Маг-Тех

В третий блок рано утром я влетел на мотаке. Бессовестное чудо Тунцовых мастеров с треском, но завелось от энергонного блока, который я случайно обнаружил в подвале своего дома. Так как дворники сами были из тех далеких краев, мало понимали по—нашему, да и вообще людьми были не очень приятными в диалогах, присвоить общественное имущество труда не составило. Я пообещал себе, что верну его – когда отпадет необходимость. Отправив сообщение на инфоканал Своры о том, что их вожак на месте, я закурил и принялся от скуки осматривать пилотный аппарат. Мои вчерашние догадки оказались полной правдой – передняя пневмоподушка сильно травила энергонный газ, задняя люфтила, датчик преобразователя бешено метал стрелкой из стороны в сторону, а сам мотак то и дело пытался перевернуться при наборе высоты. Когда перелетал забор Завода, создалось ощущение, что прыткая и непослушная лошадка встанет на дыбы, скинет своего хозяина и падет навзничь, громко заржав напоследок. Но какой бы я был хозяин, если бы не справился со своей кобылкой? То-то же. Я закатил мотак в коробку, присел, расстегнул поясную сумку, повешенную через мое плечо, и начал рыться в мелочи, зажигалках, всяких сувенирах-безделушках и крошках табака, высыпавшихся из сигарет. Наскрести на сегодняшний день мне удалось около 50 ильдов – помимо четырех на наше общее сегодняшнее дело, хватило бы на неплохой обед и пару пачек курева. Однако понимание того, что транспортное средство сожрет почти все финансы, заставило меня зло выдохнуть и пока забыть о роскошном проведении досуга. Искать запчасти у Самопалов и Чернышей на такую редкость, как мотак – дело серьезное, поэтому каждый ильд должен быть на счету. К тому же, нарваться опять на какую-нибудь дрянь, как выяснилось, риск имелся, так что о табаке и обеде в кафе-ресторанах центра Торца можно было забыть. Мои размышления о плановом распределении бюджета прервал гогот со стороны забора. Отчасти я понимал уже, что идет Свора, но правила заставили меня притихнуть еще сильнее, вжаться в стену и выглянуть в окно. Вскоре замелькали головы и лица – белобрысая, две одинаковых с разными прическами, бледное и длинноволосое, с горшочной прической и коротко выбритое. Свора была на месте в полном сборе, заставила успокоиться и произнести: — Кто таков? — Твоя родня без чужаков! – грянул хором неизменный пароль. Судя по сосредоточенному лицу Тунца, местность, к тому же, проверялась в реальном времени. Ватага влезла в коробку. Валерьяныч скинул свой походный рюкзак и принялся доставать еду и напитки, Белый со Шлепком, как обычно, начали обустраивать кухню, Гномы сразу же с диким визгом побежали рассматривать мотак, а Тунец разложил, улыбнулся и тотчас свернул голограмму: — Все чисто! Пока кухарки возились с завтраком, мы принялись считать финансы: 24 ильда насобирали сразу, все скинулись ровно по 5 – оставшуюся сдачу спланировали отдать Чернышу в качестве комиссии, компенсации, задабривания и просто по доброте душевной. Валерьяныч лениво пояснил, что оно ни к чему, но спорить не стал – спорить он или не любил, или не умел. Завтрак в составе сливочного йогурта, кусков свежего хлеба и чая из манок-травы был съеден молча. Отвар в совокупности с знойным воздухом заставлял еще сильнее предаваться расслаблению, манок-трава действовала как массаж – только для желудка и мозга. Громкое перемалывание пищи сопровождалось обдумыванием дальнейших планов действий. Наконец, за последующим перекуром после еды, Шлепок сказал: — Тот торч обитает у границ Прияшек, почти у самого КПП. Идти не слишком далеко, даже не нарвемся ни на кого лишнего. — Хоть это радует. Не нравиться мне вообще соваться в Прияшки, — поежившись, сказал Тунец, — надо будет еще понять, как пронести товар через Полисов. — Не беспокойся, — бесчувственно сказал Валерьяныч, — У меня на магокорректоры есть