Сон вечный / Sleep Eternal

Сэм думал, что Дин мёртв. Бессмыслица, ведь, по мнению Дина, он абсолютно точно был жив. В конце концов, однажды он уже умирал, хотя о самом процессе умирания немного помнил, вообще-то. Но уверен был, что тогда всё происходило по-другому. К тому же разум его действовал как обычно и явно находился в теле. И, что самое главное, в геену огненную Дин не вернулся, — а он был абсолютно уверен в том, что, стоит ему склеить ласты взаправду, как это неизбежно случится. Но сейчас он не был в аду. Так что примем за постулат — он был жив. Но оставалась одна проблема — Сэм почему-то считал его мертвым. Что бы там ведьма с ним не сотворила, ясно было, что пульс, похоже, у него не прощупывался. Хотя Дин был уверен, что сердце бьётся. Ещё Сэм не мог уловить его дыхания. Хотя Дин был уверен, что каким-то образом он всё же дышит, ведь признаков удушья нет. Так что он был жив, но ведьма сделала с ним что-то такое, отчего он выглядел мёртвым. И то, что его глаза таращились пустым немигающим взглядом, дело лишь усугубляло. Вот этого всего Сэм так в него и вцепился, обнимая отчаянно и неловко, и так долго, с тяжёлыми рыданиями, покачиваясь туда-сюда с телом Дина в руках. Эти руки так лихорадочно, до боли и синяков, сжимали тело Дина, что ясно стало — Сэм разваливался на части. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что Дин не мог ничего изменить, он мог лишь слушать плач Сэма, прижимавшего его к себе так плотно, что он ощущал дрожь от рыдания брата — там, где их тела соприкасались. Дин ничего не мог поделать с тем, как мертво впилась в его волосы рука брата, прижимая его лицо к плечу Сэма; он мог лишь ощущать слезы, всхлипы и судорожные вдохи в своих волосах, куда уткнулся Сэм. Это и было хуже всего. Сэм разваливался, пусть и не было этому причины, — но Дин никак не мог ему передать, что жив. Он абсолютно неспособен был унять боль брата — это и было худшим. То, что испытывал сейчас Сэм… оно смыло некие плотины внутри него; и это было надолго, Дин знал. Он сам отчётливо помнил, каково было там, в Колд-Оак, держать на руках умирающего брата. Он тогда, казалось, цеплялся за тело Сэма долгие часы, не отпускал его, бешено рыча на Бобби всякий раз, когда старик с грубоватой осторожностью тащил Дина обратно в реальный мир, — в мир, где у него уже не было брата. Так что да, Дин знал, что это — надолго. И это Дин тоже был бессилен изменить. Боль этого бессилия была сильнее боли от ножевой раны в боку и нытья помятой реанимацией грудной клетки. Сэм страдал, а Дин не мог спасти брата от ненужной, беспричинной муки. Старший брат в Дине жаждал всё исправить, починить мир для Сэма, но не мог, — ибо сам в этот раз нуждался в починке. Хреново. Дин уже совершенно замерз. От мерного раскачивания вперед-назад бок снова и снова дёргало болью. Сырость пропитала джинсы до самой задницы, он всего себя чувствовал отвратительно влажным и липким. Ноги повернулись неудобно, левая ягодица занемела, какой-то острый камешек болезненно впивался в Диново бедро всякий раз, когда Сэм качался назад вместе с его телом. И тут внезапно всё остановилось. Это стало даже вроде бы потрясением. Не было постепенного затихания безысходного плача и раскачиваний Сэма, — просто брат словно бы резко приказал себе собраться. Неподвижный, Сэм молча прижал лицо Дина к своему плечу. И это полное безмолвие, резко утихшие звуки сокрушительного горя брата, — это напугало Дина даже больше, чем отчаянный плач. Сэм громко и не слишком аппетитно швыркнул у Дина над ухом носом, потом его руки на теле брата сдвинулись. Сами понимаете, Дин был беспомощен абсолютно, он ничего не мог сделать, чтобы остановить Сэма от столь бесцеремонного перемещения своего тела. Мир перевернулся вверх тормашками, и Дин осознал себя неудобно свисающим с плеча брата. Тишину вокруг теперь нарушали лишь Сэмовы редкие всхлипы. Брат выбрал самый практичный и удобный для себя способ доставить тело Дина к машине, находившейся отсюда не слишком близко. Конечно, будь Дин без сознания или — как и думал Сэм — мёртв, это не имело бы особого значения. Вот только Дин был в полном сознании. И ему было больно. Когда Сэм перекинул его через плечо, рана в боку разошлась. И давление на рёбра, помятые мощно сделанной Сэмом реанимацией, было болезненным. Каждый шаг, сделанный Сэмом, встряхивал Дина, руки Дина безвольно болтались около его свисающей за спиной у Сэма головы. Сэм теперь не издавал ни звука, лишь сорванно дышал, да ещё ветки хрустели под его ботинками, вот и всё, что нарушало тишину. Несколько раз на неровностях земли Сэм спотыкался, пошатываясь под весом Динова тела, и каждый раз при этом он крепче вцеплялся в бёдра брата и начинал шагать