на лоб, взъерошив кончиками пальцев волосы, а потом она медленно и ласково погладила ему лицо. Дина затошнило. Ведьма ухмыльнулась ещё шире и повторила движение. — Такая красивая мордашка. Какая будет потеря. Но ты сам навлек это на себя, мальчик мой. Спи вечно. Вы с приятелем пришли сюда, чтобы кое-кого убить, и я вам это дам. Я позволю ему убить кое-кого. Затем прикосновение исчезло, но Дин даже не почувствовал облегчения, потому что ведьмины слова резали его слух. Конечно, Сэм убьёт суку за то, что она сделала. Проклятье, Дин будет с ним, пусть только исчезнет то, что она сотворила. Но она-то явно не это имела в виду. Ведьма опять исчезла, так же внезапно, как и появилась. Дин услышал звук её шагов, шуршание одежды, когда она шла, задевая ветки подлеска и кусты. Потом всё стихло. Всё совсем стихло. Дин напряг слух в попытке понять, в каком она ушла направлении, в попытке узнать, нет ли рядом Сэма? Что, если теперь она пошла ещё и за Сэмом? Брат абсолютно не имел понятия о происходящем, а ведьму не стоило недооценивать, так легко она ухитрилась подобраться к Дину. Практически никому ещё не удавалось застать Дина вот так врасплох, а уж если она легко сделала это с ним, то и до Сэма доберётся. И неважно, кого из них брат считает лучшим охотником. Дин выкинул эти горькие мысли из головы. Не сейчас. Не будет он сейчас пережевывать в своем уме то, что они говорили друг другу, — то, прав ли был Сэм, сказав такое. Сейчас не будет. Когда-нибудь потом. А желательно, никогда. Сейчас Дину было нужно, чтобы ведьма оставила Сэма в покое. А ещё ему было нужно, чтобы Сэм его нашёл. Земля была сырой от прошедшего дождя, лежать на влажном мху было неудобно, всюду там были веточки, камешки, остро втыкающиеся в его бедра, грудь, в щёку, в раненый бок. Дину ужасно хотелось сдвинуться, перевернуться, чтобы не давило, — но он не мог. Совершенно бессильный, он не мог подвинуться так, чтобы камни не оставляли на нём синяков, и уж тем более ничего не мог сделать с кровоточащей раной в боку. Дин был в своей кожаной куртке, — если ведьма пропорола её ножом, он убьёт её самым зверским способом, какой только придумает, и не единожды, — и чувствовал медленно сочащееся под курткой тепло крови, впитывающейся в футболку и рубашку. Рана чертовски кровила, и это было плохо. Хотя, идёт ли кровь до сих пор, он сказать не мог. Проклятье, он не мог даже сказать, дышит ли, а уж тем более — бьётся ли его сердце. Он чертовски ненавидел ведьм. Чертовски сильно их ненавидел. В поле его зрения двигалось нечто. Но это было не то движение, на которое он надеялся, не движение проламывающейся сквозь кусты длинной фигуры брата. Нет, двигалось что-то маленькое, пробирающееся по мху прямо перед его глазом. Крохотное ползучее шевеление. Жучок или, возможно, муравей. Слишком близко, не в фокусе. И оттого, что слишком близко, стало неуютно. Он лежал тут, на земле, с приоткрытым ртом, неспособный шевельнуться, — так что всё, что угодно, могло сейчас заползти ему в ноздри или в рот. Нехорошо. Что с ним такое сотворила эта ведьма? Он никогда не слышал, чтобы людей настолько обездвиживало. Это заклинание? Или яд? Дин не знал, но был уверен, что Сэм в этом разберётся. Тут он дока. Час-другой исследований, и Сэм разузнает, что им надо сделать. Но для начала надо, конечно, чтобы брат его нашёл. И желательно до того, как он тут кровью истечет, лежа на мху. Сэмми, поторопись. Влага из почвы впитывалась в одежду. Он свалился на очень мокрый и в то же время очень каменистый участок лесной земли, черт бы побрал его удачу. Холодная влага пропитывала одежду. Штанина джинсов на левой ноге намокла уже вся. Дин надеялся, что Сэм найдет его до того, как вода пропитает там всё настолько, что выглядеть он будет