рецепт, на всякий случай. Хотя я уверен, что они даже искать ничего не будут. — Ага, как же, — затараторили наперебой Гномы, — Полезли 7 малолеток через границу – и вопросов ни у кого не возникнет. Чего уж там, гулять собрались, да, в своем районе скучно же – надо идти в Прияшки, к нарикам, еще и с непонятным кулем в рюкзаке. — Все, хорош, Гном, — сказал я. – Будем надеяться, что все пройдет гладко. Если нет, то схему знаем. Каждый район Торца, ввиду густонаселенности, размеров и исторической традиции, окружен забором с несколькими пропускными пунктами по периметру. История учила нас тому, что сделано это было ввиду скачка развития человечества после открытия маг-технологий и неспокойных времен Реформации. Маг-техи превратились в само собой разумеющееся, а времена устаканились и обленились. Потому долгом каждого простого плебея было думать, что заборы и Полисы по его длине расставлены злорадства ради: отнять Самопал, докопаться до содержимого ручной клади, создавать пробки на перекрестках и по-всякому другому досаждать населению Объединенных Сил. Наша схема прохода, если было необходимо перебраться в другой район с запасом немного нелегального за спинами, была проста и гениальна, как пробка – груз равномерно распределялся вместе со всяким съедобным, так как Кодексом запрещалось сканировать еду контрольными маг-техами. Классического досмотра мы также не боялись ввиду нашего возраста и общим видом Своры – в основном, мы просто одевались в школьную форму и придумывали разные отговорки: один раз мы отправились на экскурсию, в другой – в библиотеку, так как в нашей не было нужных изданий для подготовки к семинарии, в третий раз ходили в Академию, чтобы узнать ее получше и понять, насколько важна роль Маг-Техников в наше время. Иногда одевались по ситуации – на пляж, в кино, на прогулку в парке с палатками. В случае провала нашего прикрытия, двое, у которых за собой ничего не было, оставались, остальные – разбегались. Эти двое всегда были я и Валерьяныч – в теории звучало так, что никто из Полисов в здравом уме не станет у нас ничего допытывать ввиду несносного языка первого и абсолютного спокойствия и фрустрации второго. На практике же нам не доводилось попадаться, да и, честно, не особо—то и хотелось. Хотя, с другой стороны, какому Полису хочется копаться в хабаре малолетки, чтобы обнаружить в вакуумном расширителе залежавшиеся пирожки или лимонное молоко не первой свежести? Поэтому я с полной уверенностью заявил: — Все будет нормально. Главное – не ссать. Мы переоделись в школьную форму и убрали следы нашего присутствия. Гномы жалобно вздохнули, когда я укатил мотак в тоннель, но мой взгляд, да и их внутреннее понимание заставило понять, что с Тунцовой самопальщиной в Прияшках нам делать нечего, не говоря о том, чтобы пытаться пройти с ней через Полисов. Всеми транспортными маг-техами без исключения имели право пользоваться только взрослые – нам разрешалось кататься на каких-нибудь скутерах, однако дело это было богатых и больных на всякое старье, в которое еще постоянно надо доливать то бензин, то масло, то литры еще непонятно каких веществ и жидкостей. До Черныша мы дошли без приключений. Валерьяныч взял деньги, без чувств и эмоций посмотрел на всех, потребовал пожелать удачи и скрылся в темноте переулка. Дома в Западном районе представляли собой колодцы из бесконечно возвышавшихся многоэтажек, двором обозначалась улица, в 10-15 таких домов с каждой стороны. Черныши обитали обычно в складских дворах или в таких жилых, только или в заброшенных, или в подвалах. Заброшенные дома почти сразу же восстанавливали, поэтому подвальная сырость, крысы, насморк и грязная одежда стали для контрабандистов спальных районов привычной рабочей обстановкой. Теснота подвалов заполнялась черными товарами, поэтому не только конспирации ради Валерьяныч пошел к