осторожнее, словно опасался — если уронит Дина, тому станет хуже. Если бы Дин был мёртв, хуже ему бы не стало, конечно. Но в данный момент он был благодарен брату за осторожность. После вечности, прошедшей в свисании с плеча брата, мерных толчках и наблюдении за двигающейся под ним лесной подстилкой, трава на земле наконец-то сменилась гравийной засыпкой. Дин был счастлив, — потому что его укачало, добавив ещё один пункт в его и так уже почти бесконечный список сегодняшних дискомфортных ощущений. Но тут же наступил следующий неловкий момент. Дин вообще решил, что теперь именно он возглавит список сегодняшних неловкостей, а не СЛР, проделанная Сэмом ранее. Сэм очень осторожно уложил его спиной на землю и стал охлопывать одежду. Сперва руки брата порылись в карманах кожаной куртки, а потом, не найдя там нужного — спустились к карманам джинсов. Эй, полегче. Не распускай руки. Мне как-то неловко, Сэмми. Но Дину невозможно было выразить эту неловкость, как невозможно было и помешать Сэму засунуть руку в карман его джинсов и пошариться там. Да какого?.. Ключи. Точно. Ключи, что ж ещё. Вот для чего Сэму понадобился этот «личный обыск», понял Дин, когда брат нашёл-таки и вытащил из кармана ключи от Импалы. Надо было сделать Сэму свой набор ключей от машины, короче. В конце концов, они бывают ему время от времени нужны. Сейчас это определенно избавило бы их от настолько неловкой сцены. Сэм открыл машину. Осторожно — даже слишком осторожно — поднял Дина и стал неуклюже устраивать его на заднее сиденье, — к удивлению, Дина, долговязый (6 футов 4 дюйма) Сэм справился с этим довольно успешно. По итогу Дин был прислонён к правой двери, его ноги брат устроил на сиденье, испачкав обивку жидкой грязью. В обычное бы время Дин за это Сэма на кусочки порвал. Но сейчас руки были коротки. И к тому же, сейчас проблемы у него были явно поважнее, чем грязь на автомобильных сиденьях. Прежде чем закрыть заднюю дверь, Сэм снял свою куртку, нагнулся и осторожно обернул ею тело брата. Отчего-то в глазах у Дина защипало, — но совсем не оттого, что он долго не моргал. Просто курка была — тёплой. Не слишком толстой, но тепло её проникло сквозь его холодную и мокрую одежду. И её запах — запах Сэма. Глупость, конечно, вот же он, Сэм, всего в нескольких дюймах от Дина, сидит на переднем сиденье и заводит машину. Но сейчас для него, неспособного сдвинуться с места, эти дюймы были непреодолимы. Куртка была, хоть и неважной, но всё же заменой. Пусть сейчас хоть так, Дин согласен. Тем более, со своего места он Сэма даже видеть не мог. Мог слышать звук мотора, мог ощущать повороты и выбоины на дороге, по которой Сэм вёл машину, — но самого Сэма он не видел. И не слышал, ничего вообще не слышал, кроме грохота двигателя Импалы. И молчания брата. Даже приятное Динову слуху урчание Детки сейчас его не успокаивало, Дин тревожился всё больше и больше. Сэм был слишком тихим, слишком бесстрастным, слишком... Дин даже не знал, как это назвать, — но пугало оно его больше, чем он мог бы признаться. Ехали они минут двадцать с небольшим. Дин видел в окне мелькающие поля и деревья, потом появились дома, и Сэм подъехал к небольшому мотелю, где они снимали комнату. Припарковал машину перед их номером, выключил двигатель, — а потом несколько бесконечно долгих минут ничего не происходило. Вообще ничего. Ни движения, ни звука, ничего совсем. Дин от волнения весь извёлся. Если он не видел происходящего, то не понимал, что там творится. Сейчас он совершенно не понимал, что с Сэмом, — там, на сиденье водителя. В машине стояла такая тишина, что Сэм явно не мог ничего делать, кроме как сидеть и смотреть, даже шевелиться не мог, Дин бы услышал. Сэм уже не всхлипывал, не вздыхал тяжело и прерывисто. Вообще-то Дин услышать дыхание Сэма смог лишь тогда, когда как следует напряг уши, — даже расслышав при этом удар своего собственного сердца. Погодите-ка? Удар его собственного сердца? Его сердце — бьётся? Если его сердце бьётся, то почему Сэм не нашёл у него пульс? Дин был уверен, что, вслушиваясь в звуки с водительского сиденья, он точно почувствовал, как стукнуло его сердце, он же не мог ошибиться, правда? Человек просто не может ошибочно почувствовать своё сердцебиение. И Дин стал вслушиваться, он весь превратился в слух, ловя единственно звук удара сердца. Но слышал лишь молчание. Ничего не билось там, где должно было биться. Как он раньше этого не замечал? Что ж, сначала он был напуган, потом пришёл Сэм, и стало не до того. Вот потому и не замечал. Если честно, человек вообще нечасто прислушивается к своему сердцебиению, пусть даже этого человека каким-то диким способом ведьма вогнала в паралич. А тем более, когда брат судорожно выполняет этому человеку СЛР. Но сейчас, — сейчас Дин не слушал ничего вокруг, лишь звуки своего собственного тела. Собственно, сейчас вокруг не было ни шума леса, ни шумов машины, так что слушать в основном он только это и мог. Но ни единого удара он не услышал. Как-то жутко было живому не слышать стука своего сердца. Ту-дум. Да вот же! В этот раз Дин уверен был абсолютно. Он почувствовал. Слабо, но почувствовал. Он ощутил это и услышал — резкий удар крови в сосудах. Его сердце всё же билось, только... не билось. Потому что за этим обнадёживающим ударом больше ничего не последовало. Дин стал отсчитывать секунды про себя. Раз, Миссисипи... ...