так, словно обмочился. Вот только этого ещё не хватало, чтобы дерьмовый этот день стал ещё хуже. Хуже уже некуда. Жучок выполз из его поля зрения, направляясь куда-то в сторону Диновых волос. Оттого, что даже он исчез, Дину стало как-то очень одиноко. Лес был велик, и Сэм мог быть где угодно в нём. Если в этих местах водилась чёртова ведьма, то кто знает, кого ещё из здешних обитателей может привлечь запах крови и вид беспомощно валяющегося на земле тела? Дин не боялся никого из тех визитеров, которых могла послать по его душу дикая природа, — но лишь тогда, когда он был способен на нечто большее, чем лежать на земле и смотреть. Если какой-то зверь решит, что этот обед приготовлен для него, Дину нечем будет себя защитить. Дин как-то сомневался, что от злобного взгляда на медведя будет хоть какой-то толк. Толк сейчас был бы от Сэма. Но Сэма всё не было. Всё, что Дин видел — пустой кусочек земли перед его лицом. Всё, что слышал — ветер в кронах деревьев наверху, шелест листьев на ветвях, щебет птиц, не ведающих, что творится внизу, на земле. Каждый шорох в подлеске заставлял Дина пытаться дернуться на звук, чтобы посмотреть, что там. И каждый раз он заново осознавал, что тело не подчиняется командам мозга. Так что ему невозможно было понять, кролик там шуршит, в этих кустах неподалёку от него, или чёртов волк. Только и ясно было, что не Сэм. А Дину уже до зарезу нужен был Сэм, нужно было, чтобы младший брат пришёл и спас несчастную Динову задницу. Он бы даже позволил парнишке вести машину, лишь бы тот поскорее появился. Дьявольщина, если бы Сэм появился здесь немедленно и нашёл быстрый способ всё исправить, — Дин даже не стал бы возражать против повторной установки в машине чёртова Сэмова айпода. Ну, особо возражать бы не стал. Но Сэм всё не приходил. При мысли о том, что Сэм может его не найти, Дина охватил настоящий страх. Кто знает, как далеко в лес брат уже забрёл. Сэм может быть где угодно. Даже если он уже ищет Дина, — у того нет возможности дать о себе знать, нет возможности откликнуться Сэму. Это определенно была последняя их охота на ведьму. Ковены такая дрянь, конечно, но вообще-то домохозяйки, пытающиеся снизить себе ипотечные выплаты — совершенно другая лига. Не сравнить с охотой на злобных сук, знающих своё дело. Вроде здешней. Она брала силу источника, скрытого где-то тут, в лесу. Остановить её можно было, лишь отыскав и уничтожив этот источник силы. Как? Ну, пока что этот раздел плана был не разработан. Они решили действовать методом тыка, разбираться по ходу дела. Первым делом следовало прекратить смерти, происходившие в этом лесу. Ведьма была не только могущественной, но и привязанной к месту. Что плохо сочеталось с частью леса, бывшей здешним популярным местом отдыха. Точно, в следующий раз они даже близко к ведьме не будут подходить. Снова что-то заползло в его поле зрения. Гусеница. Или многоножка. Трудно сказать, всё туманилось, размывалось перед лицом. И эта боль ещё. Бок перестал мучительно пульсировать, но там, где в него воткнулся нож, боль оставалась по-прежнему острой. Одно хорошо — кровь уже остановилась, Дин был уверен. Там стало холодно и липко, тепло от свежей крови на боку уже не ощущалось. Ну, а ещё он был уверен, что нож не задел ничего жизненно важного. Не попал в лёгкое, по крайней мере. Мышцы и ткани, да, и некоторые крупные сосуды, но жизненно важных он не затронул. Если Сэм доберётся до него скоро, он справится с таким без проблем. Гусеница перестала двигаться, заинтересовавшись каким-то кусочком мха, который Дин не отличил бы от множества других мшистых участков вокруг. Зелёный, мокрый, веточки какие-то торчат. Такие же ветки втыкались в него повсеместно, добавляя мелкие уколы боли к той пронзительной, что была в