торговцу один – к тому же, точное местоположение темного райского уголка знал лишь он сам; где на самом деле находилось обиталище Черныша, нам было невдомек. Валерьяныч как-то слишком быстро вернулся, но сразу же успокоил Свору, достав из кармана пакет с аптекарской колбой. — Вот, — сказал он, — как я и предупреждал, ни одного лишнего ильда не взял. Купим мороженое. Счастливые, серьезные и сытые мы дошли до КПП, ведущего в Прияшки. Колба с магокорректорами была запихана в расширитель Валерьяныча – мы решили не рисковать, раз у него был на такие препараты рецепт. Как сказал Валерьяныч, насколько позволяло место, там лежали еще какие-то склянки, о которых не помнил он сам, тетради со всякими рисунками, письменно-рисовательные принадлежности, блок «Столичных» и три буханки черствого хлеба – на случай, если спросят, условились сказать, что пойдем кормить местных водоплавающих птиц, сделаем их зарисовки и повесим на гимназической стенгазете. Гнусная ложь разила умилением – казалось, что с таким гениальным планом ни один Полис ничего не заподозрит. Прибыв на место, мы облегчительно ахнули – на страже стоял Гунс, мужик со двора Шлепка, полуседой, заросший и знаменитый по свидетельствам нашего брата Полис, который был сволочью для всех, но не для своих. Лишь заприметив в нашей компашке коротко побритую голову, одаренную широкой ухмылкой и здоровую ладонь, выражающую приветствие, Гунс, также широко улыбаясь, встал по стойке смирно и отдал честь. Как только мы подошли, он командирским басом сказал: — Здравия желаю, товарищи малявки! Прошу оповестить, куда направляетесь? — Здравия желаю, товарищ полисмейстер второго ранга! – четко, без запинки, оттараторил, Шлепок. – Докладываю, что направляемся в Северный район города Торец в составе 7 человек с целью организовать цветную экспозицию для гимназической стенгазеты путем использования устаревшей формы нанесения изображения при помощи красящих принадлежностей под названием рисование! – и громко выдохнул. — Ха—ха—ха! – громким басом рассмеялся Гунс. – Долго-то речь готовил? У, знаю я вас, шпану, — потрепал он Шлепка по его «ежику», — лишь бы Самопал какой-нибудь добыть. Придумали тут ученые ваши, а вам лишь бы играться. А ну колись, зачем в Северный поперлись? — Дядя Гунс, честно, мы уток рисовать пошли для стенгазеты. Вот, у Валерьяныча даже хлеб есть их кормить, — жалобно сказал Шлепок. Честно, его умению заговорить можно только удивляться. — Да ну? Ну-ка, волосатый, показывай. Валерьяныч без тени сомнения достал из рюкзака вакуумный расширитель – небольшой металлический тубус – начал его настраивать, но Гунс тут же отмахнулся и пробасил: — Э, ну его нахер ваши эти маги-технические штуки. — Вы точно не хотите посмотреть? – с вежливостью, которая вызвала у нас лишь страх, спросил Валерьяныч. – У меня там карандаши еще, тетрадь, листы… — Не—не—не. – отбасил Гунс. — Сейчас ты его откроешь, а мне три часа копаться, разбираться в ваших этих новомодных штуках. Чесслово, придумают же, вроде уже сколько воды утекло, а так и не привыкну. Ладно, иди, шпана. Чтобы не задерживались и не мотались мне – одни торчки там живут, вот что я скажу. И не дай бог, — погрозил он кулаком, — увижу вас с ними: мигом меры приму, да такие – вовек от позора не отмоетесь! — Поняли, дядя Гунс, спасибо! – сказали мы почти что хором и прошли через ограждение. — И чтобы через меня вернулись, и рисунок показали! – прогудел нам вслед Полис. – А то давно их не видел, порадуйте старика. — Хорошо, дядя Гунс, принесем! – прокричал Шлепок, а я, раздосадованный, думал о том, что нам придется все-таки малевать этих поганых птиц. Половина дела превратилась в треть, но Свора об этом не думала – она весело обсуждала, как лихо Шлепок смог разговорить Полиса, несмотря даже на то, что это был лояльный Гунс – обойти закон для пацанской компании было