два, Миссисипи... ...три, Миссисипи... И на «...пятьдесят два. Миссисипи…» он услышал снова — слабый трепет в своей груди. Но его сердце билось. Билось! Как он выживает, если его сердце бьётся один раз в минуту? Как он может при этом быть в полном сознании, если его тело едва живо? Что эта мерзкая сука с ним сделала? Неудивительно, что Сэм не нашёл его пульса, если Дин и тогда уже был таким. К тому же это объясняло, почему Дин не чувствовал своего дыхания, хотя понимал, что как-то дышит. Если его сердце бьётся так редко, то и с дыханием может быть что угодно не так. Пиздец просто. Ещё два едва заметных удара сердца Дина, — и в тишине скрипнула, открываясь, дверь со стороны водителя; Импала качнулась, когда Сэм вылез из салона. Брат обошёл вокруг машины, открыл дверь, наклонился и посмотрел на Дина. Выражение его лица было таким, что в душе старшего брата что-то порвалось. Взгляд у Сэма был пустой. Там не было уже ни скорби, ни боли, ни гнева, — ничего, кроме пустоты. Сэм закрылся. Это напугало Дина сильнее любой другой реакции брата. Закрываться — это было не для Сэма. Он носил свою душу нараспашку, возможно, не для всего мира, но для Дина точно, для Дина брат был открытой книгой. По крайней мере, таким он был до тех пор, как случился ад, а потом и вся та порча, что выросла между ними после возвращения из ада. Но Сэм, которого Дин знал, — тот Сэм, что всё ещё был внутри ожесточившегося и очерствевшего парня, каким стал теперь его брат, — он не смог бы так закрыться. Тот Сэм не смог бы скрыть своих чувств, даже если бы попытался. И это было просто неправильно, — то, как… равнодушно он выглядел сейчас. Сэм долго смотрел на Дина. Потом нагнулся и стал вытягивать его из машины. Дин сразу осознал, что процесс этот будет не таким легким, как усаживание тела на сиденье. Тело Дина успело испытать множество болезненных толчков, дёрганий и вытягиваний, прежде чем брат уложил его себе на плечо. А потом Сэм понёс его в номер. Дин даже представлять не хотел, как это выглядит со стороны. Сэм волок его на себе через парковку ко входной двери номера. У них и раньше не раз бывали занимательное для наблюдателей прибытия в мотели, но обычно их работа позволяла им тащить свои раненные организмы туда, где они могли их залатать, под покровом ночи, в основном. Не как сейчас, среди бела дня. Но Сэму, насколько Дин мог судить, видя окружающее с плеча брата, было всё равно. Он остановился, отпер дверь номера, а затем Дин получил возможность изучить самый отвратительный ковёр во всём мире, пока Сэм нёс его через всю комнату к кровати. Брат положил его на постель, прямо на покрывало. И подложил под голову подушку. Словно спать укладывал. Подушка немного приподняла голову Дина, и он обрадовался, что вместо вида на потолок он может разглядеть хотя бы часть комнаты. Поле зрения было ограничено, но его хватало на то, чтобы видеть Сэма, — брат опустился на кровать рядом с ним, уронив голову себе на руки. Он так вцепился пальцами в волосы, словно выдрать хотел. Да ладно, Сэмми. Давай, сделай что-нибудь. Скажи хоть слово. Что угодно. Дину кричать хотелось от чувства безысходности, — он совершенно ничего не мог сделать с этой ситуацией. Тишина в комнате стояла такая тягостная, что все нарушавшие её звуки казались ужасно громкими, до неприятности, — кондиционер гудел, в ванной капал протекающий кран, на дороге за мотелем слышался далёкий гул автомобильного движения. Были и ещё какие-то звуки, но Дин их не смог опознать. Только Сэм был беззвучен. Совершенно. Ничего Дин так сейчас не хотел, как быть способным повернуться к Сэму и сказать — да сделай же хоть что-то, скажи ты хоть слово! Молчание брата выводило Дина из себя. В тишине слишком много мыслей сразу возникало у него в голове, слишком много тревожащего про то, что творится у Сэма в мозгу. Сэму несвойственно было замирать и уходить в себя, встретившись с... ну, можно назвать это проблемой, хотя как-то слабо сказано. Да уж, что слабо, то слабо. Но всё равно Сэм сейчас должен был метаться по комнате, кричать, ругаться, искать помощи