боку. Гусеница изучила этот кусочек мха, — ну, Дин так предполагал, — а потом медленно поползла прочь. Сейчас она уползет с его глаз, и Дин снова останется в одиночестве. Как жалостно-то, ага. Всего лишь гусеница, невелика ценность. Сэм. Как же ты нужен сейчас, Сэм. Что бы ни происходило между ними где-то там, каким бы это происходящее не было несуразным и испорченным, — неважно, сейчас Дину нужен был Сэм. Нужно было, чтобы Сэм его нашёл, чтобы Сэм отыскал способ вернуть его в норму. И где-то в глубине души Дину, возможно, ещё нужно было, чтобы Сэм за него тревожился, — это ведь значило, что между ними не всё ещё потеряно. Что ещё существует то, что стоит беречь, существует нечто, стоящее всех этих усилий. Дин почти всю жизнь был старшим братом, беспокоиться и заботиться сделалось для него так же естественно, как дышать. Но сейчас ему требовалось это от брата, — требовалось, чтобы Сэм стал таким для него, пока ведьма не будет убита, а Дин не вернётся в нормальное состояние. Какая-то ветка хрустнула рядом, и мозг Дина опять послал импульс шее повернуться на звук, но мог он лишь смотреть на ползущую прочь гусеницу, и не больше. После этого хруста ничего другого не произошло. Дин ощутил холод, пробежавший по спине. А вдруг это ведьма вернулась? Или его нашёл какой-то зверь? Дин лихорадочно порылся в памяти, — какие хищники обитают в этих местах? Медведи, волки? Чёртовы дикие огромные кабаны? Он понятия об этом не имел. — Дин! Дину захотелось заплакать. Да, это было стыдно, по-девчоночьи, а не по-мужски, но сейчас ему было плевать. Голос Сэма. Это было лучшее, что он слышал за всё время этого кошмара. Сэм его искал, а это значит — Сэм его найдёт, и вся эта жуть скоро закончится. — Дин! Голос чуть отдалился, и Дин опять запаниковал. А что, если Сэм не увидит его и пройдёт мимо? Дин совершенно не представлял, насколько он сейчас заметен для человека, проходящего рядом. У него горло перехватило от мысли, что Сэм пройдёт, не заметив его. Пожалуйста, пусть этого не произойдёт. Не дай такому случиться, умоляю. Позволь Сэму лишь найти меня, и всё. Где-то за спиной у него двигалось что-то, захрустели под ногами ветки, и Дин мысленно представил, как Сэм ломится сквозь подлесок — высоченная фигура, озабоченная сейчас лишь быстротой, а не скрытностью. — Дин! Прозвучало так близко, что, если бы Дин был в состоянии всхлипнуть, ему бы сейчас пришлось этот всхлип подавлять. Сэм, пожалуйста, смотри вниз. Не только слушай — но ещё и смотри. Звук движения стих, словно Сэм, услышав мысленный призыв брата, на миг затормозил и огляделся. Затем движение возобновилось, но Дин не понимал — куда. Он был так измучен болью и отчаянием, так близок к помрачению сознания, что мозг его не мог определить местоположение раздающихся звуков. Всё, что он слышал и видел, путалось и размывалось, и гусеница вновь заползла в поле его зрения. — Дин! Уже совсем рядом с ним. И тут всё стало происходить безумно быстро. Дин поклялся бы, что чувствует, как по мокрой земле доносится дрожь от ударявших по ней ног брата, когда тот нёсся к Дину, оскальзываясь на сыром мху. Сэм как-то ухитрился затормозить прямо рядом с ним. — Дин, господи... Одновременно с этими словами Динова плеча коснулись руки, — твердое, ощутимое прикосновение. Пусть и через толстую кожу куртки, но это было лучшее, что Дин чувствовал за долгое, слишком долгое время. Сэм его нашёл. Сэм всё исправит. Всё будет в порядке. — Чёрт, Дин, скажи хоть что-то. Ответь мне. Хотел бы он мочь это сделать. Он так отчаянно хотел этого, хоть и не знал, что бы сказал, если бы речь вернулась. На ум пришло лишь — спасибо. Спасибо, что меня нашёл, что не бросил меня, спасибо, что исправишь это. Но, даже будь он в состоянии сказать это... наверное, вслух