также делом чести, как насобирать коллекцию НИКС-овых маг-техов или пообсуждать девчонок. Шлепок, довольный и полностью польщенный вниманием к своей умелой персоне, шел, улыбаясь, и насвистывал мелодию. По пути к информатору мы заглянули в магазин, купили напитков, кто сколько мог, пару раз прятались на пустырях на перекур и обсуждали всякое – Гномы никак не могли оторваться от мотака и всячески расспрашивали меня про его строение, Белый объяснял Валерьянычу традиции кухонь различных краев Пентагона, сам Валерьяныч без капли интереса на лице ему поддакивал, а Тунец со Шлепком шли впереди колонны – один ее вел, другой изучал местность в своей голове. Прияшки по своему строению сильно отличались от нашего Запада – север был самой старой частью Торца, здесь располагался музей старого города, который настолько старый, что названия Торец он уже не запомнит никогда, и Отделение Комитета Здоровья, управляющее больницами, клиниками и исследовательскими центрами по всему городу. Жил наш информатор почти у границ Прияшек, поэтому топать было долго. Пересекая местную реку через мост, я сразу заприметил побережье с птицами, резвящимися в вечно теплой и вечноцветущей воде – место, откуда можно было выполнить вторую треть работы. Дома в Прияшках были под стать их жителям – грязные, маленькие и ущербные по сравнению с нашими монолитами халупы, на один или два этажа, с конусными крышами и обязательным круглым чердачным окном. Какие—то улицы были целиком и полностью оставлены или заселены отребьем, о чем нас благоверно предупреждали Шлепок с Тунцом и вели людной дорогой. Мы были здесь и раньше, но каждая вылазка в Прияшки была любой – ужасной, страшной, мерзкой – но отнюдь не приятной. Создавалось впечатление, что этот район существовал лишь только для того, чтобы показать остальному миру, насколько отвратительны бывают люди с их слабостями и зависимостями от маг-техов – хотелось приехать сюда на здоровенном таком самосвале и энергонными дробилками все снести к чертовой матери вместе с рекой, птицами, домами и торчками. Если будете когда-нибудь в Торце, никогда не заезжайте на Север – испортите лишь себе впечатление. Пройдя немного немало полчаса дороги, Шлепок завернул в заброшенную часть улицы и остановился перед очередным грязным одноэтажным бараком. Показав пальцем на дверь, он сказал: — Здесь. Валерьяныч, тащи таблетки. Вац, пойдешь со мной. Остальные – тусуйтесь здесь, долго не задержимся. — Уж постарайтесь, — сморщился Тунец. – Здесь воняет – ужас. Да еще всяких бомжей видимо—невидимо. — Не волнуйся, Тунец, ты их даже не заметишь с твоими-то щелями, — ухмыльнулся я. — Слышь… — Хватит, — прервал нас Белый, — время только тратите. Тащитесь уже к нему и возвращайтесь. — Лады, мы скоро. – закончил я, и вместе со Шлепком зашли в приоткрытую дверь. Вонь на улице, по сравнению с тем, что творилось внутри этого жилого помещения, была просто душистым запахом цветов по весне – смрадило так, будто коты всего Торца приходили подыхать исключительно в это здание. Боже мой, как в таком месте может жить человек вообще, ума не приложу! Мало того, как в Прияшках могут обитать будущие гимназисты Западного? Мне стало откровенно не по себе, представив наш класс вместе с грязными, невыносимо отдающими помоями и чем-то странным детьми, с дикими от ломки глазами. Однако, чуть погодя мне представилась возможность наблюдать это воочию. Постучав в дверь, которая от легкого пинка готова была развалиться на досточки, Шлепок сморщился и посмотрел на меня. Я взглядом пытался его спросить – а откуда он вообще может знать местных существ – но ответа не дождался: заскрипели засовы, застонали замки, дверь открылась и перед нами возникло непонятное чудище, с волосами цвета сала и такой же консистенции, в порванной майке, протертых джинсах и босое. На первый взгляд не сразу скажешь, к