у других, делать хоть что-то. Как же Дину хотелось, чтобы Сэм понял, что Дин не мертв, — понял сейчас, пока совсем не сломался. Дину хотелось, чтобы Сэм разобрался во всём этом дерьме, и хотелось ему этого — как бы эгоистично такое не звучало, — не только ради Сэма. Потому что, если Сэм этого не сделает, то Дину придёт каюк. И, наконец, после бесконечного ожидания, — вернее после ожидания в течение девяти ударов Динова сердца (теперь, когда Дин расслышал, как оно бьётся, он никак не мог перестать за ним следить), — Сэм пошевелился. Послышался глубокий, скорбный вздох — вздох такого горя, с которым невозможно справиться, — и Сэм переместился. Видеть, что он там делает, Дин четко не мог, зато услышанный им тихий клик со стороны кровати Сэма не оставил сомнения в происходящем. И Дин мысленно вздохнул от облегчения. Сэм кому-то звонил. Первая хорошая новость с тех пор, как начался весь этот бардак. Возможно, этот кто-то сможет помочь. И этот кто-то не даст Сэму быть в одиночестве. Хорошо, что Сэм звонит этому кому-то. Сэм прощёлкал список контактов и выбрал номер. В тишине комнаты Дин слышал зуммер в динамике телефона. Трубку сняли уже после второго сигнала, и Дин узнал голос — этот хриплый низкий голос он бы где угодно узнал. Пусть слова, которые говорил Сэму собеседник, Дин разобрать не мог, но в том, кто это был, он не сомневался. — Бобби. Первое слово, сказанное Сэмом за целую вечность. Пара слогов, — и сразу стало ясно, насколько всё не так. Голос брата был глухим и хриплым, словно по связкам наждачкой провели. Не Сэмов голос, незнакомый. Голос незнакомца, чей мир внезапно полностью распался на куски. Бобби стал говорить что-то, голос его в динамике звучал резко и напористо, хотя слов Дин не разбирал. Но это было неудивительно, — Дин тоже стал бы сам не свой, услышь он такой голос у Сэма. Бобби в этом не слишком отличался от Дина. Сэм, подбирая слова, неуютно задвигался на кровати. — Охота пошла... не по плану, Бобби. Вот такой вот способ это сообщить. Говорящий всё — и ничего. Совсем не способ точной выдачи информации, которому учил их отец. Через пару мгновений Дин понял, что Сэм просто пытается обойти необходимость самому описывать то, что произошло, в надежде, что Бобби и так поймёт. Он знал то чувство, что сейчас ощущает брат. После Колд-Оак Дину тоже не удавалось сказать «умер». Он даже в мыслях это слово выговорить не мог. Бобби заговорил снова, ещё резче, и говорил дольше. Сэм слушал, потом на несколько долгих секунд наступила тишина. Слишком долгих для Бобби, похоже, — потому что Дин расслышал отрывистое: «Сэм!» — голос старика в трубке, прижатой к уху брата. Сэм глубоко вздохнул. И начал говорить. Слова хлынули из него, все быстрее и быстрее, словно Сэм боялся — если замолчишь, то забудешь, как это делать вообще. — Дин, он... Эта ведьма, Бобби, она его достала, или... даже не знаю, как там всё случилось. Понятия не имею, что именно произошло. Мы с ним разошлись, а через час, когда я ничего не нашёл и ничего не услышал от Дина, я стал его искать. Ведьма. наверное, добралась до него... не знаю, что там случилось, но когда я его нашел... он не дышал, и он так много крови потерял, а пульса не было, и... я пытался делать реанимацию, Бобби, пытался, я долго делал, правда, но он... Я всё делал и делал, но ничего не вышло. Я не смог его... Ничего не смог сделать. Надо было мне его раньше начать искать, а я не начал, и он... Бобби, я не знаю, что делать. Что мне теперь делать, не знаю. Горло Дина внезапно сжало; ему хотелось крикнуть Сэму — это не твоя вина! Это Дина вина, он сам виноват в том, что не почуял подбирающуюся к нему ведьму. И всё, что было потом, тоже не вина Сэма, не его ошибка. И — ведь он же не мертв! Это самое главное, Дин так хотел, чтобы Сэм понял это. Он не мертв. Но ни сказать, ни дать Сэму это хоть как-то знать он не мог. На том конце линии Бобби что-то продолжал говорить, — Дин слышал в трубке его голос. Что-то такое высказать старик Сэму всё же сумел, то, что достучалось до брата. Дин не знал, что это было, но услышал, как голос Бобби стал немного спокойнее и тише, а Сэм вздохнул, чуть всхлипнув, и провёл рукой по лицу и по волосам. — Это Пинвуд, штат Миннесота, — выдохнул он наконец в трубку. — Мотель «Синяя птица», номер 19. Бобби приедет. Бобби найдёт способ это исправить. Им надо лишь продержаться до его приезда. Дин не сомневался, что вместе Сэм и Бобби выяснят, что он не мёртв. И Сэм тут не будет совсем один. Бобби ещё что-то сказал, и Сэм кивнул. — Да. Спасибо, Бобби. Не знаю, что бы я без тебя... Голос Бобби прервал поток благодарностей грубоватым тоном, скрывающим, — Дин это знал, — чувства старика. Сэм вздохнул опять так, что Дину