бы не сказал. Сэм трогал его своими большими руками, проверяя, словно бы для того, чтобы убедиться, что у него всё на месте. А затем руки сместились, и резко усилилась боль, а мир вокруг стал перемещаться. Мох и веточки сменились серым небом в прогалах меж ветвей. Дин понимал, — на заднем плане, — что Сэм его перевернул на спину, но это понимание было задавлено неописуемой болью, вызванной смещением тела. Тут Сэм, наконец-то, оказался в поле его зрения, слегка расплывчатый оттого, что был слишком близко. Но важные детали видны были достаточно отчетливо: красные от бега скулы, широко раскрытые глаза, и такая паника, написанная на лице, что Дин немедленно пожалел о том, чего желал ранее — чтобы Сэм за него волновался. Сэм не должен быть в таком ужасе, ведь Дин не мёртв, ведьма лишь наслала на него что-то вроде паралича. Ничего такого, с чем они бы не справились. — Дин? Ну же, приятель. Не делай так со мной. Большая ладонь приникла к его щеке, — и Дин застонал бы, если б смог, от тепла, проникшего в его кожу. Он не знал, как долго уже лежит здесь, на земле, — но достаточно долго, чтобы насквозь промокнуть и замерзнуть. Ему было так холодно. — Нет. Нет-нет-нет. Не может быть. Ладонь Сэма исчезла, но через миг щёку Дина обожгло пощечиной. Это было ни к чему совершенно. Нет никакой необходимости бить Дина по физиономии, он же в сознании, прямо здесь. Просто не может этого показать. Или сказать. К горлу прижались пальцы, болезненно придавив сбоку кожу. Дин лишь через несколько мгновений понял, что брат ищет у него пульс. Глупость какая. Зачем Сэму искать пульс? Ведь Дин здесь, живой, дышащий, — и не понимающий, почему Сэм этого не видит. Сэм надавил ещё сильней, потом отпустил, и снова нажал пальцами на шею Дина, подержал какое-то время, сдвинул пальцы и опять нажал. Бессмыслица. Сэм знал, где и как искать пульс, и Дин был жив, — просто Сэму следовало подольше подержать. Но он не этого сделал. Он снова и снова менял положение пальцев, прижимая их к артерии, а губы его шевелились, повторяя: «Нет-нет-нет-нет...» Дин не понимал, в чем дело. Почему Сэм не видел, что он жив? Но Сэм не видел — Дин это знал. Внезапно пальцы исчезли. Сэмово бормотание: «Нет-нет-нет-нет-нет!» стало громче. Дин ощутил, как голова откидывается назад. Подбородок выпятился, указывая на вершины деревьев. Эти огромные мозолистые руки на его лице, — они раскрыли ему нижнюю челюсть и защемили нос. А затем лицо Сэма вдруг придвинулось до неловкости близко, и... в мозгу Дина только и вспыхнуло: «Какого хрена?..» — как рот Сэма лёг на его рот. Дин ощутил, как грудь ему расширило чужим дыханием, дыханием Сэма, — Сэм дышал за него. Раз, и другой, а потом лицо Сэма исчезло так же внезапно, как и появилось. Теперь руки Сэма двигались по его груди, раздергивая, сдвигая, раздирая рубашку и футболку, освобождая место; потом пальцы брата легли ему на кожу, и у Дина мелькнула мысль, что если Сэм опять ищет пульс, то это совсем не то место. Но Сэм вовсе не пульс искал, Дин понял это. Быстрыми отработанными движениями скользнув по грудине, Сэм нашел нужную точку. Хотя Дин и понимал, что происходит, подготовиться к боли он не успел. К боли и резкому нажиму, — потому что обе руки Сэма толчками надавливали в этой точке ему на грудь, пытаясь заставить биться сердце. Но в реальности они смогли лишь выдавить из него воздух, который Сэм вдул в него чуть раньше. Пятнадцать компрессий, — Дину не надо было и считать. Пятнадцать сильных болезненных нажатий на грудь, — всем Сэмовым весом, — потом остановка, смещение, лицо Сэма вновь закрыло собою небо, просвечивающее в ветвях деревьев. Брат нагнулся и снова выдохнул воздух в Дина. А Дин ничего не мог сделать, чтобы помешать этому. Он мог лишь лежать и