какому роду относится сие творение человеческой природы, непроглядная темень только усложняла восприятие, но прокуренный голос хрипло прервал в очередной раз поганые размышления: — Товар здесь? — Здесь. – ответил Шлепок. Зыркнув на меня, существо спросило: — А эт кто? — Со мной. Мое начальство. Проверенный. — Да? – подозрительно спросило существо и опять зыркнуло своим суетливым взглядом. – А предки, родственники в Полисах есть? — Слышь, мерзость, — не выдержал я. Отчасти понимал, что в гостях вести себя так невежливо не принято, но его расспросы с местной атмосферой доконали меня до чертей. – Не слишком много важности ради россказней о местной шпане? Кончай мозги полировать, а то сам тебе их отполирую, тебе же нужнее! — Хе-хе, — довольно улыбнулось существо, — Вижу, наш будешь. Только не знаешь ни хера. Заходите. Радушно предложив раздеться, существо, по виду напоминавшее что-то среднее между перваком Академии и старым бомжом времен Первых экспедиций, прошло в другую комнату и принесло два стакана с непонятной субстанцией. Вежливо отказавшись, мы присели на скамейку – единственную, пожалуй, вещь в доме относительно чистую и не грозящуюся развалиться при одном лишь дуновении. Торчок отнес стаканы обратно и, вернувшись, накинулся требованием: — Тащи сюда! — Вот, — достав из кармана из кармана колбу, при одном лишь виде которой глаза у наркомана как-то неестественно загорелись, сказал Шлепок, — Но сначала говори давай. — Слушайте, — сев в полуободранное кресло и безуспешно пытаясь скрыть волнение, сказал хозяин этого убогого строения, — Какие-то вы не слишком вежливые. Притащились в мой дом, грубите, дерзите, от гостинцев отказываетесь, суете свой нос, куда не просят, тащите за собой кучу таких же грубиянов, и еще требуете от меня что-то? Что мне мешает забрать свое и просто вас отсюда вышвырнуть? А еще лучше – закопать от глаз подальше, а? — Твоя тревога, — более уверено пробурчал я, — твое состояние, ребята, готовые перегрызть тебе горло, чуть что, и остатки твоей совести, если, конечно, они у тебя остались. — А мило ты грубишь, я посмотрю. Героя крутого строишь. Я тоже когда-то строил – и что в итоге? Сижу теперь на таблетках, потому что, видите ли, в героя поиграть решил. Да знаешь, что с тобой сделают, герой, мать тебя? Моя злоба от такого хамского ко мне поведения, помноженная на страх и отвращение, собиралась дать плоды. — Вот как раз поэтому, — решил снять напряжение Шлепок, — мы к тебе и пришли. Расскажи, что это за новые к нам лезут, и мы оставим тебя в покое с твоим заслуженным гостинцем. — Гостинцем… Заслуженным… О да, я его вам заслужу, уж точно, — с этими словами он достал абсолютно безымянную пачку, вытащил оттуда сигарету и закурил, трясущимися руками подпалив конец пальцевым имплантом. – Тусил я с этим опарышем когда-то давно. Все думал – раз у него батька крутой, то и сам рядом с ним таким стану, ага. Вон, импланты себе понаставили. Кто ж знал, что у меня отторжение пойдет? Чмырь этот все зарекался – помогу, помогу – только вот не помог нихера. Кормил меня этим старьем, говорил, легче станет. А мне все сильнее и сильнее хотелось, все больше и больше. Гложет изнутри, горю от нетерпения, импланты чешутся, соединения болят невыносимо. Не заметил, как гнить стал. А этот говнюк только деньги сосал, говорил – ничего, батя мой скоро тебе пришлет новое лекарство, он же у меня спец, не зря начальник над врачами. И так месяц, два. Потом пришел, говорит – прости, браток, но вид у тебя неважный, не нужен ты мне. И ушел, ублюдок. Все сделаю, лишь бы его угандошить. Слышь, малолетки. А давайте порежем его на ремни, а? Вам-то ниче не будет, а я и так человек пропащий. Чего стоит-то, а? Пришьем подонка, а? Он встал, медленно к нам приблизился. Каждое предложение из его уст все сильнее и сильнее переходило в отчаянный, хриплый крик. Сигарета