захотелось — почти забыв, что он уже не тот малыш, каким был когда-то, — утешить брата, прогоняя, как в старые времена, ночные его кошмары. Да вот толку-то, — он не мог ни говорить, ни шевелиться; даже моргнуть не мог. — Ладно, — Сэм уже почти попрощался, но потом, чуть вздохнув, сказал: — Я... — и снова замолчал. После пары секунд послышался вопросительный голос Бобби. — Да нет, Бобби, я просто... хорошо, что ты приедешь. Сэм словно хотел сказать что-то другое, Дин чувствовал это инстинктивно, и Бобби, кажется, тоже. Но расспрашивать Сэма старик не стал. Брат с ещё одним глубоким вздохом опустил трубку. — Я не могу снова делать такое. Вот что Сэм хотел сказать по телефону Бобби, но не выговорилось. А этот шёпот, — он стал для Дина словно внезапный удар в живот, даже больнее ножевой раны в боку и помятых рёбер. Гораздо больнее вообще-то. Дину захотелось треснуть себя по морде. Как же он раньше-то не понял — то, что сейчас происходило, Сэму давалось намного тяжелее, чем Дин думал. Потому что для Сэма такое было уже не в первый раз. А Дин даже не задумался об этом. Он помнил адских гончих и последние секунды своей жизни, — а потом, как он очнулся в гробу. А между этим... ну, между этим для него прошли адские десятилетия, да. Но он ни разу не подумал, что после его смерти Сэму пришлось разбираться с... со всем. Пришлось разбираться с тем, что осталось после зубов адских гончих. Дин умер, истекая кровью, в Нью-Хармони, штат Индиана, а очнулся чистым, в другой одежде, лёжа в сосновом ящике в Понтиаке, штат Иллинойс. Что происходило между этим, Дин понятия не имел. Но ведь там всё устраивал Сэм. Ещё до Руби, до этих чёртовых их мозговых экзорцизмов. До того, как изменились их отношения, потому что Сэм стал другим братом, не таким, как раньше. До всего этого — Сэму пришлось обмывать и переодевать Дина, пришлось иметь дело со всем безобразием его смерти. И сейчас, как Сэм думал, ему опять придётся это делать. Из этих размышлений Дина выдернуло звуком набора номера, — Сэм снова кому-то звонил. Дин внезапно ощутил, как холодный ком завязывается в его животе, и дело было не в ледяной влажности его одежды. Кому ещё Сэму понадобилось позвонить, кроме Бобби? Некому больше. Вот только Дин, ещё до того, как Сэм начал говорить, понял, кому тот мог позвонить. — Руби? Это Сэм, — голос брата был сдержанным, но менее хриплым, больше похожим на обычный Сэмов голос. Словно Сэм изо всех сил старался держать себя в руках. — Мне надо, чтобы ты немедленно прибыла сюда. Пинвуд, штат Миннесота. Мотель «Синяя птица», номер 19. Руби, как мог слышать Дин, что-то начала говорить, но Сэм её перебил: — Давай поскорее, — и нажал кнопку отбоя. Телефон брякнул, и Сэм швырнул его на кровать, рядом с собой. Дин сам не понимал, что ощущает сейчас. Что должен ощущать. Сэм позвонил Бобби, старому другу их семьи, одному из немногих, кому они доверяли безоговорочно. А потом он позвонил Руби. То, что Сэм позвал демоншу, чуть ли не приказом вызвав её к себе всего через час после предполагаемой смерти Дина... это задевало до боли. Именно до боли. Дин понимал нужду Сэма в том, чтобы Бобби был рядом, понимал и разделял эту нужду. Но Руби? Зачем Сэм позвал её? Такому Дин сочувствовать не желал. Он никогда этого не поймёт. Его это беспокоило, вот что он знал. Тишину комнаты нарушил ещё один усталый вздох. Дин решил, что, если он ещё один такой услышит, то... ну, м-да. Немногое же он сможет сделать. Разве что закатить глаза от расстройства, и то мысленно. Сейчас он только мысленно и может. Скрипнули пружины Сэмовой кровати. Брат встал, а через несколько секунд Дин ощутил, как промялся матрас на его кровати, — это Сэм сел у него в ногах. Теперь Дин его видел полностью. И то, что Дин увидел, ему не понравилось. Та пустота во взгляде Сэма сменилась скорбным и — что гораздо хуже — побеждённым выражением. Такого взгляда просто не должно было быть у его младшего братишки. — Господи, Дин. Сэм потянулся вперёд, и большая его ладонь мимолетно коснулась щеки Дина. Краткое это прикосновение почти заставило Дина застонать, — таким теплом обдало его ледяную кожу. Он вдруг понял, что ему хочется потянуться вслед за этой ладонью, за её теплом, — но тут Сэм убрал руку. — Прости... — прошептал брат. Дин не понимал, за что извиняется Сэм. Было так много всякого, за что Сэму могло захотеться попросить прощения: эта охота, пошедшая не по плану; всё то, что было сказано или сделано за последние недели и даже месяцы; всё то, что пошло наперекосяк в их жизнях, — да что угодно. Но Сэму не следовало извиняться ни за что из этого списка. Однако похоже было, что Сэм попросил прощения за другое, за то, что собирался сейчас делать. Дин вдруг ощутил, что тело