терпеть, и думать, что это бессмысленно — Сэму дышать за него. Потому что Дину не нужно было, чтобы Сэм за него дышал, и вообще, в другой раз он не позволит Сэму есть на завтрак картофельные оладьи с луком, — просто на всякий случай, а вдруг в этот день позже брат будет делать ему эту СЛР, сердечно-легочную реанимацию. Не нужно было Дину, чтобы Сэм делал ему искусственное дыхание, как-то же Дин перед этим сам дышал? Он не знал, как, но, видимо, дышал, раз ещё не задохнулся. А то, что Сэм делал, дыхание Дина нарушало. У него от такого начала кружиться голова, и всё затуманилось. Два долгих глубоких — с запахом лука и страха — выдоха, короткие секунды, когда лицо Сэма было так близко к лицу Дина, что тот мог ощущать, насколько собственная его кожа была холодна по сравнению с жаром красного от усилий брата. Потом пятнадцать болезненных нажатий на грудь, — раненый бок просто разрывался от боли, — вытесняющих воздух из легких. Еще два вдоха. Еще пятнадцать компрессий. Снова. И снова. Всё это время Дину хотелось заорать — Сэм, прекрати это! Он хотел, чтобы Сэм перестал, чтобы понял ненужность своих усилий. Чтобы заметил, что исправлять надо не то и не так. Ещё потому он хотел, чтобы Сэм остановился, — что заметил бледность лица брата в тех редких промежутках, когда видел его при наклоне к своему лицу перед тем, как Сэм выдыхал в него воздух. Отец обучил делать СЛР их обоих, и оба они знали, как опасно заниматься таким слишком долго. Да и не нужна была Дину СЛР, и он не понимал, зачем Сэм вбил себе это в голову. Он вообще ничего уже не понимал. И не имел никакого способа сказать Сэму — прекрати! Ничего не мог сделать, только лежать и ждать. Через какое-то время движения Сэма стали сбивчивыми и судорожными, и все более бесполезными, — а Дин ничего не мог поделать. Ничего, — когда пальцы Сэма, вернувшись на его горло, ещё больнее впились в холодную кожу, словно пытаясь нажатием вызвать у Дина пульс. Ничего, — когда Сэм снова выдохнул в него и снова стал нажимать на грудь, — и остановился посередине положенных пятнадцати компрессий, не закончив их. Пальцы Сэма впились в отвороты Диновой куртки, подтянули брата вертикально вверх, и Сэм прижал его к своей груди. Несмотря на режущую боль в боку, Дину захотелось облегченно всхлипнуть, потому что он подумал, что наконец-то Сэм заметил, что ему нахрен не нужны искусственное дыхание и массаж сердца. Руки брата обняли его, широкая ладонь обхватила затылок и прижала голову Дина к плечу Сэма, и мозг Дина перестал воспринимать всё, кроме того, что это — Сэм, это — его тепло; и что брат всё исправит. Но тут пальцы Сэма сильно, до боли впились ему в волосы, и по тихому лесу внезапно разнесся громкий, страдальческий звук, словно вой какого-то животного. Дин, если бы мог, сейчас бы вздрогнул и огляделся вокруг, ища этого зверя. Лишь через секунду Дин понял, что эти звуки не зверь издаёт, а нечто более близкое. Когда плечо, к которому был прижат лоб Дина, затряслось от сдавленного рыдания, и ещё один вопль, громкий и мучительный крик раненного зверя, раздался рядом, — Дин понял, что это кричит Сэм. Сэм, что сидел и раскачивался, обнимая Дина, на холодной и мокрой лесной земле. Сэм, что снова начал мерно и мучительно повторять своё: «Нет-нет-нет-нет-нет...», словно и слов-то других выговорить не мог. Сэм, что цеплялся за него точно так же, как сам Дин когда-то цеплялся за тело брата, — в памятном Колд-Оак, где Сэм умер у него на руках. На осознание этого Дину потребовалась всего доля секунды, но эта доля секунды стала самой длинной в его жизни. А едва он всё понял, ему захотелось завопить даже громче, чем кричал Сэм парой секунд назад. Из-под Дина словно землю выбило, когда его настигло это осознание. Сэм думал, что Дин умер.