давно выпала из его рук и потушилась где-то во мраке пола. Только в непосредственной близи я заметил, что кожа на шее у нарика давно расклеилась, открыв взору полуржавый горловой имплант. Мясо обильно гнило на соединениях и пульсировало при каждом новом вдохе. Ни один фильм ужасов Фонда Просвещения не отобразит тот кошмар, который я увидел воочию. Торчок кисло улыбнулся, судорожно протянул руку и продолжил: — Зовут его Яковом. Батя его – какая-то шишка в Комитете Здоровья. В последние дни он говорил, что переберется на запад, приметил там даже какое-то место. Я так понимаю, что вы оттуда. Ждите его, он заявится с салютом. Все, что должны знать, вы узнали. А теперь отдавайте мне гостинец и валите из моего дома к чертовой матери! Внезапно сверху что-то загрохотало, и пьяный голос заорал: — Эй, Марик. Какого хрена ты там орешь, сволочь? А ну быстро выгоняй эту шваль и неси мне выпить. Вырастил урода, твою мать! Марик посмотрел наверх, затем на нас и шикнул: — Живо, придурки! Шлепок поспешил отдать ему колбу, а я поспешил к выходу. Дождавшись своего друга, мы помчали прочь. У выходной двери Марик нас окрикнул и сказал полушепотом: — Если вы, малявки, хоть что-то обо мне вякните – капец вам. А если захотите Якова прикончить – дадите знать, а? — Обязательно, — проговорили мы со Шлепком и поспешили ретироваться. Свора встретила нас полными скучным ожиданием глазами. Встретившись с нашими, их глаза резко наполнились страхом и интересом. Все, кроме Валерянычевых – по понятным уже причинам. Перебив сразу же возможные вопросы, возгласы и требования, я сказал: — Все позже, валим отсюда. На речку рисовать, а потом на базу. Всю дорогу до реки я провел в себе. Я был дитем улиц и повидал за свою недолгую жизнь всякое, но с таким я встретился впервые. С живым трупом, не отдающим себе отчета ни в чем. Со зверьем, преследующим лишь свои цели, вытекающие из ложного чувства необходимости. С человеком, если можно его вообще так называть, лишенного человечности. Словами и видом показывающий, что границ для него нет. Я осознал, что лишь два типа людей живут по такому принципу – вожди государств и ублюдки. Вождей в своей жизни я не встречал, а ублюдка мне хватило с лихвой. Я не задавался вопросами, как мог этот так называемый Яков провернуть такое с Мариком, я не спрашивал себя, как быстро и что именно может сделать магокорректор первого поколения с человеком и почему в таком случае их вообще вводили в оборот. Единственный вопрос, который меня донимал – а ждет ли меня все это? К этому ли шел мой папаша неизвестной судьбы? К этому ли идет мой сосед сверху, постоянно пьяный и вещающий байки, как будто ПолитРадио? Об этом ли предупреждал нас Гунс? Об этом ли предупреждает нас Комитет Просвещения своими агитками и зазыванием в Академию? В таком случае, почему, несмотря на многочисленные предупреждающие знаки, на лице мира существует такой прыщ, как Прияшки? Зачем оно существует? Чтобы показать, что с тобой будет, если не слушаться старших? Или потому, что старшие сами заняты хрен пойми чем? Я не знал, что отвечать, честно говоря, мой куцый мозг не мог даже осмыслить половину вопросов в полной мере. Куцый мозг Громкого Вацлава Второго, грозы Запада, вождя Своры, столкнулся с необъяснимым, его испугался. Какой он после этого тогда вождь? Да еще ого-го какой! Мы знали наверняка, что Своре может угрожать опасность. Не легче ли выкинуть из головы мешающие действиям мысли и дать понять этим тварям, кто есть Свора? Что мы не просто кучка гимназистов, мы не какая-то там малолетняя шпана, мы – семья, готовая постоять за каждого ее члена и за свое имя. За свою идею, в конце концов. Лишившись однажды без нашего на то согласия родных, мы не дадим каким-то там обстоятельствам дать себя в обиду. Пускай пойдут нахер с угрозами нашему благополучию! Меня остановил совершенно внезапный