его движется, — это Сэм снимал с него кожаную куртку; брат старался делать это осторожно, но, тем не менее, каждое движение отдавалось в раненом боку Дина волной острой боли. Сэм усадил его, привалив к своему плечу, и окончательно сдёрнул куртку. А потом принялся стягивать с него рубашку. Кровь высохла, приклеив ткань к ране, и потому никакая осторожность движений Сэма не защитила Дина от мучительной вспышки боли в тот миг, когда Сэм оторвал присохшую ткань. Дин от боли заорал — но этот крик был только в его мозгу. Обычно поорать полезно, это отвлекало от боли, но, как оказалось, отвлекал лишь настоящий крик. А по-настоящему Дин не мог. И боль стала ослепляющей, — настолько, что Дин даже не осознавал единственно хорошего, что было во всём этом, пока это хорошее не закончилось, — пока Сэм не уложил Дина снова на матрас, лишив той толики тепла, что Дин получал, привалившись к брату. Теперь Дин вновь почувствовал сырость и холод. И тут Сэм потянулся к Диновым джинсам. А ну-ка, стоп! Пальцы Сэма напряженно пытались расстегнуть болт на джинсах Дина, а сам Дин в этот момент просто изводился от желания взбрыкнуть и высвободиться из этого положения. Мало ему было реанимации и обыска карманов, — сейчас Сэм, похоже, собрался обновить топ списка неловкостей на сегодняшний день. Конечно, с одной стороны, Дин совершенно был не против выбраться из мокрых и грязных джинсов, но вот с другой... Об этой-то стороне речь и шла. Руки Сэма были уж как-то слишком близки именно к той стороне, на которую Дину абсолютно не хотелось их пускать, — и при этом остановить эти руки он никак не мог. Конечно, при их столь долгом и постоянно близком проживании вместе речь не шла о какой-то там застенчивости. Чего там Сэм ещё не видел-то? Но, по большей части, когда Сэм помогал брату управляться с одеждой, Дин обычно был либо слишком пьян, либо ранен так, что его ничто не заботило. А вот сейчас он был в полном сознании, и потому — спасибочки, Сэм, держи свои руки при себе! Или, по крайней мере, держи их подальше от моих трусов. Возможно, те странные мысле-способности Сэма иногда срабатывали неосознанно, потому что, содрав с Дина грязные и влажные джинсы, к боксёрам Сэм не прикоснулся. Мокрую одежду вместе с ботинками Сэм уронил на пол около кровати. Что брат собирался делать дальше, Дин не знал, но почувствовал своей голой кожей тепло руки Сэма за долю секунды до прикосновения. Сэм изучал рану на его боку, разглядывая, насколько та глубока и обширна. Словно зашивать собирался. Сэм, молю, даже не помышляй о таком! Дин не представлял, как стерпит брата, накладывающего швы — даже без виски, притупляющего боль, — ему на бок. Ему было больно даже тогда, когда Сэм его просто переворачивал. А он сейчас даже вскрикнуть не мог, не мог сказать Сэму, как чертовски ему больно. Но Сэм не стал его зашивать, даже не собирался. Он вообще не стал делать ничего. Просто сел, держа руку на Диновом боку, рядом с раной, и смотрел. Смотрел на Дина, на кровь на его коже, на колотую рану от ножа. Глаза у Сэма были отсутствующие, словно видел он нечто совсем иное. Нечто внутри себя, нечто такое, чего Сэм — судя по выражению лица — никогда больше надеялся не увидеть. И вдруг — за долю секунды — глаза Сэма расширились, а с лица сбежала последняя краска. Он вскочил и бросился в ванную, исчезнув с глаз Дина, через секунду оттуда раздался звук тошнотных позывов и бьющей в фаянс рвоты. Боже, Сэмми. Скоро звук рвоты сменился звуками сухих спазмов, но от этого было не легче, наоборот, — слышать, как младший брат давится там, в ванной, со звуками, больше похожими на придушенные рыдания, и быть неспособным ничего с этим сделать ... это была просто кара господня. Возможно, Дин эту кару заработал, но Сэм? Сэм не заслужил таких страданий. Что бы там ни было меж ними, Сэм такого не заслужил. Сэм — нет. После того, как брата вырвало, наступила тишина. Как и раньше, она была даже хуже звуков перед ней, — и неважно, как сильно перед этим Дин желал, чтобы Сэма перестало тошнить. Но тишина могла означать что угодно: Сэм мог совершенно сломаться, Сэм мог потерять сознание; Сэм, черт побери, мог сидеть там, приставив пистолет к голове, Дин и такое допускал. Тишина эта не была благом. Только вот Дину не оставалось ничего другого, кроме как лежать и слушать, — и отсчитывать слабые удары своего сердца. Шесть очень редких, очень слабых сердцебиений прошли — и в ванной пошевелились, а потом послышался звук включенной воды. Но слегка расслабиться Дин позволил себе лишь тогда, когда Сэм вернулся обратно в комнату, — бледный, слегка дрожащий, с лицом, лоснящимся от испарины. Но лучше ему в данный момент вряд ли могло быть. Брат держал в руках полотенце и маленькую