и абсолютно для него неестественный крик Валерьяныча: — Вац! Что с тобой? Не мешай! Все притихли. Даже сам Валерьяныч не ожидал от себя такого, но и виду не подал, а продолжать малевать искусство. К тому времени, как я погружался в свои мысли все сильнее и сильнее, мы уже пришли на пляж и рисовали птиц. Я заметил только сейчас, что вместо того, чтобы старательно вырисовывать крылышки и лапки, я кидал в эти крылышки сначала карандаши, а потом и камни. Видимо, даже такую невозмутимость, как Валерьяныч, выбешивала беспричинная агрессия к животным. Я прекратил, тихо уткнул подбородок в коленки и стал просто пялить в речную гладь, периодически нарушаемую волнами, игрой уток и проплывающими вдоль легкого, унылого течения кувшинками. Перед подходом к КПП Тунец грустно вздохнул – свою реакцию пояснил отсутствием дяди Гунса, и как следствие, абсолютной бесполезностью наших художеств. На страже стоял никому не знакомый Полис – увидев карточки прохода, он молча пробил их и показал в сторону выхода. Выкидывать рисунки не стали – решили повесить на стенах коробки и щелкнуть как-нибудь на фотограмм, отправить потом дяде Гунсу, просил же все-таки. Закупив по дороге еды, приготовив ее, потрапезничав и разложившись на базе в сладком, сигаретном дыму, Свора предвкушала серьезный разговор. И как ее предводитель, я медленно, но верно его начал: — Слушайте. Может быть беде. Тот чувак вообще не в адеквате. Сказал, что тот новенький тип и его компашка с ним такое сделала. — А чего ты вообще ожидал от Прияшек? – спросил Гном. – Место гиблое само по себе… — Мне вот интересно, — спросил Тунец, — каким образом типы оттуда могут к нам перебираться? Они же там все конченные… — Отец у него какой-то богач, — ответил я, — видимо, сынку ни в чем не отказывает. Он имплантирован, вроде как его дружки тоже. Хрен знает, какие маг-техи у них вообще имеются, с этого дня таскайте с собой средства обороны. Типы могут заявиться в любой момент, даже сюда. Нам нужно прожить 6 дней до начала учебы – там уже будем играть на своем поле. Пока мы ничего не знаем, кроме как главный у них Яков и что они опасные, раз могут сторчать своего же. — Ты стал какой-то серьезный, Вац, — с чувством поддержки и заботы сказал Белый, — может, съел чего-то не то? — Он задумался, — равнодушно, как обычно, озвучил Валерьяныч факт, который и без него был всем известен. – О нашей судьбе, о нашем будущем. О том, о чем думать нам запрещено клятвой. — Да чего ты несешь, дурень? – зло спросил я. – Видел бы ты этого Марика. Я не стану спрашивать тебя, Шлепок, откуда ты его вообще знаешь, но ты, таблеточник, даже не смей мне предъявлять за клятву! Ты сам почти что там, там, где я побывал. — Как я не смею предъявлять тебе, так и ты не смей осуждать моих маму и папу. – без доли угрозы сказал Валерьяныч. – Ты в смятении, как и все мы. Я сам не знаю, чего думать и что делать. Твой план звучит неплохо до поры, до времени, но что будет, если они переиграют нас, как ты сказал, на нашем поле? — Не знаю… Я нихера не знаю… — Нельзя тебе, Вац, отчаиваться, — произнес Гномик после долгой паузы, — Мы есть Свора и свое не отдадим. — Верно, — с трибуны сказал Тунец, — мы все вместе и всегда заодно. Пусть только сунутся – оборону мы им уж точно устроим! — Отфаршируем их на месте! – прокричал весело Белый. — Покажем, кто мы такие! – хором пропищали Гномы. — Вац! Ты – наш, а мы – твои! – сказал Шлепок. – Никуда мы от тебя не денемся, как и ты от нас. Придумаем, че с ними делать, а пока сидим тихо. Пошли лучше твой мотак посмотрим. — Пошли, — радостно отмахнувшись, ответил я. Я выкатил мотак на всеобщее обозрение и уже с гордостью рассказывал и показывал, чем он крут, а чем плох. Наблюдая за тем, как Свора вносит свою лепту в произведение Самопального искусства, я предавался надеждой. Надеждой, что все останется на своих местах.