их аптечку, — и Дина снова ошпарило страхом: не собирается ли Сэм всё же его сейчас зашивать. Без болеутоляющих, да. Но Сэм не собирался. Вместо этого он обтер влажным полотенцем грязь и засохшую кровь вокруг раны, — аккуратными и осторожными до нежности движениями. А потом приклеил на рану квадрат марлевой салфетки, — совершенно бессмысленный жест, если учесть, что Дина он считал мертвым. Никакая марля мертвецу не поможет, не стянет рану, которой никогда уже не зажить. Но отчего-то этот жест, — как и другой ранее, когда Сэм укрыл его своей курткой, — заставил бы глаза Дина наполниться влагой, если бы они были способны на это сейчас. Здорово. Ну и рохля же он. А как ещё такое объяснить? Серьёзно, такая вот готовность рыдать над квадратиком марли, заклеивающим дырку от ножа — это такой отстой. Именно. Всем отстоям отстой. Не ребёнок же он, черт побери. Он всего лишь не может шевельнуть ни единым мускулом и слабее сейчас, чем новорожденный котенок, — но всё это закончится с приездом Бобби, когда они с Сэмом придумают, как отменить то, что ведьма сделала с Дином. Кстати о ведьмах... Было в его состоянии одно, в чём Дин совершенно не сомневался. Он не сможет потерять сознание — ни от боли, ни от всепоглощающего стыда. И этот ведьмин подарочек — тоже отстой. Весь этот беспорядок с Дином — сплошной отстой. Заклеив рану, Сэм надел на него чистые джинсы и футболку. Опять Дина ворочали, опять было слишком много прикосновений Сэмовых рук там, где Дину они совершенно не были желательны. Опять было больно. Когда всё завершилось и тело его вновь вмялось в матрас, когда Дин подумал было, что уже всё, Сэм вдруг сотворил худшее из возможного. Внезапно свет Дину перекрыла большая ладонь, легшая на глаза. Прежде, чем он сообразил, что происходит, наступила тьма. Ладонь Сэма задержалась на пару секунд на его лице, — но Дин из-за нараставшей в нём паники не особо и заметил её тепло на своей холодной коже. Зрение и слух были единственным оставшимся у него. А Сэм сейчас отобрал половину этого. Но сделать Дин ничего не мог. Рука Сэма исчезла с лица, а темнота осталась. Дин напряг слух ещё усерднее, словно компенсируя внезапную утрату информации от одного из органов чувств. Он так долго не мог моргать, что закрытые веки принесли ему облегчение, о котором он даже не подозревал, — но оно всё же не перевешивало страха, пришедшего с утратой возможности видеть. Пока он мог хотя бы смотреть на Сэма, надежда на лучшее в нём оставалась. А теперь он не мог брата видеть. Он мог лишь слышать его. — Дин. Прости меня. Рваный вдох. Слабый звук перемещения, — Сэм опустился на его матрас. И тишина. Одна тишина. Дин даже не понимал, рядом ли Сэм, если бы не тихий звук дыхания брата в паре дюймов от себя. Сэм сидел рядом с ним, но был недосягаем. Так близко, что можно было бы дотронуться, — но Дин не мог двинуться, не мог преодолеть эти дюймы. Дин теперь мог только слушать то, что Сэм скажет, но брат молчал. Тишина была такой оглушительно давящей, что Дину казалось, — у него голова от этого давления лопнет. Ничего не происходило. Ничего кроме темноты и молчания, не происходило бесконечные двадцать восемь ударов его сердца. Двадцать восемь ударов сердца, — а потом стук в дверь. Сначала Сэм даже не отреагировал. Дин забеспокоился, — вдруг с братом что-то не так? Не заснул же он там, не может такого быть. В дверь постучали ещё раз, настойчивей прежнего, — и Сэм вздохнул. При этом звуке, служившем доказательством того, что Сэм в порядке, — или хотя бы просто функционирует, — внутри Дина что-то отпустило. Сэм встал. И распрямившийся без его веса матрас внезапно показался Дину неудобным, неправильным. Впрочем, Дину неправильным казалось сейчас всё, потому что там за дверью, точно стоял не Бобби. Дин был в этом уверен, — Бобби не мог приехать так быстро, ему ещё часа три до них добираться. Так что был только один вариант, — кто за дверью. Хотя, впрочем, вариантов было два, но Дин практически не сомневался в том, что это не горничная. Так что, услышав после звука открывшейся двери голос Руби, Дин не удивился. Его, правда, удивило то, как быстро она здесь появилась. Была где-то поблизости? И что это значит, — она следит за ними, что ли? Или Сэм просто знал, что она неподалеку? — Что случилось, Сэм? Что это за приказы, с чего ты мне велишь ехать в эти ебеня? Ведь знаешь прекрасно, что я... — Входи, Руби. — Что тут у тебя? — Входи, — голос Сэма стал резче. К удивлению Дина, Руби послушалась. Звук шагов и закрывающейся двери, а через миг — испуганный вдох. — Сэм? — Охота пошла не по плану. Шаги приблизились к его кровати. Не шаги Сэма. — Не по плану? Но Сэм... Дин, он же... — Это была ведьма, — Сэм оборвал её прежде, чем она закончила фразу. — Мы охотились в лесу на ведьму. Она… не знаю, что именно случилось. Когда я его нашёл, ведьмы там уже не было. Я опоздал. На последнем слоге голос у Сэма сорвался в придушенный всхлип, — брат не смог сдержаться. Дин услышал, как шаги Руби быстро удалились от его кровати. — Ох, Сэм. Дин и не знал до этого момента, что объятие можно услышать. Сейчас ему даже видеть не нужно было, — он на слух понимал, что Руби подошла к Сэму, а затем — по шороху одежды, по звукам рук, хватающих что-то, по приглушенному чем-то (наверное, плечом Руби, к которому Сэму пришлось как следует наклониться) плачу Сэма, — и остальное. Сама мысль о том, что всё это происходит лишь в паре футов от него, разозлила Дина до остервенения, до безудержно колотящегося сердца, — если бы он сейчас способен был на такое, а не находился под парализующим заклятьем. Не Руби должна была утешать Сэма. Пока Дин рядом с братом, ей тут делать нечего, её и быть-то тут, рядом с Сэмом, не должно. Не говоря уж о её манипуляциях и о том, что она опять может дать ему свою отраву, раз Сэм сейчас так уязвим. Вообще заботиться о Сэме не её дело. Не сейчас, не когда-то ещё. Это дело Дина, и он будет его делать, как бы они с братом не отдалялись друг от друга. Это только Диново дело, больше ничьё. Особенно — не её. Вот только ничего поделать с тем, что Руби заняла место, принадлежащее по праву Дину, он сейчас не мог. Мог лишь ждать, когда они отойдут друг от друга. Руби задала Сэму вопрос, — и это был тот вопрос, который Дин задавал самому себе. — И что теперь, Сэм? — Не знаю. Я вызвонил Бобби, он будет через несколько часов. И я... Бобби знает, что делать. Последующие слова Руби Дина удивили. Он ждал, что та станет возражать и уговаривать Сэма начать что-то делать до приезда Бобби, уговаривать взять всё в свои руки. Но вместо того она согласилась. — Правильно. — Его не будет ещё несколько часов. — Я побуду тут. Сэм неловко кашлянул. — Гхм... Спасибо. — Не стоит. Иди-ка лучше прими душ. — Что? Хороший вопрос. Руби решила, что, поутешав Сэма, теперь можно его и раздеть? Дин даже мысленно представлять себе такое не хотел. — Ты промок. Твоя одежда мокрая и грязная, Сэм, и от тебя несёт рвотой. А если ты ещё и пневмонию сейчас подхватишь, никому легче от такого не станет. Прими душ, надень сухое. Это займёт у тебя минут десять, Сэм, не так и много времени. Минута тишины, а потом Сэм вздохнул и сказал: — Ты права. Дин был, конечно, согласен с тем, что Сэм должен о себе позаботиться, — но ненавидел то, что брат делает это по настоянию Руби. Он прислушивался и звуки без труда идентифицировались им, даже вслепую: вот Сэм вжикнул молнией своей сумки, вот шуршит одежда — это Сэм ищет себе чистое... — Я всего на несколько минут. — Буду ждать здесь. Дин услышал, как дверь в ванную комнату закрылась, и через секунду там полилась вода. Сэм пошел мыться. Интересно, чем сейчас Руби займётся? Долго ждать ответа Дину не пришлось. Едва в ванной включили воду, Руби направилась к его кровати. Дин услышал её приближающиеся шаги, потом она остановилась совсем рядом, возле его головы. И внезапно Дин ощутил на своём лице её пальцы. Он хотел бы отдёрнуться, — но не мог шевельнуть ни единым мускулом. Какого?.. Его веки грубо раскрыли. Темнота сменилась светом так внезапно, что он ослеп. Мозг суматошно потребовал от век замигать, но те, конечно, не выполнили приказ. После первого мига слепящей яркости комната вновь стала проясняться у него перед глазами: грязный потолок над ним, уродливые обои с цветочным принтом на стене напротив, телевизор, видимый самым краем глаза. И лицо Руби прямо перед ним, слишком близко, чтобы это было терпимо. Она смотрела на него несколько долгих секунд, и Дин стал уже подумывать — к чему бы это? Вряд ли Руби внезапно захотелось сентиментально попрощаться с ним тет-а-тет; если уж на то пошло, его уход должен был сильно её обрадовать. И тут Руби вдруг улыбнулась хитренько, склонив голову набок. — Ведьмины штучки такие сучьи, а? — смешок сорвался у неё с губ. Она провела пальцем по лицу Дина, и его тошнота усилилась. — Похоже, на этот раз ты вытянул короткую спичку, придурок. Но не беспокойся, о Сэмми я сама позабочусь, пока ты... недееспособен. Она погладила Дина по щеке, а потом осторожненько снова опустила ему веки, но не до конца, — оставила щель, через которую Дину было видно большую часть окружающего. Ещё раз потрепав его по щеке, она сделала шаг назад от кровати. Вода в ванной комнате перестала шуметь. — На твоём месте, Дин, я бы сейчас за братом внимательно последила. Много интересного сможешь узнать. Дина словно кулаком в живот ударили. Руби знала, что он жив. Она знала, — и ни слова об этом Сэму не сказала.